Глава 24. Страх?

Зима незаметно сменила осень. Девушки сменили лёгкие гольфы на плотные тёплые колготки, осенние мантии — на зимние, с подкладкой из мягкой шерсти. По коридорам стало тише — звук шагов приглушался коврами, которые эльфы достали из хранилищ, чтобы сохранить тепло. В каминах теперь горел не только уют, но и необходимость: сквозняки бродили по замку, как привидения. Окна покрылись морозными узорами, Хогвартс будто стал одним большим снежным шаром, внутри которого всё замедлялось. На территории уже лежал снег, укрывший клумбы и траву тонким, сверкающим одеялом. Лес казался ещё темнее, а озеро — замершим, будто хранило под собой тайны, не желая делиться ими до самой весны. В Большом зале над столами теперь парили не листья, а снежинки, которые не таяли, даже если падали на ладонь. Зима в Хогвартсе была особенной — холодной, но волшебной. Между девочками по-прежнему сохранялись тёплые отношения. Они почти не прибегали к рунической магии — больше из осторожности, чем из страха: никто не хотел, чтобы что-то пошло не так. Компания слизеринцев, которую, как считала Элиза, хотя её подруги были иного мнения, возглавлял Том Реддл, сменила едкие смешки в её сторону на вежливую милость. И, что удивительно, Элизе это не слишком понравилось. В этом жесте было что-то намеренное, как будто продуманное до мелочей, — и потому настораживающее. В Выручай комнату она теперь заходила редко — только по воскресеньям и только по утрам, когда в коридорах ещё стояла тишина. Пару раз в ноябре, когда за окнами уже лежал снег, Элиза сталкивалась с Томом у гобелена с троллем на восьмом этаже: один раз он выходил, другой — заходил. Каждый раз они молча кивали друг другу. Ни слов, ни вопросов. Их общение, казалось, окончательно сошло на нет. Мэри всё ещё общалась с Рабастаном, но в последнее время ей начало казаться, что Лестрейндж теряет к ней интерес. Возможно, дело было лишь во взглядах её подруг. Но Мэри не унывала — ей было куда важнее провести вечер в спальне, делясь с подругами секретами и смехом под шуршание огня в камине. На совместных занятиях со Слизерином Элиза почти всегда оказывалась за одним столом с Томом Реддлом. Несмотря на редкие, неприятные разговоры между ними, в их общении оставалась явная недосказанность. Том вёл себя учтиво, даже подчеркнуто вежливо — особенно на зельеварении у профессора Слизнорта. Иногда он всё же позволял себе бросить в её сторону колкую фразу — но Элизу это больше не задевало. Со временем она привыкла. Иногда, когда Том молча записывал что-то за профессорами, Элиза украдкой наблюдала за ним. Её взгляд будто сам собой скользил к его рукам — длинным, ловким пальцам, крепко обхватывающим перо. Он писал быстро, уверенно, почти не исправляя, а чёрнила ложились на пергамент как по волшебству — ровно, точно, без единого клякса. Ей было трудно не смотреть на него. В профиле его лицо казалось резким, почти вырезанным из мрамора — высокая скула, чётко очерченная линия подбородка, тонкие, сдержанные губы. В тусклом свете хогвартских ламп его кожа выглядела бледной, почти прозрачной, как у статуэтки. Глаза — холодные, проницательные — редко задерживались на ком-то долго, но когда он мельком глядел в её сторону, Элизе приходилось опускать взгляд, чтобы не выдать себя. Она наблюдала за ним будто бы мимоходом, будто бы просто задумалась. Но на самом деле она пыталась прочитать на его лице хоть какую-то эмоцию, трещину, слабину. Он всегда был собран, спокоен, отстранён. Даже когда говорил что-то острое, лицо его почти не менялось. Но в эти редкие моменты, когда он смотрел на неё в ожидании её ответа — как бы между делом, — Элизе казалось, что в его взгляде теплеет что-то неуловимое. И она не могла не признать — внешне он ей нравился. Не той обычной, школьной симпатией, а чем-то тревожным, непрошеным. Он был красивым, да — по-своему, не как остальные мальчишки, не грубоватой юношеской красотой, а выточенной, опасной, почти взрослой. И в этом было что-то… не то чтобы пугающее — скорее сбивающее с толку. Она никому об этом не говорила. Даже Мэри. Особенно Мэри. Иногда Элизе хотелось не просто смотреть на него — ей хотелось влезть в его голову, разобрать всё по полочкам, понять, сколько же он на самом деле знает. В Томе было что-то пугающе глубокое. Знания, которых не преподавали в Хогвартсе. Взгляд, как будто он жил уже не одну жизнь. Она понимала: ему всё это — легко. Учёба, зелья, сложные темы по защите от тёмных искусств. Но главное — он знал больше, чем показывал. И это восхищало её ничуть не меньше, чем его внешность. Он был красив — безупречно, с той сдержанной, холодной притягательностью, что редко даётся в юном возрасте. Но именно ум — острый, точно натянутый, как лезвие ножа — притягивал её сильнее всего. Однажды, на зельях, когда они в очередной раз оказались за одним столом, Элиза всё-таки не удержалась. Подождав, пока профессор Слизнорт отвлечётся, она, не поднимая головы, тихо спросила: — А ты что ищешь в Выручай-комнате? Он поднял глаза — медленно, без резких движений, — и посмотрел на неё так, будто она переступила какую-то невидимую черту. Ответа не последовало. Только молчание и тонкая, почти незаметная складка между бровей. Элиза тоже нахмурилась. — Но от меня ты требовал ответов, — бросила она, уже громче. — Очень интересно. Тогда он отвёл взгляд. И больше они не разговаривали до конца на том занятии. И всё же, даже спустя несколько дней, она ловила себя на мысли: что он там ищет? И почему так разозлился, когда она это заметила? На зельеварении, где профессор Слизнорт не упускал возможности вслух отметить успехи Тома, они почти всегда сидели вместе. Однажды в октябре они работали каждый над своим зельем, почти не разговаривая, но всё равно то и дело сталкивались — особенно, когда одновременно тянулись к одним и тем же ингредиентам. В такие моменты их руки случайно касались — легко, мимолётно, но этого было достаточно, чтобы Элизу будто прошибало током. Кожа вспыхивала, сердце сбивалось с ритма, и она тут же отдёргивала пальцы, как обжёгшись. Сама себе она это объясняла чем угодно: нервами, досадным совпадением. Но каждый раз — с одинаковым эффектом. И несмотря на то, что компания Тома перестала насмехаться над ней, Элизе всё равно было не по себе. Не сам Том — его окружение. Эти мальчики вели себя так, будто Хогвартс принадлежал им по праву рождения и амбиций. Надменные, холодные, с постоянными оценивающими взглядами. Улыбались редко — и чаще глазами, чем губами. Снисходительно, будто знали что-то, чего не знали остальные. Слишком высокого мнения о себе. И ей это не нравилось. Тем не менее, она всё чаще ловила себя на мыслях, которые старалась не развивать. Какой бы могла быть дружба с Томом Реддлом? Не с тем, кого видели остальные, а с тем, кого она чувствовала между строк. Она представляла: спокойные разговоры в Выручай-комнате, где время будто замирает, и можно говорить без спешки — о забытых школах магии, о древних практиках, о вещах, которые волнуют только тех, кто ищет больше, чем просто хорошие оценки. Он делится с ней своими мыслями — редко, но искренне. А она рассказывает ему о рунах, о снах, в которых всё будто имеет скрытый смысл. И между ними, почти невидимой золотистой нитью, рождается та самая хрупкая, редкая, почти волшебная дружба — тихая, как дыхание в библиотеке, глубокая, как чары, забытые веками, и особенная, как то, что могло бы случиться, но, возможно, не случится никогда. Но это были лишь фантазии Элизы. На деле Том по-прежнему оставался закрытым, равнодушным, редко язвительным. Он почти никогда не смотрел на неё дольше нескольких секунд. Его внимание было ускользающим — то ли случайным, то ли преднамеренно сдержанным. А всё, что связывало их в реальности — это пара общих занятий, редкие прикосновения рук за банками с ингредиентами и короткие взгляды, в которых каждый видел что-то своё. Фантазии были мягче. Там он был ближе. Там он слушал. И между ними, как будто образовывается хрупкая дружба. Она видела это так отчётливо, что казалось — достаточно протянуть руку, и всё станет реальностью. Внутренние образы становились почти осязаемыми: вот он говорит тихо, склоняясь ближе, вот он слушает её, по-настоящему. Без насмешки. Без маски. И ей казалось, что в этом была бы правда. Но каждый раз, поймав себя на этом, она резко возвращала мысли обратно — к подругам, к учёбе, к тайным записям по яснознанию. Она заставляла себя не думать. Но фантазии не уходили. Они жили в ней. Мягко. Настойчиво. И от этого хотелось ругать себя — и одновременно сохранить каждую деталь. На крайней учебной неделе перед Рождеством, в пятницу, когда все подруги, кроме Марты, уже покинули Хогвартс на праздничные каникулы, Элиза осталась в замке. В спальне было тихо, холодновато, и непривычно пусто. Эта тишина одновременно успокаивала и вызывала тоскливое чувство. Ей было скучно, но больше — одиноко. Она понимала, что могла бы быть сейчас с семьёй. Сидеть у камина, горделиво рассказывать папе о своих успехах, спорить с ним о теориях трансфигурации, слушать, как мама смеётся над её пересказами хогвартских сплетен... Но этот дом, полный смеха, запахов, уютных ссор и примирений — сгорел. Вместе с ним ушло многое, что Элиза не успела сказать. Не успела прожить. Иногда ей казалось, что в пепле осталась не только та жизнь, но и часть её самой. Теперь у неё была только тишина. И Хогвартс. В начале декабря, когда холод начал пробираться даже сквозь заклинания обогрева, Элиза всё чаще оставалась в библиотеке допоздна. Её внимание привлекла одна из толстых книг по защите от тёмных искусств, где говорилось о различных существах волшебного мира. Особенно её зацепила глава о дементорах — омерзительных стражах Азкабана, питающихся страхами и лишающих людей всякой радости. Но больше всего её поразило не само описание дементоров, а заклинание, которое им противостоит — Expecto Patronum. Патронус. Свет, исходящий изнутри мага. Защита, рождённая из самого сильного счастливого воспоминания. И у каждого — свой, неповторимый. Элиза не могла оторваться от этих строк. Её завораживала сама мысль: в каждом человеке есть нечто настолько сильное и светлое, что оно способно отогнать даже саму Тьму. С тех пор она пробовала — несколько раз. Пряталась в пустой аудитории или стояла одна у окна башни с палочкой в руке, шептала: Expecto Patronum… Но ничего не выходило. Сначала она злилась. Потом расстраивалась. Потом поняла: скорее всего, у неё просто нет достаточно сильного воспоминания. Или оно есть — но слишком глубоко запрятано. Или слишком хрупкое, чтобы стать щитом. И всё же она не прекращала думать об этом заклинании. Потому что где-то глубоко внутри ей очень хотелось верить, что её свет — всё ещё с ней. Даже если пока он не отзывается. На последней учебной неделе перед Рождеством, в пятницу, когда все подруги, кроме Марты, уже покинули Хогвартс на праздничные каникулы, Элиза осталась в замке. В спальне было тихо, прохладно и непривычно пусто. Эта тишина одновременно успокаивала и вызывала тоскливое чувство. Ей было скучно, но ещё больше — одиноко. Она понимала, что могла бы быть сейчас с семьёй. Сидеть у камина, горделиво рассказывать отцу о своих успехах, спорить с ним о теориях трансфигурации, слушать, как мама смеётся над её пересказами хогвартских сплетен… Но тот дом, полный смеха, запахов, уютных ссор и примирений, — сгорел. Вместе с ним исчезло многое из того, что она не успела сказать. Не успела прожить. Лежа на кровати, Элиза уныло вглядывалась в потолок, пытаясь придумать, чем заняться. Ответа не приходило. Она закрыла глаза, прислушалась к себе — тишина. Тогда встала и начала ходить по комнате, рассматривая потолок, будто надеясь, что тот, усыпанный зачарованными звёздами, подскажет решение. — Как же скучно! — села она обратно на кровать, надув губы. Мира спала, абсолютно игнорируя свою хозяйку. — Мира-а, — протянула Элиза с явным недовольством, но кошка даже ухом не повела. — В Хогвартсе как будто ни одной живой души! — пробурчала девушка и вдруг осеклась. — Ни одной живой души?.. — она резко вскинула голову. — Точно! Вскочив, она просияла. — Раз живые не могут составить мне компанию, то я пойду донимать мёртвых! Призраки! Но энтузиазм тут же поугас. Она вспомнила, что у призраков тоже свой характер. С Почти Безголовым Ником она так и не нашла общий язык. С призраком Слизерина — тем более, это было попросту опасно. Пивз вообще вместо разговоров предпочитал проказы и хаос. Кто же остаётся? — Призрак башни Когтеврана?.. — пробормотала Элиза. — Елена Когтевран? Она почти ничего о ней не знала, и именно это возбуждало любопытство. В голове всплыли обрывки рассказов Джоан, которые та с энтузиазмом пересказывала на втором курсе после какого-то школьного экскурса в историю основателей. Елена, дочь самой Ровены Когтевран. Прекрасная, замкнутая, гордая. Исчезла с диадемой своей матери — той самой диадемой, "дающей мудрость сверх меры". Позже погибла при странных и мрачных обстоятельствах. Бродит по Хогвартсу, почти не разговаривает, появляется редко. Кто-то говорил, что она будто бы связана с башней Когтеврана, с самой верхней точкой, где студенты бывать не могут. А ещё её часто замечали в залах, где хранят старые свитки — в библиотеке, в закоулках, куда редко кто заходит. Как будто ей было что-то нужно… или кто-то. Элиза задумчиво потерла подбородок. Было в этом что-то притягательное. — Вот кто мне нужен. Не просто призрак, а загадка, — шепнула она себе и встала. Элиза сняла белую рубашку с галстуком и надела тёплый синий вязаный свитер, поправила прическу. До ужина ещё оставалось полно времени, и скука начинала давить всё сильнее. Она вышла из спальни и пошла бродить по замку. В коридорах ещё слышался гул голосов и шагов — но студентов было всё меньше: большинство уже покинули Хогвартс на рождественские каникулы. Замок казался одновременно знакомым и чужим — просторным, но пустеющим. Элиза искала призрака Елену Когтевран, но не могла её найти. Её шаги эхом отдавались по каменным стенам, а вопросы всё накапливались. Решив сменить тактику, она направилась вниз — на пятый этаж, где, как она надеялась, можно было встретить Почти Безголового Ника. Но на лестнице её поджидал Пивз — тот самый озорной и неуловимый призрак. — Пивз! — позвала Элиза, стараясь не показать удивления. — Ты не видел Елену Когтевран? Где она могла бы сейчас прятаться? Пивз хихикнул, крутанулся в воздухе и выпалил что-то невнятное, прежде чем исчезнуть в стене. Но Элиза не растерялась — она решила попытать удачу и дальше. Призраки — единственные, кто мог знать больше всех в этом пустеющем замке. Элиза направлялась вниз по лестнице на пятый этаж, когда перед ней вдруг появился Пивз — летающий, хихикающий призрак, который, казалось, всегда был на грани шалости и провокации. — Эй, Элиза! — прокричал он, кружась вокруг неё. — Ищешь кого-то? Или просто решила устроить себе экскурсию по пустому замку? — Пивз, — строго начала она, пытаясь сохранить серьёзный тон, — ты не видел Елену Когтевран? Где она сейчас? — Ооо, Елена? — с издёвкой протянул Пивз и притворно оглянулся вокруг. — Может, прячется в шкафу с пауками? Или закопалась в пыльных свитках в библиотеке? Ахах! Или, может, в башне на крыше устраивает чаепитие с совами! Он взмыл повыше, делая пару кувырков и выпуская тонкие шлейфы дыма. — А ты точно хочешь её найти? — продолжал он, улыбаясь во все свои призрачные зубы. — Ведь Елена — не самый гостеприимный призрак. Лучше поищи что-нибудь повеселее — например, меня! — Хватит! — фыркнула Элиза, улыбаясь в ответ, несмотря на его насмешки. — Если увидишь Елену — скажи ей, что я ищу. — Обязательно! — заверил Пивз, прежде чем исчезнуть, оставляя за собой едва слышимый хихик. Элиза поднялась обратно на седьмой этаж, чтобы заглянуть в гостиную Гриффиндора. Она увидела портрет Полной Дамы — призрак в пышном платье с невозмутимым видом. — Простите, — начала Элиза, — вы не видели случайно Почти Безголового Ника? Мне очень нужно с ним поговорить. Полная Дама слегка поклонилась, словно приглашая войти. — Сейчас позову, — сказала она и помахала рукой в сторону стены. Вдруг в стене возник силуэт, и Почти Безголовый Ник с жалобным вздохом выполз наружу, поправляя воротник. — Ох, как же я устал от этой замковой пыли и постоянных шумов! — пробормотал он, потирая шею. — Даже призракам нужна передышка. Он заметил Элизу и прищурился, узнав её. — А, ты же та, что дружит с Мартой, — сказал он с улыбкой. — Что же тебе от меня нужно, дитя? И почему это ты решилась потревожить меня в такой час? — Ник, — начала Элиза, стараясь говорить спокойно, — ты не видел призрака Елены Когтевран? Мне бы очень хотелось с ней поговорить. Почти Безголовый Ник задумчиво помолчал, потом кивнул. — Видел, — ответил он тихо. — Обычно она держится на втором этаже — в тех старых коридорах возле запретного сада. Там есть маленькая башенка, куда редко кто заглядывает. Именно там она чаще всего появляется — в узкой комнате с витражными окнами. Он слегка улыбнулся, вспоминая. — Не самый оживлённый район, но там у неё есть своя тайна. Будь осторожна — она не очень разговорчива и не любит посторонних. Элиза поблагодарила его и задумчиво посмотрела вниз — там, где будто спрятана была ещё одна, менее известная часть замка, полная загадок. — Спасибо, Ник. Я попробую её найти. Он улыбнулся шире и взмахнул рукой. — Удачи тебе, Элиза. И помни — иногда призраки не хотят быть найдеными. Элиза покинула седьмой этаж и направилась вниз по передвижным лестницам — знаменитым в Хогвартсе лестницам, которые постоянно меняли своё положение. Она внимательно следила за их перемещениями, но всё равно несколько раз чуть не свернула не туда, путая этажи и коридоры. Лестницы скрипели и поворачивались, будто играя с ней, и эта лёгкая путаница только усиливала ощущение, что она спускается в глубины замка — туда, где обитают тайны и древние секреты. Наконец, выбравшись из лабиринта каменных ступеней, Элиза оказалась на втором этаже. Здесь коридоры были уже гораздо уже и темнее, стены — покрыты старой штукатуркой, местами осыпающейся, а в воздухе витал запах сырости и пыли. Свет от редких факелов отбрасывал длинные тени, и в этих тенях словно прятались невидимые обитатели замка. Она подошла к почти незаметной лестнице, ведущей вверх, — к маленькой башенке с изящными, хоть и обветшалыми резными украшениями. Дверь в башню была слегка приоткрыта, и Элиза заглянула внутрь. Внутри — круглая комната с высокими витражными окнами, сквозь которые пробивался последний закатный свет, играя на покрытых пылью книгах и старинных свитках. Здесь царила особая тишина — словно сама магия прошлого вздыхала и ждала, чтобы кто-то переступил порог и услышал её шепот. Элиза осторожно переступила порог башенки и осмотрелась. Комната была пуста — лишь полки с древними свитками и несколько старых кресел, обитых истёртым бархатом. Тишина казалась почти осязаемой, и казалось, что даже воздух наполнен тайной. Она сделала несколько шагов вперёд, прислушиваясь к каждому шороху. Вдруг тень у окна чуть сдвинулась — и сердце Элизы замерло. — Елена? — тихо позвала она. Из тени вышла бледная фигура — призрак девушки с задумчивыми глазами, чуть печальными, но в то же время мудрыми. Это была Елена Когтевран. Мгновение они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было больше, чем просто встреча — словно два мира коснулись друг друга. — Что тебе нужно? — холодно спросила Елена, не скрывая недовольства. — Просто... хотелось узнать Вас поближе, — тихо сказала Элиза. — Вы ведь здесь давно. Что с вами случилось? Елена отвернулась, взгляд её стал отрешённым. — Это не твое дело, — холодно отрезала она. — Я не люблю говорить о прошлом. Но Элиза не собиралась сдаваться. — Понимаю, — кивнула она, — но я тоже знаю, что значит терять дом. Мои родители погибли в пожаре, когда я была совсем маленькой. Мама была беременна, когда всё случилось. В её голосе прозвучала боль, но и сила. — После этого я жила почти пять лет с бабушкой, — продолжала она, — но потом и она ушла. Мне пришлось справляться самой. Я знаю, как это — остаться одной, чувствовать себя никому не нужной. Елена медленно повернулась, её глаза впервые задержались на лице Элизы дольше секунды. — Ты потеряла многое, — сказала она тихо. — Это... делает нас похожими, больше, чем ты думаешь. Наступила пауза. Тишина наполнилась чем-то теплым, хрупким — тем, что можно назвать началом понимания. — Спасибо, что рассказала, — наконец прошептала Елена. — Я редко делюсь этим, но... ты — первая, кто захотел услышать. Элиза улыбнулась сквозь лёгкую грусть. — Иногда просто важно, чтобы кто-то услышал. Элиза почувствовала, как напряжение между ними немного спало, и решила продолжить. — Знаешь, — начала она тихо, — я часто представляла, как было бы здорово найти кого-то, кто понимает одиночество. Кто не боится тишины и может просто быть рядом. Елена медленно приблизилась, её глаза стали чуть мягче. — Как тебя зовут? — Элиза, — ответила она, стараясь не показывать своего волнения. — Я из факультета Когтевран. Призрак слегка улыбнулся, словно это подтвердило её догадки. — Так и думала. Между ними повисла лёгкая пауза, наполненная тихим взаимопониманием. — Ты не похожа на других учеников, — тихо добавила Елена, — многие боятся призраков, а ты… не убегаешь. — Может, потому что сама знаю, как это — быть незаметной, — улыбнулась Элиза. — Иногда тишина — это не пустота, а место, где можно услышать себя. Елена посмотрела в окно, где закат окрашивал стены в тёплые оттенки. — Мне редко приходилось разговаривать с живыми, — сказала она. — Ты — исключение. — Тогда я останусь, — пообещала Элиза. — Пока вы не устанете. В ответ Елена кивнула, и в комнате повисло спокойствие — такое, в котором не нужны слова, потому что есть понимание. Элиза слегка замерзла и присела на одно из старых кресел, обитых истёртым бархатом. — Тут спокойно, — чуть шепотом сказала она, — мне нравится. Мои подруги уехали по домам, а я осталась в замке. Мне стало так тоскливо, когда я поняла, что не могу поехать тоже домой. Она на мгновение замолчала, сжимая в руках рукав свитера. — Я живу в приюте «Дом светящихся свечей». Если хотите, в следующий раз я приду и покажу Вам альбом с фотографиями своих родителей. Елена внимательно смотрела на неё, и в её взгляде мелькнуло что-то мягкое, почти человеческое. Лицо Елены на миг стало мягче. В её взгляде появился едва уловимый оттенок грусти. — Мне было бы интересно посмотреть, — ответила она тихо. — Память — это то, что у нас остаётся, когда всё остальное уходит. Она на мгновение затихла, будто вспоминая что-то. Елена замолчала на пару мгновений. Камин отбрасывал свет на её прозрачное лицо, и казалось, что оно на мгновение стало почти живым — в нём промелькнула боль. — Знаешь, я ведь тоже когда-то хотела большего, — заговорила она, чуть тише. — Хотела стать не просто дочерью своей матери… Хотела быть мудрее, умнее, оставить след. Она склонила голову, смотря не на Элизу, а будто внутрь себя. — Моя мать — основательница твоего факультета. Ровена Когтевран. В её глазах всегда было что-то… выше нас. Она носила диадему, не простую, волшебную. Она давала… ясность мысли. Я верила, что если украду её, то тоже стану великой. Или… хотя бы замеченной. Пауза. В воздухе — тишина и только потрескивание поленьев. — Я сбежала. Забрала диадему. А потом, - в её голосе звучала лёгкая грусть. — Меня убил мужчина, который был влюблён в меня, но… я не отвечала ему взаимностью. Его любовь превратилась в отчаяние, и в итоге он покончил с собой. Она на мгновение замолчала, словно вспоминая далёкое прошлое. — Теперь мы оба — навечно здесь. Его дух — Кровавый Барон, а я… охраняю покой и тайны Когтеврана. Елена посмотрела на Элизу, и в её взгляде мелькнула тоска. — Но, может, есть надежда, что кто-то услышит и поймёт. — Вас убил Кровавый Барон? Тот самый? — чуть громче, чем следовало, спросила Элиза, не скрывая удивления и лёгкого страха. — Да, — спокойно ответила Елена, — тот самый. Он носит цепи на себе в знак своей вины и наказания. Она на мгновение отвела взгляд, словно вспоминая те мрачные события. — Его ярость была безграничной, а потом пришло раскаяние. Теперь мы оба связаны с этим местом навечно, — тихо добавила она. Елена на мгновение отвела взгляд, словно вспоминая те мрачные события. — Это ужасно... — прошептала Элиза, ощущая тяжесть услышанного. — Как вы... как вы справляетесь с этим? Елена посмотрела на неё долгим взглядом. — Иногда я думаю, что просто приняла свою судьбу. Но больше всего мне жаль, что мы так и не смогли понять друг друга при жизни. Иногда кажется, что моя душа здесь, потому что я ищу ответы, которые не смогла найти тогда. — Может, я смогу помочь, — тихо сказала Элиза. — Если хотите, я буду приходить. Слушать. Просто быть рядом. Призрак слегка улыбнулся. — Твоя смелость удивляет меня, Элиза. Быть услышанной — уже великое утешение для души, которая долгое время была одна. В комнате повисло тихое понимание, словно между живой и призраком возникла настоящая связь — хрупкая, но искренняя. — Спасибо, что осталась, — сказала Елена, и в её голосе впервые прозвучала надежда. — Почему? — спросила она почти шёпотом. — Почему он это сделал? Простите, если я… — Нет, — перебила её Елена, но не резко, скорее — спокойно. — Вы имеете право знать. Он был… влюблён. Или считал, что был. С самого юношества. Но я не могла ответить ему взаимностью. Его чувства были одержимы, полны ярости и гордости. Он не хотел моего согласия — он хотел меня полностью, как свою собственность. Элиза сжала пальцы на подоле юбки. — Вы… убежали? — Да. Но мать, вместо того чтобы забыть меня… попросила его найти меня. Его. Барона. Отчаяние в голосе Елены звучало сдержанно, словно она произносила эту историю уже тысячи раз — и всё же каждый раз боль от неё была новой. — Он должен был вернуть вас? Елена кивнула. — Но он пришёл не с мольбой, а с угрозой. Он не терпел отказа. И когда я вновь сказала «нет»… он убил меня. В гневе, в безумии. А когда осознал, что натворил… заколол себя насмерть. Его кровь — и моя — остались навсегда в этих стенах. Тишина повисла между ними. Факелы на стенах трепетали, будто испуганные. — Мне очень жаль… — прошептала Элиза. Призрак Елены посмотрел на неё. Глаза её были спокойны — но в этой спокойности была печаль. — Мне — нет. Только тем, кто остался. Моей матери. Школе. Себе — за свою гордость. Но гордость у Когтевранов, как вы знаете, бывает сродни упрямству. И иногда — ведёт к гибели. С этими словами Елена растворилась в воздухе, оставив Элизу одну — с дрожащими руками и сердцем, полным чего-то сложного: уважения, страха и нового понимания. — А ты влюблена в кого-нибудь? — неожиданно спросила Елена, её голос прозвучал очень честно и даже немного интимно, будто она пыталась заглянуть глубже в душу новой подруги. Элиза спокойно откинула волосы назад, но в глазах мелькнул лёгкий оттенок сомнения. — Нет, — покачала она головой и опустила взгляд, словно только что соврала. — Но... я думаю, чтобы действительно влюбиться, по-настоящему и даже больше — полюбить, нужно хорошо знать человека. Наверное, я ещё слишком юна для этого. Елена внимательно посмотрела на неё, мягко улыбнувшись. — Ты гораздо мудрее многих, кто старше тебя. Может быть, именно поэтому мы нашли друг друга. — А Кровавый Барон... он пытался с вами поговорить после... после вашей смерти? — спросила Элиза сдержанно, но с заметным волнением в голосе. Её взгляд скользнул по призрачному лицу Елены, стараясь уловить хоть намёк на эмоции. Серая Дама — Елена Когтевран — на мгновение замолчала. Свет из окна проходил сквозь её фигуру, будто подтверждая её нежелание быть до конца понятой. — Да, — произнесла она наконец, тихо, почти шепотом. — Он был в ужасе от содеянного. Призрак, ведомый стыдом... он выбрал цепи, как наказание себе. Мы встречались, конечно. Он пытался говорить. — И вы... вы простили его? — Простить? — Её голос стал чуть резче, но не злым. — Он лишил меня жизни. Он явился за мной, когда я скрывалась в лесу, требуя, чтобы я вернулась. Он не мог вынести отказа. Он был не в силах позволить мне быть свободной. Любовь ли это? Элиза молчала. — Он покончил с собой почти сразу после того, — добавила Серая Дама, её голос снова стал холодным, как воздух в подземельях. — И с тех пор его душа осталась связана с этим местом, как и моя. — Мне жаль, — тихо сказала Элиза, но Елена лишь кивнула в ответ. — Мне тоже. Не из-за смерти. А из-за выбора. Из-за того, что я не могла любить в ответ... и из-за того, что он не смог это принять. — А Кровавый Барон тоже учился в Хогвартсе? — спросила Элиза, нарушив недолгую тишину. Елена Когтевран кивнула едва заметно. — Да. Он был учеником Слизерина... много веков назад. Ещё при жизни моей матери, основательницы школы. Он обладал блестящим умом, но ещё большей — гордыней. И... он слишком быстро перешёл ту черту, за которой чувства превращаются в одержимость. Элиза всмотрелась в призрачный облик перед собой. — Вы были близки? Серая Дама отвела взгляд к высоким окнам башни. — Он ухаживал за мной. Многие считали, что союз между нашим родом и Слизерином укрепил бы школу... но я мечтала о свободе. О собственном пути. Я сбежала. А он... отправился за мной. Тогда всё закончилось, — тихо закончила Елена. — Его кинжал оказался быстрее слов. И, быть может, в тот миг он сам понял, что не любил. Он просто хотел обладать. Но прощения он так и не получил. Ни тогда, ни теперь. Элиза долго молчала. Мир призраков оказался куда более живым, чем она могла представить. Элиза молчала, ощущая, как внутри неё разливается странная тяжесть. История Елены казалась далёкой, как легенда, но в ней было что-то пугающе знакомое — это чувство, когда тебя хотят не понять, а запереть в чьих-то желаниях. «Быть любимой — не значит быть чей-то», — подумала она, глядя на спокойное, бледное лицо Седой Дамы. Элизе вдруг стало страшно: не за Елену, не за Барона — за себя. За то, что однажды кто-то тоже не услышит её «нет». Что за её свободу придётся платить. «Если даже после смерти он не услышал... что уж говорить о живых». Но в голосе Елены не было страха. Ни сожаления. Только глубокое, холодное принятие. И одиночество — чистое, хрустальное, как лёд в полночном озере. Такое, в котором можно раствориться, если не удержаться за берег. Элиза опустила глаза. — Спасибо, что рассказали, — тихо сказала она. — Это важно... знать. Призрак кивнула. Легко. Почти по-матерински. — Не все истории — сказки. Но если ты будешь внимательной, Элиза... — Елена взглянула прямо в её глаза, — ты сможешь написать свою. И, быть может, с иным концом. — Можно… можно я приду к вам ещё завтра? — Элиза немного улыбнулась, стараясь быть вежливой. — И вообще… могу ли я иногда заходить к вам? Только поговорить… о чём-нибудь. Она замялась, подбирая слова, затем добавила чуть тише, с оттенком детского энтузиазма: — Я могу завтра принести вам мой альбом… с фотографиями родителей. Если хотите. Там есть одна, где мама смеётся, а папа держит меня на плечах. Серая Дама долго смотрела на неё. Тишина казалась плотной, как туман, но в ней не было холода. Лишь лёгкая, едва уловимая грусть. — Приходи, — наконец произнесла она. — Если вам этого действительно хочется. Элиза кивнула, едва сдерживая улыбку. Почему-то ей казалось, что это был важный момент. Не просто разрешение, а начало чего-то очень тихого и по-настоящему живого — в разговоре с мёртвой. Возвращаясь в Большой зал, Элиза заметила, как он изменился — будто сам замок чувствовал приближение Рождества и старался приободрить оставшихся. В зале горели сотни свечей, но теперь их свет был мягче, будто тёплее, чем обычно. Потолок, как всегда, отражал небо — сейчас тёмное, с первыми снежинками, мерцающими где-то в вышине. Огромные ели по углам зала были украшены стеклянными шарами, хрупкими звёздами и мерцающими гирляндами, которые порой чуть шевелились, будто в них жила магия. Студентов за столами было заметно меньше — многие уже разъехались на каникулы, а кто-то собирался уехать в ближайшие выходные. Из-за этого в Зале царила особая, тихая и уютная атмосфера: не было обычного шума, смеха, грохота посуды. Говорили вполголоса, кто-то читал письмо из дома, кто-то делился последними планами. Элиза подошла к столу Когтеврана, где было лишь пятеро учеников. Один второкурсник с энтузиазмом ел пудинг, не замечая, как у него на носу повис кусочек взбитых сливок. Две девочки что-то рисовали на салфетках перьями. Элиза села, и в этот момент над столами вспыхнули золотые искры — заклинание, которым домовики объявляли, что подан ужин. Она улыбнулась. В этом был уют. В этих тёплых свечах, запахе корицы и пряников, в щёлкающем пламени камина, который теперь горел у стен Большого зала, и даже в том, как знакомо оседал снег на зачарованных оконных стёклах. Пусть праздник ещё не наступил — но он уже дышал ей в спину. Но не успела Элиза дотянуться до тёплого хлеба с тыквенным маслом, как в зал с визгом влетел Пивз. — ЭээээээээЭЭЛИЗАА БРАНСТООООУ! — заорал он на всю акустику зала, сальто в воздухе сделав. — Ты нашла свою милую-прекрасную Е-ле-ну Когтеврааан?! Или ещё бродишь, как призрак по коридорам, в поисках её привиденья?! Он завис прямо над столом Когтеврана, размахивая шляпой, в которую зачем-то засунул мандарин, и ухмыльнулся до ушей. — Может, она в твоём шкафу? Или под подушкой? Или — ух-х-х! — в зеркале? О-о-о, да, в Зе-е-е-р-кале Желаний, мммм? За ближайшими столами начали хихикать. Не зло — скорее от того, что ужин стал вдруг гораздо веселее. Пивз был... Пивзом. Он всех доставал по очереди. Элиза медленно отложила нож, постаравшись не метнуть его в воздух, как ей вдруг очень захотелось. Глубокий вдох. — Лучше скажи, Пивз, — с ледяной вежливостью произнесла она, — ты нашёл себе мозги, или до сих пор надеешься украсть их у кого-нибудь во сне? — Ух-ху-ху-ху! — завопил Пивз, делая ещё один кульбит. — Бранстоу кусается! Прям когти-когти-когтевранские! Он наклонился ближе, шепнул громким шёпотом, который, конечно, все в зале услышали: — Осторожно, дети, она разговаривает с картинами... и они отвечают! — Они отвечают только умным, — Элиза пожала плечами и взяла булочку. — Так что ты вряд ли когда-нибудь это услышишь. — У-У-У-УКУСИЛА! — завопил он и, катаясь от смеха в воздухе, вылетел обратно в коридор, не забыв в кого-то из пуффендуйцев кинуть яблоком. Зал снова ожил, теперь уже с весёлым гулом, а кто-то даже хлопнул в ладоши. Элиза перевела взгляд на высокий преподавательский стол. За ним сидели профессора, кто-то о чём-то вполголоса беседовал, кто-то поглядывал в зал, не спеша доедая ужин. Дамблдор, заметив её взгляд, вдруг едва заметно улыбнулся — как будто с тёплым одобрением. Вслед за этим он повернулся к профессору Слизнорту и начал с ним негромко переговариваться. Элиза отвела глаза, вдруг ощутив себя разоблачённой, хотя ничего плохого не сделала. Она быстро доела остатки запеканки, встала из-за стола и, не дожидаясь, пока кто-то её окликнет или задержит, почти бегом направилась к выходу из Большого зала. До комендантского часа оставалось ещё немного времени — ровно столько, чтобы успеть закончить то, что не давало ей покоя весь вечер. В голове снова и снова крутились обрывки фраз, услышанных в башне Когтеврана, и странная тишина, оставшаяся после Елены. Разговор с Еленой Когтевран оставил в душе Элизы необычное ощущение — грусть и лёгкую тоску переплетались с теплом и тихой радостью. Ей было важно, что призрак согласилась поговорить, что позволила заглянуть за занавес своей истории. Это вдохновляло. Элиза буквально вскочила на ноги и помчалась в спальню, неся с собой целый вихрь мыслей и эмоций. Она открыла тумбочку, достала свою старую книгу по зоологии магических существ — том, в котором было подробно описано заклинание Патронуса, и бережно положила рядом альбом с фотографиями родителей в сумку. — Мира, — тихо позвала она, глядя на кошку, которая лениво растянулась на подоконнике. — Сейчас я тебе кое-что покажу. Кошка лениво поморщилась, но вскоре последовала за хозяйкой, поднимая пушистый хвост в воздухе, словно знаменуя готовность к приключению. Вместе они помчались через коридор, мимо гобелена с изображением тролля, который, казалось, наблюдал за ними своими каменными глазами. Мира осторожно шагала рядом. Остановившись у гобелена с троллем, Элиза повернулась к Мира и улыбнулась: — Смотри, Мира, — сказала она тихо, — сейчас я покажу тебе кое-что важное. Вдруг рядом с гобеленом тихо появилась дверь — словно из ниоткуда. Мира подошла, понюхала воздух у порога и, кивнув, словно подтверждая отсутствие опасности, уверенно вошла внутрь. Элиза последовала за ней. Комната за дверью оказалась небольшой, но приятной: мягкий ковёр на полу, книги на низких полках, пара больших подушек у окна, через которое просвечивал зимний вечер. Было тепло и спокойно. Элиза прошла внутрь, устроилась на диване, приглушённый свет камина ласкал её лицо. Мира тихо устроилась у неё ног, запрыгнув на диван. Доставая из сумки альбом, Элиза раскрыла его и стала разглядывать фотографии родителей. Легкая грусть накатила на неё, и она нежно начала гладить мурлыкающую рядом Миру. — Почему это случилось?.. — тихо произнесла она, — Я их даже толком не помню. Знаешь, Мира… — её взгляд поднялся с альбома на кошку, — я помню только одно… что в шесть лет впервые превратила тебя в какую-то посудину. И больше ничего не помню. Мира уютно устроилась у ног Элизы, тихо мурлыча, словно пытаясь сказать, что всегда рядом. Глаза невольно наполнялись слезами, но Элиза не хотела показывать слабость. Она сжала альбом чуть крепче. «Наверное, именно поэтому я не могу вызвать патронуса… Потому что этот свет, эта радость — где-то там, за горизонтом моей памяти. Но я не сдаюсь. Я буду искать. Ради них. Ради нас.» Она провела пальцем по фотографии, где мама держит её на руках, и тихо прошептала: — Я не забыла вас. Никогда не забуду. Слегка успокоившись, Элиза отложила альбом и взяла учебник по защите от тёмных искусств. Она открыла страницу с описанием заклинания Expecto Patronum — той светлой магии, что могла отогнать даже самых страшных дементоров. Хотя многое из прочитанного было знакомо, она вновь и вновь перечитывала текст, словно пытаясь впитать каждое слово, каждую строчку. Затем взгляд её скользнул дальше, на страницы, посвящённые дементорам — тем бездушным стражам, что питаются страхом и унынием. Словно пытаясь понять, почему именно это заклинание так сложно даётся ей, Элиза вновь и вновь прокручивала в голове мысль, что сила светлого воспоминания — единственное, что может её пробудить. Она закрыла книгу, глубоко вздохнула и посмотрела на Миру. — Патронус — это не просто свет, — прошептала Элиза. — Это надежда. Надежда, которую я ещё не научилась находить в себе. Элиза достала из сумки свою светлую палочку из ольхи. Она глубоко вдохнула, сосредоточилась и начала медленно делать взмахи, приговаривая: — Экспекто Патронум… Но даже слабого проблеска белого света не появилось на конце палочки. Она чуть усилила движение, шагнула вперёд, пытаясь вызвать хоть какой-то отблеск защиты. Проходя по комнате, она снова и снова махала палочкой, но ничего не выходило. — Почему? — тихо спросила она, чуть пригнувшись к Мира. — Почему у меня не получается? Сердце сжималось, но Элиза старалась не поддаваться отчаянию. Ей казалось, что для того, чтобы вызвать Патронуса, нужно разжечь в себе свет, который она пока не может найти. Она остановилась посреди комнаты, закрыла глаза и попыталась вспомнить что-то по-настоящему светлое, что могло бы дать ей силу. Но память словно упорно скрывала это от неё. Раскрытый учебник по патронусу лежал на диване рядом с мирой. Элиза время от времени поглядывала в его сторону, затем переводила взгляд на столик, где лежал альбом с фотографиями родителей. — Наверное, не сегодня, — тихо сказала она, — я слишком расстроена, да? Мира, свернувшись в калачик, спокойно посапывала, но вдруг неожиданно вскочила и, облокотившись передними лапами на спинку дивана, внимательно посмотрела на дверь. Через секунду дверь тихо скрипнула. В Выручай-комнату вошёл Том Реддл, и Элиза невольно напряглась. Мира, словно почувствовав опасность, прижалась к ней ещё плотнее, шерсть у кошки встала дыбом. Элиза быстро убрала палочку за спину — не желая выдавать, чем занималась минуту назад. Но Том заметил её беспокойство. Она не стала ждать, что он скажет, и спокойно спросила: — Я думала, ты уехал домой. Лицо Тома напряглось, а глаза холодно встретились с её взглядом. Элиза подумала, что снова сказала что-то не так. — «Дом» — слишком сильное слово, — ответил он, проходя к дивану. Мира продолжала внимательно наблюдать за ним, её янтарные глаза сверкали настороженно. — Кто это? Твой питомец? Шерсть у Мира встала ещё сильнее, и кошка мгновенно спрыгнула с дивана, прижавшись к ногам Элизы. Элиза растерялась. Ей не хотелось выдавать Тому личные детали про своего фамильяра, и она просто кивнула в ответ. Том мельком взглянул на столик, где лежал альбом с фотографиями, а потом переключил внимание на раскрытый учебник. Он взял книгу в руки, пробежался взглядом по строчкам и сказал: — Умеешь вызывать патронуса? — он приподнял бровь с легкой иронией. — Решила потренироваться здесь? Тогда нужен боггарт! На лице Тома расплылась едва заметная улыбка. — Да, умею. Нет, спасибо, можно и без боггарта, — немного соврала Элиза, стараясь не показывать своего смущения. — Покажешь мне, как ты вызываешь патронуса? — Том сел в кресло, легко облокотившись руками на подлокотники. Элиза застыла, словно вкопанная. — Не хочу! — Да ладно тебе, — улыбнулся он с лёгкой насмешкой, — я же вижу, ты держишь палочку за спиной. Покажи мне, мне интересно. Сегодня он был одет не в мантию, а в тёмно-серый свитер, который подчёркивал его стройную фигуру и бледную кожу. Его лицо оставалось почти спокойным, но в глубине ярких, чуть холодных глаз блестела искра любопытства и лёгкая игра. Тонкие брови чуть приподнялись, губы изогнулись в мягкую, чуть ироничную улыбку — смесь вызова и приглашения к честному разговору. Том вздохнул, опустив взгляд на раскрытую книгу. — Значит, не умеешь. Понятно. — Нет, я умею, просто не хочу показывать! — быстро ответила Элиза, крепко сжимая палочку за спиной. Он на мгновение посмотрел на неё внимательно, потом спросил с лёгкой усмешкой: — Зачем ты ходила к Елене Когтевран? Что живых подружек стало мало? Элиза нахмурила брови, чувствуя лёгкое раздражение, но и внутреннюю тревогу. Её мысли мгновенно вернулись к тому моменту на ужине, когда Пивз вопил о Елене Когтевран — и этот шум явно привлёк внимание оставшихся в зале студентов. Судя по всему, в том числе и Тома Реддла. — Неужели она с тобой поговорила? — продолжил Том, удобно устроившись в кресле и чувствуя себя здесь главным. — Ну, поговорила, — твёрдо ответила Элиза, стараясь не показывать, как сильно её этот разговор тронул. — О чём? Наверное, о вашей реликвии Когтеврана? Что там… диадема? — он прищурился, внимательно глядя на неё. Элиза не понимала, к чему он клонит, но, опережая его дальнейшие слова, подошла к дивану, сложила учебник в сумку и вместе с этим убрала альбом с фотографиями со стола. — Я не задавала ей вопрос про диадему, — спокойно сказала Элиза, чувствуя на себе пристальный взгляд, повернула лицо к нему и глубоко вгляделась в его тёмные глаза. Том усмехнулся. — А чем вы разговаривали? — О смерти, — ответила она, заметив лёгкое напряжение на его лице. — О её смерти. Ты знаешь, кто её убил? Том покачал головой, и Элиза удивилась: — Кровавый Барон убил её и носит цепи на себе в знак своей вины. — Из-за чего? — в его глазах заблестел интерес. — Не до конца поняла, — призналась она, нахмурившись и отводя взгляд. — Вроде бы он её любил, а она его нет. Вот почему… Элиза тихо усмехнулась и прошептала себе под нос: — Почему им так нужно, чтобы всё и все им принадлежали… Снова в памяти всплыла мужская жестокость, и на мгновение её глаза потемнели. Она замолчала. Мира запрыгнула к ней на колени и внимательно смотрела в сторону Тома. Он сидел напротив, задумчивый, но всё ещё не спускал с неё глаз. В его взгляде сквозила смесь интереса и осторожности — как к потенциальному союзнику, но не до конца понятому. — И что, тебя расстроила её история? — спокойно подметил Том, не отводя взгляда. — Её история не может не расстроить, — ответила Элиза, голос её был тихим, но твёрдым. — Убивать людей нельзя. Это ненормально. — Можно сделать вывод, что она была глупа, — продолжил Том, не отводя взгляда. — Раз позволила убить себя. Элиза резко устремила на него взгляд, глаза загорелись. — Позволила убить себя? — переспросила она, сдерживая эмоции. — Ты вообще о чём? Она ни в чём не виновата! Она хотела быть свободной, а он хотел заполучить её как вещь. Это неприемлемо. Она начала гладить Миру, стараясь успокоиться. — Никто не имеет права владеть другой жизнью, — тихо добавила Элиза. Том молчал, словно обдумывая её слова, и в комнате повисла тяжёлая пауза. — Ты слишком идеализируешь, — сказал Том спокойно, но с лёгкой тенью иронии. — В реальности люди не такие простые. Она могла сделать выбор, который привёл к её гибели. — А ты уверен, что её выбор был осознанным? — не сдавалась Элиза. — Иногда свобода — это просто невозможность, в которую загоняют. — Глупо было спрашивать Пивза, ты не думала? — Том переводил тему, пытался задеть, уколоть, докопаться до неё. — Нет, не глупо, — ответила она, словно на допросе, — я же её всё-таки нашла. Её взгляд неожиданно потеплел, и в голове промелькнуло дружелюбие, с которым она обычно общалась со своими друзьями. — Ты подумал о моём предложении? — спросила она, сглотнув, сама не ожидая таких слов. Он вскинул бровь. — Твоё предложение? — подчеркнул он каждое слово с холодной усмешкой. — О сотрудничестве? Забудь. Не думай, что мне интересно твоё общение и ты сама. Я не ожидал увидеть тебя здесь. Элиза не сразу ответила, но в её глазах мелькнул вызов. Элиза молчала несколько секунд, ощущая, как в груди растёт странное напряжение — смесь обиды и любопытства. Она не собиралась сдаваться. — Мне интересно, что ты ищешь в выручай комнате. Он медленно повернул голову, взглянув на неё с лёгкой насмешкой. — Думаешь, я стану рассказывать? — усмехнулся он. — Это не для посторонних. Она не отводила взгляда. — Тогда зачем ты здесь? Он усмехнулся, но без улыбки. — Чтобы решать свои проблемы. Элиза вздохнула, понимая, что разговор ни к чему не приведёт. — Понятно. А почему не уехал домой? — спросила Элиза, стараясь держать голос ровным. — Дом — слишком громко сказано, — повторил Том. — Тогда почему остался? — спокойно, без особого интереса, продолжала она. Он посмотрел на неё ровным взглядом. — Здесь есть то, что мне нужно. — Что именно? — она сделала шаг вперёд, слегка наклонив голову. — Не твоё дело, — сухо отрезал он. — Ну хорошо, раз я такая неинтересная, и ты не хочешь со мной дружить, — Элиза потянула руку к сумке, — пожалуй, я пойду. Не буду мешать тебе, — дружелюбно улыбнулась она, скользнув взглядом по его лицу. Том слегка наклонил голову, в его голосе прозвучал холодный вызов: — Дружба? Ты слишком наивна, если думаешь, что со мной это возможно. Но не обижайся — я не тот, кто разбрасывается словами. — Хорошо, — спокойно ответила Элиза, — не дружба. Просто... уважение. Оно тоже ничего не стоит? Он прищурился, изучая её: — Уважение — редкая роскошь. И его нужно заслужить. Пока я не вижу причин. — А твои друзья уважают тебя? — поинтересовалась Элиза, ещё не вставая с дивана и не сводя глаз с Тома. — Более чем, — коротко ответил он, не меняя выражения лица. — А ты их уважаешь? — её голос остался спокойным, но в словах звучал вызов. Он чуть приподнял бровь, оценивая её. — Твои вопросы наскучили, — холодно сказал Том, — я надеялся на что-нибудь более интересное от тебя. Элиза призадумалась, всё ещё сидя на диване, Мира уютно свернулась калачиком у неё на коленях. — Я же не интересна тебе, — спокойно ответила она, — как ты можешь ждать чего-то интересного от неинтересного человека? Ну и глупость! — на губах появилась усмешка. Том скрестил руки на груди, глядя на неё с лёгким вызовом: — Ты уверена, что сама не придумываешь себе эту неинтересность? Возможно, ты просто боишься показать, кто ты на самом деле. Элиза откинулась на спинку дивана, не теряя самообладания: — Может быть, я просто умею выбирать, кому открываться. И тебе я не планировала ничего показывать. Он чуть наклонился вперёд, голос стал тише, но остался холодным: — Тогда зачем приходить сюда? Почему не осталась в своей уютной «неинтересности»? Она посмотрела на миру, которая лениво поморгала, и ответила: — Потому что иногда даже «неинтересным» хочется узнать что-то новое. Даже если это новое — холод и дистанция. Том на мгновение замолчал, потом усмехнулся: — Тогда, возможно, тебе стоит тренироваться не только в патронусе, но и в умении читать между строк. Элиза внимательно смотрела на Тома, и внутри неё бурлило что-то сложное — смесь раздражения и тихого восхищения. Его холод и скрытая искра интереса заставляли сердце биться чаще, хотя она упорно не хотела этого признавать. «Почему я вообще пришла сюда?» — думала она, осторожно поглаживая Мирy, которая уютно устроилась у неё на коленях. — «Наверное, потому что в этом замке так мало настоящих встреч, даже среди живых. Он — загадка, но мне интересно разгадать хотя бы часть его. И пусть он не откроется полностью, я всё равно попробую.» Сдержанность и холодность — её щит. Ей нельзя показывать слабости, иначе Том почувствует и тут же воспользуется этим. Но где-то глубоко внутри она мечтала о простом человеческом тепле, о дружбе, о понимании. Может, когда-нибудь он станет тем, с кем можно не прятаться за масками. Том, казалось, хотел что-то сказать, но вместо этого просто молча смотрел на неё, чуть прищурив глаза. Его интерес будто бы угас, но на самом деле просто сменил форму. Он откинулся на спинку кресла и сказал с ленивой небрежностью: — Раз уж ты так стремишься быть мне другом... — он выдержал паузу, — расскажи мне, Бранстоу, что ты знаешь о диадеме Кандиды Когтевран? Она слегка вскинула брови, будто удивлённая сменой темы, но внутри почувствовала, как в нём снова просыпается азарт. — А ты, значит, решил, что я подхожу на роль друга? — насмешливо уточнила она, не спеша отвечать. — Пока не доказано обратное, — спокойно сказал он. — Удиви меня. Она не сразу ответила. Несколько секунд просто смотрела на него, будто прикидывала: играть по его правилам — или перевернуть доску. — А ты правда хочешь говорить о древней реликвии с... неинтересным человеком? — сладко проговорила она, чуть наклонив голову. Он усмехнулся, но ничего не сказал. — Знаю, конечно, — продолжила Элиза. — Но я не до конца уверена, что ты тот, кто должен это знать. Он поднял бровь. Взгляд стал острее, как лезвие. — Любопытно. Тебя задело, что я сказал, будто ты неинтересна для меня? — его голос звучал почти насмешливо. — Может, ты в своей голове уже придумала, как мы «сдружимся», будем гулять по Хогсмиду на выходных и пить сливочное пиво? Он словно прочитал её мысли вслух. Мурашки пробежали по спине, но Элиза сдержалась. — Нет. Я уже передумала дружить или сотрудничать с тобой, — отчеканила она, голос становился всё твёрже. — Ты вообще-то относишься к своим «друзьям» как к поданным.Твои друзья называют тебя по имени, и тебе это не нравится — я это замечаю. И когда профессора произносят его — ты дергаешься. Я всё вижу! — голос Элизы стал громче, на грани обвинения. Она вскочила с дивана, побеспокоив Миру на своих коленях, она спрыгнула на пол, а Элиза слелала шаг вперёд, внимательно вглядываясь в его лицо: — И если ты не заметил… а ты не заметил, — она прищурилась, — я тебя ни разу не назвала по имени. Знаешь почему? Короткая пауза. Он не ответил, лишь продолжал наблюдать. — Потому что оно тебе по какой-то причине не нравится. Ещё не поняла, почему, но разберусь. Возможно. Когда-нибудь. — Она чуть сбилась, но быстро вернула себе уверенность. — Да, я и правда думала, что мы могли бы найти общий язык. Но теперь понимаю: ты смотришь на всё слишком узко. А мне с такими людьми скучно. Она выпрямилась, подбирая голос: — Давай так: будем приходить в Выручай-комнату по отдельности. Назначим дни, и не будем пересекаться. Яне против. Молчание. Он медленно поднял взгляд. Долго смотрел на неё, будто прикидывал: шутка это, дерзость или вызов. А потом чуть наклонил голову и едва заметно усмехнулся — без улыбки, только уголком рта. — Забавно, — тихо проговорил он. — Ты и правда думаешь, что можешь устанавливать здесь правила? Она не ответила, просто выдержала его взгляд. — Комната ведь появляется для того, кто нуждается, — продолжил он. — И каждый раз — именно такой, какой должна быть.— Странно, что она вообще решила появиться для нас двоих. Одновременно. Пауза. — Видимо, ты умеешь просачиваться туда, куда не зовут. Она хмыкнула, будто не приняла на свой счёт. — И ты права: ты не называла меня по имени. А значит, ты держала дистанцию. Но не из гордости. А из страха, — сказал он спокойно, почти ласково, что только усиливало ощущение угрозы. — Интересно, почему я должна тебя бояться? — резко ответила Элиза. Том резко поднялся с кресла. В одно движение он оказался перед ней. Вплотную. Она рефлекторно подняла голову — слишком близко. Его дыхание обжигало кожу, пахло чем-то странно чистым и хищным — белым мускусом. — Ты сама ответишь на этот вопрос, — тихо сказал он, не отводя взгляда. Он смотрел ей в глаза с такой сосредоточенностью, что казалось — заглядывает глубже, туда, где уже нельзя соврать. В этом взгляде не было ярости — только уверенность, власть и непрошеное знание. Элиза крепче сжала пальцы на ручке сумки. Только это напоминало, что она ещё способна двигаться. Он наклонил голову ближе к её лицу, и тихо произнёс: — Я вижу — это страх. Говоря это, он не отводил взгляда. Элиза на миг перевела взгляд на его губы — почти машинально — и тут же вернулась к глазам. — Ошибаешься. Это не страх, — сказала она твёрдо. В ту же секунду она поняла: да, это не страх. Совсем не он. Элиза сделала шаг назад, лицо её вновь стало спокойным, почти безразличным — как маска, натренированная годами. — Мира, пойдём в спальню, — спокойно обратилась она к кошке, которая всё это время сидела у её ноги. С этими словами Элиза повернулась и, не оборачиваясь, направилась к двери. Мира плавно последовала за ней, и они вместе покинули выручай комнату, оставив Тома в тишине.