Глава XXXVI «Темпоральный узел» (Том Реддл)

Дом на скале, Афины, Греция

12 августа 1953 года

Первый полёт я считал провалом. Не просто ошибкой, не неудачной попыткой, а именно отвратительным зрелищем, недостойным ни моих расчётов, ни потраченных месяцев. Полгода в Греции с магией, встроенной в потоки воздуха, а результатом стало падение в воду, паническая возня и реанимация на пляже. Я знал, что сделал невозможное, поднял нас без опоры, но именно поэтому ненавидел этот полёт сильнее. Я был не удовлетворён, а унижен. То, чего я касался, должно было быть достаточно для совершенства. Вместо этого я получил солёную воду в лёгких. Сейчас, ночью, море шумело далеко внизу, за чёрными окнами, и дом на скале снова был неподвижен. Земля успокоилась. Единственное, что продолжало двигаться, была она. Софи лежала рядом, повернувшись ко мне спиной, и дышала ровно, как человек, который до изнеможения боролся за чужую жизнь, а теперь позволил себе отключиться. Брак был инструментом. Мне не было нужды притворяться, будто я верю в романтику брачных обрядов. Юридически это означало, что её статус перестанет быть подвешенным. Мне больше не нужно будет два часа думать, что она сбежала с кем-то ещё. Я не буду сидеть в чужой церкви и считать минуты до собственного срыва, разрывая между пальцев бумагу с её именем и лицом, что я показывал каждому в чёртовых Карпатах. Сентвен перестанет быть ничьей, временной, гостьей, любовницей. Ведьма, которая носит моё кольцо и официально будет моей, не исчезнет на сорок дней в пещере, не окажется в чужих руках без следа. По крайней мере, та Софи, которую я называю «своей». Она спасла меня сегодня, на пляже, вытянула из воды, где я не имел права оказаться в уязвимом состоянии. И если бы я был тем, кем был в семнадцать, я бы назвал это чем угодно, кроме долга. Сейчас я знал, что и это долг тоже. Я не собирался оставлять подобный баланс неоформленным. Софи шевельнулась и подалась вперёд под моей рукой. Во мне жила одна навязчивая мысль, укрепленная тем временем, когда я летал над горами и смотрел вниз на каменные хребты, ожидая увидеть мельчайший след её магии. Я клялся, что достану её. Не в переносном смысле, не как красивую фигуру речи, а буквально, что вытащу её из любого подвала, из-под любой церкви, из любого логова, даже если для этого придётся переломать весь континент. Я больше не собирался полагаться на случай, на чужие судьбы, на то, что она сама, когда-нибудь окажется рядом. Я собирался закрепить её здесь. Хотел я этого давно, с той самой ночи в Ленинграде, когда позволил себе слишком многое. А теперь после дракона, после полёта, после этих четырёх лет, России, Англии, Египта, Румынии, Греции, простого обещания брака и возвращения ей кольца было мало. Это был закономерный шаг, но не завершённый акт. Я собирался сделать больше, чем просто надеть на её палец металл Гонтов. Медальон лежал во внутреннем кармане пиджака в соседней комнате. Уже несколько месяцев я мысленно строил вокруг него узел. Я знал, я был уверен, что именно я должен был это сделать. Никто другой не сочетал в себе необходимые компоненты: наследие Слизерина, понимание русской рукописи, опыт некромантии и живую модель результата в постели подо мной. Если медальон станет устойчивым узлом, если ритуал будет выверен, Софи из 1980 года придёт не по чужой воле, не по чьей-то ошибке, а по моему закону. Не случайный разрыв в кармане и не проклятие, о котором не известно происхождение, а конструкция, ради которой она прожила эти годы. Я вытащу её в прошлое не потому, что мир решил так, а потому что я так решил. Она пройдёт со мной путь после Хогвартса до Афин, от Лондона до Карпат, даст мне мысли, слова, которые не могли родиться в этом времени. Я построю то, что никто не строил: не просто бессмертие, а непрерывность временного развития, зацикленную на себе. Я выдохнул и сжал её бедро сильнее, как напоминание, что объект моего будущего ритуала уже здесь, тёплый, дышащий, уязвимый. Магия скрепляла нас с каждым днём сильнее. Частица моей силы, застрявшая в ней, тянулась ко мне, как вода тянется к наклону земли. Чем дольше мы были рядом, чем чаще я позволял себе использовать её, тем плотнее становилась эта связка. Мне было спокойнее от этого, потому что впервые за очень долгое время я опирался не только на внешние опоры, но и на живую связь, которую никто, кроме меня, не понимал до конца. Её вера в любовь работала на меня. Это было почти смешно. Она, с её магловскими романами, песнями из своего будущего, с привычкой обзывать зависимость любовью, была уверена, что то, что связывает нас, — чувство. Любовь для неё — это обещание не уходить. Обещание оставаться рядом, несмотря ни на что. Рационально или нет, но именно это делает её выбор пластичным по отношению ко мне. Она держит мою часть в себе не из страха и не из выгоды, а из убеждения, что так правильно. И это, как ни парадоксально, удерживает мою магию рядом лучше любых заклинаний. Она не попробует избавиться от меня, не сбежит. Она будет носить мой след так, как носит шрамы — как часть себя. Я медленно закинул ногу ей на бедро, фиксируя её. Контакт тела усиливал контакт магии, теперь я знал это. Она немного приподнялась, почти без сознания, и улеглась обратно, позволяя мне расположиться ближе. Её кожа пахла солью и теми греческими маслами, которыми она упорно мазалась, несмотря на мои комментарии. Моё тело отозвалось привычной, контролируемой волной желания. Я мог бы сейчас развернуть её к себе, снять с неё остатки ткани, забрать то, что и так уже давно принадлежало мне. Я мог бы использовать её дыхание, её открытую уязвимость, сделать эту ночь не только точкой полёта, но и фиксацией связи. Она приняла бы это. Но я лежал и считал. Вдохи, удары её сердца, разбросанные по телу укусы, которые зажили не до конца, лёгкие тени от рук вампира, что я смывал бадьяном, пока она шипела от боли. Сорок дней в пещере, триста девяноста четыре часа полёта над горами, двенадцать часов работы с драконом, десять месяцев Греции, несколько секунд падения в море и один мой собственный, очень ясный вопрос: чего я хочу на самом деле. Я провёл пальцами чуть выше, по линии её таза, и позволил себе ещё одну роскошь — назвать вещи по имени хотя бы мысленно. Я хотел её. Не только как способ получения разрядки, не только как возможность сбросить магическое напряжение, но и как женщину, чьё тело я изучал уже слишком долго. Я хотел брать её так же точно, как беру под контроль любую вещь. Но сначала медальон. Сначала узел. Сначала конструкция, которая сделает наш союз не просто фактом совместной биографии, а опорой для времени. Я не собирался смешивать это с неуправляемой страстью. Я не из тех, кто ломает собственные механизмы из-за нетерпения. Я чуть ослабил хватку на её бедре, но ногу не убрал. Она инстинктивно прижалась ближе, и я почувствовал её дыхание у себя на руке. В полутьме комната казалась почти вне времени: треск наседающего на дом ветра, редкий скрип балки, шум ночного моря. Здесь не было ни румынских костей, ни английских залов, ни подземелий под пирамидами. Здесь были только две линии, которые уже сошлись, но ещё не были оформлены. Если уж судьба решила ударить по мне женщиной из другого времени, я сделаю так, чтобы она стала не моим слабым местом, а частью моего пути.

***

Утром я проснулся так, как просыпался почти всегда, сжавшийся вокруг Софи, как вокруг тёплой, живой грелки. Она свернулась подо мной в плотный, почти комок, уткнувшись носом в подушку, и иногда тихо, едва слышно посапывала, выдавая, что организм, вопреки всему пережитому, всё ещё умеет уходить в глубины сна. Мышцы нылли от вчерашнего полёта и удара о воду, в боку была тугая, ровная боль, но это была честная, понятная боль тела, а не та вязкая пустота, с которой я просыпался после дней в Румынии. День обещал быть длинным, и я знал это ещё до того, как открыл глаза. Дом пережил землетрясение и теперь в нём чувствовался лёгкий перекос. Нужно было привести конструкцию в порядок, выбросить разбитое, укрепить балки, проверить, не пошли ли трещины по несущим стенам. Затем связаться с Эйвери, Абраксасом и Валериусом. Абраксас вернулся в Лондон на лето из Парижа аккурат к коронации новой королевы, выбрав для этого идеальный момент. Франция перестала быть для него удобной площадкой, вокруг колоний шли разговоры, которые перестали быть просто политической риторикой. Нервозность министров, споры о будущей ответственности, редкие, но показательные скандалы делали Париж местом, где любой маг, занимающийся чем-то серьезнее светских балов, начинал привлекать лишнее внимание. В итоге Малфой, с моего молчаливого согласия, отложил работу с вейлами и закрепился в Англии, где структура власти оставалась для меня пока ещё предсказуемой. Его перемещение было логичным штрихом в общей картине того, как магловская деколонизация медленно, но неотвратимо начинала сдавливать и магическую часть мира. И наконец-то мне нужно было сесть и подробно разобрать полёт по секундам и сбоям в ритме. Личные впечатления от падения в море можно было оставить в голове, а вот конструктивный разбор траекторий и магических опор нет. Я осторожно вытащил руку из-под Софи, намереваясь высвободиться, и в ту же секунду она распахнула глаза. Зрачки ещё были расширены от сна, голос при первом слове сорвался и был непривычно беззащитный: — Мы правда… женимся? Ожидаемо. Совершенно ожидаемо. Я даже ощутил слабое раздражение на самого себя. На что ты рассчитывал, делая предложение на мокром песке, пока она сидела на тебе, трясущаяся и счастливая от того, что вы оба живы? Что она утром спросит об аналитике полёта? Полёт, разговоры после, мои слова о браке, разумеется, её сознание выстроило это в прямую линию, ведущую к алтарю. — Спи ещё, мне нужно поработать, — сказал я спокойно, выбрав вместо подробных объяснений короткий, но достаточный ответ, который не подкармливал её мечты и не добавлял лишней эмоциональной пищи. Она несколько раз моргнула, как сова, и через секунду вновь уткнулась в подушку, подтянув одеяло почти до ушей. Фраза «мы женимся» повисла во мне не столько вопросом, сколько напоминанием о том, что ритуал, который я задумал, ей по-прежнему видится романтическим финалом, в то время как для меня он был частью конструкции. Я поднялся и проследил, что её дыхание снова выровнялось, потянулся, чувствуя в плечах остатки вчерашнего напряжения, и ушёл заниматься тем, что требовало немедленного вмешательства.

***

Спустя пару часов дом выглядел гораздо менее потрёпанным. Я убрал осколки посуды, восстановил защитные чары на дверях и окнах, зафиксировал пару балок в коридоре, которые опасно заскрипели после толчков, и сейчас сидел в зале, опираясь локтем на стол, а передо мной были два письма и чашка остывшего кофе, который Софи каким-то образом всё-таки успела сварить ночью до того, как окончательно рухнула спать. Я начал с письма от Мальсибера, где он писал неожиданно многословно, что само по себе было признаком раздражения. Он жаловался на нарастающие сложности и появившуюся конкуренцию среди магов, занятых перевозкой артефактов. Его стиль работы всегда был выверенным и тихим, он предпочитал оставаться в тени и не создавал лишнего шума, и именно поэтому поток новых курьеров, вылезших из трещин мировой политики, бесил его сильнее, чем могут бесить деньги или риск. Я пробежался глазами по строчкам, в которых Тунис, Египет и прочие привычные точки вдруг превратились в зону постоянных проверок и вопросов. Азия и Африка и Восточная Европа, откуда шло большинство тёмных артефактов и редких ингредиентов, постепенно выходили из-под прямого контроля бывших метрополий. Колонии становились самостоятельными, и маги на местах задавались очень простым вопросом: с какой стати мы должны продавать всё через английских посредников? На этом фоне заполыхал стихийный рынок перевозок. Десятки мелких курьеров, семейных лавок и полулегальных контор пытались самостоятельно везти проклятые маски, яды, амулеты и порошки в Европу, обходя старые, налаженные каналы. Каждый такой вольный стрелок то и дело попадался. Магловские таможни и новые рейды по борьбе с нелегальным оборотом товаров создавали поле, где такие, как Валериус, внезапно оказывались под перекрестным огнем, несмотря на то что именно их работа и была примером аккуратности. Я выдохнул и отложил письмо, ощущая, как где-то в слое долгосрочных планов намечается очередная трещина. Франция уже подала сигнал, и было очевидно, что моя собственная страна вскоре тоже начнет платить цену за отказ от колоний. Также я совершенно ясно понимал, что Минмагии не оставит этот хаос без реакции. Когда боевые зелья и проклятые предметы начинают течь не только в частные коллекции чистокровных, но и к тем, кого в отчётах называют повстанцами и экстремистами, главный ответ всегда один: контроль. Новые инструкции для грузов из нестабильных регионов, лицензии на ввоз редких веществ, особые списки контролируемых ингредиентов, отдельные комнаты досмотра в аврорате, дополнительные вопросы к тем, кто годами ездил по одним и тем же маршрутам. Я уже видел эти приказы, хотя они ещё не были подписаны. Скоро нельзя будет без лишней бюрократии ввезти в страну даже кровь единорога, не говоря уже о более тонких и запрещённых вещах. Я посмотрел на письмо ещё раз, оценивая не только жалобу, но и полезную информацию, затем щёлкнул пальцами, и лист загорелся пламенем, превращаясь в пепел. Ответ для Мальсибера я собирался написать позже, когда выстрою линию поведения, не основанную на панике. Сейчас не было смысла в резких движениях. У нас были покупатели, которые регулярно брали у нас те ингредиенты, что мы доставляли с аккуратностью и без скандалов, и за этих людей следовало держаться, пока внешний мир снова перетасовывал свои границы. Но игнорировать происходящее было глупо, и я это прекрасно понимал. Второе письмо было от Абраксаса. Малфой просил выйти на связь через камин примерно в это время, что означало одно: он либо хотел показать мне что-то немедленно, либо, как обычно, оказался в ситуации, когда ему требовался не совет, а подтверждение собственных действий. Впрочем, его интуиция иногда поражала. Похоже, он действительно чувствовал, что в моей жизни произошли изменения не меньшие, чем в нашей политике. Я поднялся, прошёл к камину, опустился на корточки, убрал в сторону решётку и бросил в огонь щепотку порошка. Зелёное пламя вспыхнуло, и уже через мгновение в нём обозначились знакомые черты лица, подчёркнутые светом лондонского кабинета. — Салазар, ну и связь, — пробормотал Абраксас, морщась. — Лучше, чем ничего, — ответил я спокойно, чуть склонив голову. С тех пор как нас в последний раз разделяли не только пространство, но и целый горный хребет, прошёл почти год, и большую часть этого года сожрала Греция. Он выглядел постройневшим, ещё более собранным, чем раньше, и в каждом движении чувствовались и Париж, и Лондон, и то внутреннее напряжение, которое приносит человеку знание, что мир вокруг него начал меняться. — Мадам Лестрейндж прислала приглашение на крещение Родольфуса, — произнёс он, и уголки его губ дрогнули в улыбке со смесью самодовольства. Я знал, что когда-то, ещё до брака Шарлотты с Мордекаем, Абраксас пытался к ней приблизиться, рассматривая её как приятный ответ на ложь Мордекая. Однако наша нынешняя мадам Лестрейндж была слишком явно влюблена в собственного мужа, чтобы заинтересоваться кем-то ещё. Я машинально облизал уголок губ, вспоминая всю конструкцию их брака и то, как Мордекай умудрился совместить личное с выгодным. — Сходи, — ответил я, позволяя себе лёгкую улыбку, — думаю, тебе понравится. Крещение в таком доме всегда было хорошей возможностью посмотреть на людей, не отвлекаясь на танцы и светскую болтовню. Абраксас выдохнул так резко, что один из угольков вылетел из моего камина и упал куда-то под ноги, оставив тонкую чёрную полоску на камне. — Бекка считает, что нам это пойдёт на пользу. Учитывая, что я наотрез отказался от её зелий, вероятно, всё же придётся идти, — произнёс он, закатив глаза в сторону, где явно находилась колдография Ребекки. В его голосе слышалась привычная ирония, за которой всегда пряталась более жёсткая внутренняя позиция. Я кивнул. Выбор посещать или игнорировать подобные события был его делом. Меня Мордекай интересовал сейчас только как элемент сетки, а вот его жена и сыновья представляли собой капитал, который нельзя было недооценивать. — Оцени мальчиков. В прошлом году Рабастан показался мне интересным, — заметил я, не меняя тона, предлагая ему заодно точку наблюдения, которая могла стать полезной и мне. — Вы надолго там ещё? — неожиданно спросил он, и в этот момент за моей спиной раздался голос, который я сейчас меньше всего желал слышать. — Ууу, милорд, я встала! Я закрыл глаза буквально на долю секунды, чувствуя, как терпение делает неглубокую, но очень отчётливую трещину. Абраксас и Софи не виделись с 51-ого года, с Каира. Я был уверен, что внутри он давно отпустил её, разложил эту историю по полочкам и убрал в архив, но испытывать судьбу и проверять его равновесие мне не хотелось. Я принципиально не сводил их даже через каминную связь, когда разговаривал с ним или кем-то ещё. Очень немногие вообще знали, что Софи находится со мной. И уж тем более, учитывая её нынешнее состояние и вероятную склонность без конца повторять, что она «выходит замуж», пускать её в поле зрения Малфоя было последним, чего мне сейчас не хватало. Я уже начал тянуться к кочерге, чтобы максимально естественно вернуть угли в обычное состояние кучи и оборвать разговор, не объясняя ничего, когда эта безумная ведьма ворвалась в зал так, словно всю жизнь репетировала сцену внезапного появления. На ней была одна из лёгких греческих рубашек, волосы растрёпаны, в руке она держала гроздь винограда, причём половина ягод уже была ободрана. — Ты всё убрал, вау!! — выдала она, сияя так, словно перед ней находился не камин с лордом Малфоем, а только я и наши внутренние договорённости, — давай быстро всё обсудим, и мне нужно в город. Она протянула мне виноград, будто вручала награду за утреннюю уборку. Я уже открыл рот, чтобы сказать ей хотя бы что-то, когда услышал другой голос. — Мисс Сентвен? — произнёс Абраксас из пламени, и она, словно только сейчас заметив, что мы не одни, резко повернула голову к камину. — Мерлинова борода, чудилка! — выпалила она с тем неподражаемым восторгом, в котором смешались изумление, радость и полное отсутствие элементарной дипломатии. Она отложила виноград на тумбу рядом с окном и подошла чуть ближе к камину. Я посмотрел на Абраксаса, на его слегка приподнятые брови и выровненное выражение лица, и понял, что этот день действительно будет длинным. Поднялся с корточек и встал так, чтобы закрыть Софи собой, заслоняя её от пламени. Я намеренно перекрыл Абраксасу обзор, оставив ему только мой силуэт и пляшущие на нём отблески огня. — Я буду ждать отчёта после крестин, — произнёс я ровно, чуть жёстче, чем требовалось, ясно давая понять, что на этом разговор, который меня интересовал, закончен, и мне не нужно их общение ни сейчас, ни в каком бы то ни было ещё формате. За спиной едва слышно зашуршала ткань. Софи, разумеется, не подумала ни на секунду подчиниться негласному запрету. — Крестины? Чьи? — её голос прозвучал прямо над моим ухом, осипший, но уже слишком живой для позднего утра. В следующее мгновение на мои плечи легли её ладони, она, не стесняясь ни меня, ни ситуации, потянулась вперёд, заглядывая мне через плечо, словно я был не человеком, а подлокотником кресла, на который удобно облокотиться, чтобы разглядеть зрелище. Я почувствовал, как она становится ближе, почти полностью прилипая ко мне, и сдержанно напряг плечи, не давая себе отдёрнуться. Я видел, как в камине меняется выражение лица Абраксаса. Из привычно усталого и слегка язвительного оно на секунду стало настоящим, лишённым маски, чистое, неподдельное изумление. Разумеется. Последний серьёзный разговор о Софи у нас был в Каире, когда я ещё позволял себе отвечать на подобные вопросы. Тогда я холодно и честно сказал, что нет ничего, кроме взаимной полезности и моего желания держать её под контролем. Как бы он удивился, если бы узнал, насколько сильно всё с тех пор изменилось. — Второй мальчик Лестрейнджа, — коротко ответил я, не давая Софи времени разогнаться и задавать новые вопросы, и ещё сильнее желая закончить её участие в этом разговоре. И вообще закончить разговор. — Быть не может, опять сын? Вот это да! — она звучала так, будто речь шла не о ребёнке, а о редкой погодной аномалии. — Я даже не знала… Она сделала шаг вперёд, обогнула меня, встав уже не за моей спиной, а рядом, плечом к плечу, чуть нагнувшись к камину. Теперь, мы выглядели бы как хозяйская пара, стоящая перед очагом. Мужчина, который вызывает собеседника, и женщина, которая считает абсолютно естественным, что этот разговор касается и её тоже. — Абраксас, не говори, что ты тоже обзавёлся потомством, — выпалила она, даже не сделав паузы, чтобы вдохнуть. — Амортенция помогла? Или Том всё таки иногда ошибается? — Софи, выйди, — сказал я тихо, без крика, но с тем оттенком, который обычно не оставлял места для обсуждений. Она даже не обернулась. Просто отмахнулась от моих слов свободной рукой, всё ещё опираясь второй на край камина, будто я был назойливым насекомым. Я отметил это движение, как отмечают мелкий, но симптоматичный признак болезни. Чьей, моей или её, вопрос был ещё спорный. Учитывая, что я был её будущим мужем, подобное игнорирование было, мягко говоря, неразумным. Абраксас всё это время молчал. На первый взгляд это выглядело как выдержка человека, который знает, что не стоит отвечать на провокации, особенно если провокации исходят от женщины, имеющей привычку выживать там, где другие ломаются. Но я понял, что это молчание другого типа. Он не просто сдерживался, он переваривал. Переваривал то, что видел: меня, стоящего в чужом доме далеко от Лондона, не в одиночестве, а с Софи рядом, почти вплотную; её привычное обращение, отсутствие дистанции, тот факт, что она явно чувствует себя здесь не гостьей, а хозяйкой; мои слова о крестинах, сказанные тоном человека, который говорит о семейных делах, как о части общего плана. Почти два с половиной года назад он оставил Каир с определённой картиной мира, где Софи как полудикая спутница, которую я держу рядом по необходимости, а не по выбору; я как человек, который отказывается связывать себя чем бы то ни было. Сейчас эта картина трещала у него в голове, и я видел, как он, молча пытается перестроить внутреннюю схему, сопоставить известную ему версию меня с тем, кого он сейчас наблюдает. Я очень ясно понял в эту секунду, что следующая фраза, которую он произнесёт, покажет, насколько быстро он умеет адаптироваться. — Я направлю сову в пятницу, — произнёс Абраксас, чуть откинув голову. Пламя в камине выхватило тонкую линию его скулы, хищный изгиб губ, и по этой короткой паузе я понял, что для него основной разговор уже завершён. Всё остальное было довеском. Наблюдением. Проверкой. Он выдержал ещё одну долю секунды, и всё-таки перешёл ту границу, к которой подбирался с момента, как увидел Софи. Его взгляд сместился, перестал цепляться за моё лицо и скользнул на неё, стоящую у меня сбоку, слишком близко, слишком естественно, как будто именно здесь было её законное место. — Не обзавёлся, — произнёс он мягче обычного, с той нарочито ленивой интонацией, за которой он прячет любой настоящий интерес. — А ты? Вопрос повис между нами тремя. Формально, как светская вежливость, очередной обмен репликами о семейных делах, которые в чистокровной среде считаются безопасной темой. По сути, аккуратный укол, где сходятся политика, власть и мои личные решения. Он не просто спрашивал, он нащупывал, насколько серьёзно я собираюсь связывать Софи с собой, и где теперь проходит граница между мной «частным» и мной «стратегом». Я заметил, как её пальцы невольно сжались, как она чуть сильнее подалась вперёд, втягивая воздух. Я слишком хорошо знал её, чтобы не понять, что в следующую секунду из её рта вылетит что-то либо слишком честное, либо слишком разрушительное для той картины, которую я годами выстраивал вокруг себя. Я не позволил этому случиться. — До конца года я планирую закрыть вопрос в Греции, — ровно сказал я, не моргнув. — Насчёт Лондона обсудим позже. До связи, Абраксас. Я даже не сделал вид, что отвечаю на его вопрос. Просто сдвинул разговор обратно в плоскость, которая меня устраивала. Пламя дёрнулось, я уже потянулся к кочерге, готовый разорвать связь, но, разумеется, Софи снова не могла упустить момента. Она сделала шаг вперёд и буквально нависла над огнём, так близко, что на миг показалось, будто сейчас свалится прямо в камин. Она не дала мне закончить разговор, втиснув свои слова между моими и угасающим огнём. — Береги себя, Абраксас, — произнесла она, чуть склонив голову. — Рада была видеть тебя живым. Оставайся таким и дальше. Я увидел, как на её губах дрогнул уголок. Почти тёплая, очень живая, слишком человеческая улыбка. В пламени лицо Малфоя едва заметно изменилось, в глазах промелькнуло что-то похожее на признание факта, который он ещё не успел сформулировать словами. Потом огонь вспыхнул ярче, связь оборвалась, и в камине остались только угли. Я опустил руку с кочергой и почувствовал, как под кожей медленно поднимается знакомое, холодное раздражение. Линию, которую я так тщательно вычерчивал, Софи умудрилась размыть одной фразой и одним взглядом. Это было слишком честно, слишком прямолинейно и слишком тёпло для моего вкуса, но в то же время в этой фразе не было ни одного лишнего слова, за которое нужно было бы извиняться или объясняться. Она пожелала ему того, чего, по моим расчётам, и в самом деле следовало пожелать человеку, которого я планировал использовать ещё не раз. Живой Малфой приносит больше пользы, чем мёртвый, особенно когда империи крошатся, колонии бунтуют, а магический мир сжимает гайки. — Он постарел, — сказала она задумчиво, как будто обсуждала не живого мужчину, а портрет в раме. — Но всё равно выглядит так, будто его только что вытащили с обложки журнала. Я посмотрел на неё. В каждом её движении было слишком много лёгкости для человека, который только что сунул голову в ту часть моей жизни, которую я привык держать отделённой от всего остального. — В следующий раз, — произнёс я медленно, давая каждому слову осесть, — когда я скажу «выйди», ты выйдешь. Она подняла на меня глаза. Зелёные, внимательные, с привычными искрами упрямства, которые я мог отличить по мельчайшим изменениям в зрачке и линии века. — В следующий раз, когда ты решишь обсуждать крестины сына моего бывшего… — она чуть скривила губы, почти презрительно, словно пробовала на вкус само словосочетание, — пусть даже формального, без меня, ты тоже подумай, имеет ли смысл меня выгонять. Раздражение ударило мгновенно, хлестко, как плеть по коже, почти приятной болью. — Мордекай Лестрейндж не твой бывший, — отрезал я, даже не повышая голоса. — Выйди. Я не закончил с утренней почтой. Она не двинулась. Просто молча посмотрела на меня, едва заметно приподняв подбородок, будто измеряла дистанцию между нами и решала, стоит ли её сокращать или, наоборот, оставить как есть. Я видел, как в ней борется желание огрызнуться, бросить ещё одну фразу, которая разрушит остатки моего терпения, и вместо этого она выбрала другое оружие. — Извини, я не слышала, что ты говорил по камину, — произнесла она уже спокойнее и, не сводя с меня взгляда, взяла виноград, размахнулась и бросила гроздь в камин. Ягоды ударились об угли и лопнули в жаре. Она сделала это демонстративно, так, как делает ребёнок, который не поджёг дом только по счастливому стечению обстоятельств, но при этом прекрасно знает, где лежат спички. Я смотрел, как огонь жадно доедает виноградную кисть, и думал о том, что утро только начинается, а мне уже приходится удерживать сразу несколько уровней контроля. Софи пока не понимала, насколько всё изменилось после наших странствий и после вчерашнего берега. Абраксас уже начал это понимать. И именно поэтому я не мог позволить себе ни одной лишней трещины во внешней оболочке. Даже если эта трещина ходила в доме босиком, с солёными от моря волосами и была тем единственным существом, которому я вчера, захлёбываясь водой, предложил брак. Я резко повернулся к ней, даже не успев осознанно решить, что собираюсь сделать. Магия в позвоночнике дернулась вместе с мышцами. Она увидела этот поворот, оценила расстояние, мой взгляд, то, как я уже сделал шаг, и сработала быстрее, чем большинство дуэлянтов. Вскинула руки так, будто сдаётся, пятясь назад, и развернулась на пятке. — Я поняла, поняла, ухожу! — бросила она через плечо, уже почти в дверях, голос сорвался на смешок, слишком лёгкий для этого утра. Я пошёл вслед за ней, не ускоряя шаг, но и не давая ей оторваться. В таких случаях не нужно было кричать или догонять бегом, достаточно просто идти ровно и медленно, чтобы человек чувствовал, как за спиной сжимается пространство, и чтобы не нарушать проклятый обет. Коридор к кухне был узким, дом после землетрясения казался чуть перекошенным, и её чуть сгорбленная спина, домашняя рубашка, взъерошенные ото сна волосы, раздражали не меньше, чем разбросанные вчера по полу книги. Она свернула к двери на террасу, явно собираясь улизнуть наружу, как делает всегда, когда не хочет продолжать разговор. Я сократил дистанцию, позволив каблукам ботинок отстучать по камню чуть громче, чем обычно, просто чтобы она слышала, что я рядом, и не обольщалась мыслью, что достаточно кинуть виноград в огонь и объявить, что «поняла». У дверного проёма она остановилась на долю секунды, рука легла на ручку, пальцы побелели от напряжения, и я почти видел, как в её голове борются два импульса. Убежать к морю, скрыться в воде, где она чувствует себя непобедимой, или остаться в доме, который принадлежал мне, и принять, что правила будут другими. Я поймал её, сделав шаг ближе и почувствовал, как утренний свет с террасы ударил по глазам — Ты не поняла, — сказал я спокойно, уже почти у неё за спиной. — Ты просто убежала. Я перехватил её за плечи и развернул к себе так, чтобы она упёрлась ладонями мне в грудь и уже не могла отступить к двери. Она подняла на меня взгляд снизу вверх, зрачки ещё расширены от бегства, дыхание сбито, на виске прилипла тонкая влажная прядь волос. — Ты не моя жена для Абраксаса, для Мордекая или ещё Салазар знает для кого, — произнёс я медленно, отчеканивая каждое слово, чтобы не оставить места для её привычных интерпретаций. — Это наша договорённость. Наш расчёт. У меня нет и не будет жены в том смысле, в котором они хотят это понимать. Для мира это не имеет значения. Для них ты никто. Ты меня поняла, София? Я держал её в руках, чувствуя, как под пальцами играют мышцы, как она хочет вырваться по привычке и в то же время не решается. В её взгляде мелькнуло что-то почти обиженное, почти уязвлённое, но под этим я ясно видел то, что мне было нужно: она слышит. Слово брак вчера на пляже было обещанием структуры, а не подарком девочке. Сегодня мне приходилось расставлять акценты. Она чуть дёрнула подбородком, как делает всегда, когда борется между желанием огрызнуться и пониманием, что сейчас лучше запомнить, чем спорить. Воздух между нами был горячим от её дыхания, а я ощущал, как моя магия тихо замыкается вокруг нас, фиксируя эту сцепку не хуже любого клятвенного обета. — Как закончишь с почтой, я уже вернусь из города, — сказала она вместо того, чтобы ответить мне прямо, как я привык требовать. Пальцы чуть сжались на её плечах, но она сделала вид, что не заметила. — Давай вечером спустимся к морю? Я попробую научить тебя плавать. Она выдохнула это почти легко, словно я только что не обозначил границы, а предложил обсудить, в каком цвете красить её волосы. Сместила разговор с вопроса, на который я ждал чёткого «да, я поняла», на игру в заботу и воду, туда, где она чувствует себя сильнее меня. Совершенно сознательный уход от сути. — Я задал вопрос, — произнёс я тише, глядя ей в глаза так близко, что видел, как в зелени радужки дрогнула тонкая тень. — Я хочу услышать ответ, а не расписание прогулок. Она на долю секунды перестала дышать, потом всё же сглотнула, опустила взгляд на мой воротник. Я видел, как внутри неё идёт привычная борьба, чтобы сказать да и признать мою формулировку реальности или начать спорить и превратить утро в ещё одну сцену. Софи ненавидит признавать, что какие-то слова окончательны, особенно мои. — Поняла, — произнесла она наконец, негромко, но уже без вызова. — Для мира нет. Для нас да. Я чуть ослабил хватку, позволив ей выпрямиться. Этого ответа было достаточно на сейчас. Не потому, что меня устраивало её видение «для нас», а потому, что мне нужен был факт, что она приняла внешнюю невидимость этого брака. Этого было достаточно, чтобы продолжить день так, как я запланировал, а не так, как обычно разворачиваются её эмоциональные бунты. — В город ты пойдешь за продуктами, а не за новыми знакомствами, — добавил я уже спокойнее, отпуская её плечи. — Вечером обсудим море. Она скривилась едва заметно, но промолчала, лишь отступила на шаг, поправляя прядь у виска, как будто это был её последний жест самостоятельности на это утро. Потом развернулась и вышла в коридор, оставив в воздухе собственный сладкий запах. Я остался на месте, чувствуя, как почта на столе ждёт меня, как слои мира наслаиваются друг на друга. Исследования, что не были закончены, крестины наследника Лестрейнджей, коронация магловской королевы, проблемы контрабанды, мои полёты, её море, слово «брак», которое она уже успела произнести вслух про себя сотню раз, и моя фраза о том, что жены у меня быть не может. Всё это требовало структурировать, поставить на свои места.

***

До конца года мы застряли в Афинах, и я позволил себе роскошь редкой одержимости. Я убрал в сторону всё, что не относилось к медальону, и сосредоточился на создании узла так, как не сосредотачивался ни на чём со времён Хогвартса. Книга, которую Софи вытащила ещё в Ленинграде, лежала рядом с медальоном почти постоянно, страницы пропахли морской солью и дымом от моих заклинаний, а я, перелистывая её в очередной раз, не мог не отмечать, насколько красиво замкнулся круг. Тогда, в Ленинграде, её поход в библиотеку закончился тем, что я связал её с собой магией и собственным законом, через её кровь и своё семя, без всякой романтики, исключительно как вопрос контроля и конструкции будущего. Сейчас же я выстраивал формальный и официальный союз, в котором те же самые элементы: кровь, закон, магия должны были обрести иную форму, признанную и магловскими, и магическими структурами. Я никогда не любил слово судьба, но последовательность событий, шедших от того дня на поле Литтл-Хэнглтона к этой работе над темпоральным узлом, была слишком безупречной, чтобы игнорировать её. Когда Софи узнала, что не будет выходить замуж под музыку и у алтаря, а брак будет заключён в банке Гринготтса, под шорох пергамента и скрип пера, её разочарование оказалось настолько осязаемым, что я сжал зубы и позволил себе уступку. Я дал ей право надеть платье, и наблюдал, как она вцепилась в эту возможность, как в спасательный круг. Она шила его руками, без трансфигурации, с тем же упрямством, с каким раньше держалась за сигареты и алкоголь, только теперь вместо бутылки и пачки у неё были игла, нитки и ткань. Каждый шов она вымеряла до миллиметра, каждую вытачку примеряла перед зеркалом так, будто от этого зависела не посадка платья, а исход войны. Я знал, что после Каира и всех неудачных магических попыток работы с одеждой, когда магия по моему приказу превратила её вишневое платье в водолазку, она уже не доверит ни одному заклинанию ткань, которая должна будет лежать на ней в момент, когда она подпишет бумаги вместе со мной. В этом было что-то почти правильное, если я забираю у неё контроль над жизнью, то пусть хоть эта иллюзия материального контроля остаётся у неё в руках. Филиал Гринготтса в Женеве я выбирал так же, как выбираю место для укрытия артефакта. Отделение считалось одним из самых защищённых на континенте, гоблины там воспитывались в иной традиции, более сухой, формальной и менее склонной к лишним вопросам, чем их лондонские коллеги, привыкшие веками играть в особые отношения с английской аристократией. Я изучил схемы охранных чар, перечитал отчёты о попытках взлома, сопоставил их с политической ситуацией в регионе и с неизбежными последствиями того, как старые империи трещат под напором « нового мира, и пришёл к очевидному выводу, что лучшего места, чтобы оставить там не только часть своей души, но и узел, завязанный на витке жизни Софи, у меня не было. День был назначен на 1 февраля 1954 года. К тому моменту, когда я поставил подпись под последним черновиком обращения к гоблинам, медальон уже подчинялся мне так, как должен был подчиняться изначально, без компромиссов и сбоев. Полёты стали увереннее, тело держало высоту и траекторию так, как я требовал от себя, и даже Софи, как ни парадоксально, встала на своё место в этой конструкции иначе, чем раньше, не как случайный сбой системы, а как точка, вокруг которой я сознательно замыкал временную линию. Про медальон я не сказал ей ни слова. Я слишком хорошо понимал, как именно она воспримет любую попытку объяснить. Сначала она непременно истерично скажет, что я «пытаюсь закольцевать то, что не должно быть закольцовано», потом неизбежно втянет в разговор свою выдуманную «любовь», которой упорно пытается назвать нашу связь, и моё якобы нежелание жить без неё. В реальности всё было куда проще и холоднее. Я решил, что медальон останется в сейфе Гринготтса сразу после заключения брака. Пока я не вернулся в Англию, а пещера ещё не была подготовлена, это отделение оставалось оптимальным местом, чтобы разместить там темпоральный узел, зафиксированный на Софи, без единого шанса, что она, в приступе своей привычной импульсивности, доберётся до него раньше времени. Процесс создания ключа почти свёл меня с ума, хотя я не привык употреблять подобные выражения по отношению к себе. Узел должен был быть связан именно с ней, не абстрактным «носителем», а конкретной женщиной, чьё появление в 1949 году я уже видел, чьё влияние на собственную траекторию успел оценить. Я сжигал и использовал столько её волос в заклинаниях, что в какой-то момент поймал себя на мысли, что из этих волос мог бы получиться магловский парик, который с некоторой долей фантазии повторил бы её причёску. После того, как она использовала отвратительную магловскую краску летом и волосы стали сыпаться сами по себе, доставать их без её ведома было легче технически и неприятнее эстетически. Октябрь того года вспоминается мне как месяц бесконечного запаха жжёного кератина, и всякий раз, как я открывал окно, морской афинский воздух казался мне ещё более липким и удушливым. Из всего моего окружения о предстоящей женитьбе знал только Эйвери. И то исключительно потому, что без него работа с гоблинами заняла бы лишние месяцы. Но я никому не доверял на слово, и заставил его принести непреложный обет молчания, наблюдая, как его рука без малейшего дрожания ложится в мою. Он подчинился без вопросов, как будто речь шла о банковском договоре, и это меня, пожалуй, устроило больше всего. Люди, которые задают мало вопросов, редко доставляют проблемы. После короткого визита в Женеву, я планировал заехать в Софию. Игорь Каркаров прислал приглашение на собственную свадьбу в марте, и я признал в этом удобную возможность выйти в свет. Я долго размышлял, что делать с Софи. Мысль о том, чтобы использовать для неё оборотное зелье, возникла почти автоматически, но воспоминание её первого и последнего превращения в эльфа было слишком свежим, и я понимал, что, во-первых, доверия к любому зелью, меняющему тело, у меня больше нет, а во-вторых, любое принуждение в этой сфере обернётся совершенно излишним вниманием к нам. Когда я выяснил, что свадьба Каркарова будет маскарадом, я откровенно рассмеялся. Абсурд был доведён до совершенства. Маска и наряд, как идеальное решение для женщины, которую нельзя показывать целиком и открыто, но которую хорошо бы вывести на публику. Она желала этого. В маске можно быть кем угодно, и в маске мои решения касательно неё оставались в пределах моей зоны. Софи, разумеется, была в восторге. Одно только слово «маскарад» и идея приглашения на свадьбу после того, как церемония Мордекая превратилась в фарс, заставили её буквально светиться.

***

Утром отъезда из Афин я складывал вещи в чемодан магией, не тратя времени на лишние движения. Трансгрессия до границы Швейцарии требовала двух остановок на юге, ближе к Флоренции, другая под Миланом, но потом… потом я собирался попробовать пролететь над Альпами. Я ждал этого момента не меньше, чем собственного бракосочетания. Полёты в греческом воздухе уже не были испытанием, но Альпы обещали совершенно иной рельеф, иную линию риска, и мне нужно было знать, смогу ли я удержать не только собственное тело, но и её. Когда я закончил с чемоданами, сел на край кровати и позволил себе короткую паузу, я признал, что этот год в Греции был для нас двоих чем-то вроде извращённого отдыха. Я ненавижу жару, но климат располагал к размеренному темпу, к жизни, в которой дни похожи друг на друга. Я получил опыт такой жизни, и этого оказалось достаточно, чтобы окончательно убедиться, что это мне чуждо. Жить уединённо, без возможности говорить с тем уровнем игры, который мне необходим, наблюдать одно и то же море из одного и того же окна, — это не про меня. Софи, разумеется, была иного мнения. Слишком часто за последний год я слышал от неё, что если бы у неё был настоящий дом, а не временное убежище, она бы выбрала именно это место. Она не знала и пока не должна была знать, что единственный дом, который у неё действительно будет, это дом Реддлов. Я уже подготовил бумаги, передал их в Женеву, согласовал все юридические нюансы. Она должна была стать хозяйкой моего имения официально, с полным набором прав и обязанностей. Это было правильным решением с точки зрения контроля и наследия. Как и в случае с медальоном, ей я об этом не сказал. Пока. Она вышла из душа в полотенце, с мокрыми волосами, уже достающими до груди. Кожа всё ещё сохраняла тёмный оттенок после греческого солнца, но потихоньку светлела, возвращаясь к тому привычному цвету, который больше соответствовал моим представлениям о ней. Я на мгновение прикрыл глаза, больше для того, чтобы собрать мысли, чем из какого-то смущения. — Я быстро, — бросила она, и, не удостоив меня взглядом, почти бегом направилась к зеркалу, подхватывая по дороге бельё. Я наблюдал за ней краем глаза. После голодной Румынии и этих месяцев в Греции она набрала вес. Я чувствовал это ночью, по тому, как ложится её тело под моими руками, по тому, как распределяется масса, когда я держу её, когда поднимаю. Она ела местную еду так, как будто пыталась заглушить ею всё, что происходило до этого: хлеб, оливковое масло, сладости, рыба, сыр. Всё без разбора, без меры, с тем же упрямством, с каким когда-то тянулась к бутылке. Я выдохнул, рассчитывая в уме, как это скажется на полёте над горами. Вопрос стоял уже не в том, смогу ли я поднять её, это я знал, а в том, насколько комфортно и устойчиво будет удерживать нас обоих на нужной высоте и траектории. Её новые двадцать лишних фунтов не трагедия, но это всё равно изменение входных данных, и я привык учитывать всё. Она быстро натягивала на себя нижнее белье, отработанными движениями, потом застёгивала рубашку, поднимая локти так, будто хотела отмахнуться от всех моих будущих замечаний заранее. С такими темпами она рисковала не влезть в платье, которое шила с октября, измеряя каждую вытачку с такой педантичностью, что временами напоминала мне меня самого. Я выдохнул и отвернулся к чемодану, чтобы не поддаться соблазну прокомментировать. До Альп и Женевы оставалось всего несколько часов, и у меня не было ни малейшего желания начинать утро со сцены на тему её веса и её платья.

Банк «Гринготтс» на улице Рю-дю-Марше, Женева, Швейцария

1 февраля 1954 года

Волшебники и волшебницы в Швейцарии жили, насколько мне доводилось наблюдать, в самой благоприятной обстановке по сравнению с другими странами, где я успел побывать. Они не прятались под землёй, как русские, не отгораживались от маглов каменными фасадами и отдельными кварталами, как англичане или египтяне. Здесь они существовали буквально бок о бок с маглами, и казалось, что если аккуратно убрать тонкую, почти прозрачную перегородку между магическим миром и обыденной магловской жизнью, ничего катастрофического не произойдёт. Что-то, конечно, случится, но не в том масштабе, в каком это обрушилось бы, скажем, на Румынию или Россию. Женевский филиал банка Гринготтса был идеальной иллюстрацией этой тонкой, но устойчивой маскировки. Здание стояло в самом центре, буквально в нескольких минутах ходьбы от набережной и площади Молар. Для маглов это был маленький, аккуратный частный банк старого образца с мраморным вестибюлем, деревянными стойками, тесноватым залом для клиентов, двумя этажами над ним, где располагались кабинеты, конторы, и сейфы, спрятанные в подвале, о которых они думали как о вершине безопасности. Для магов всё начиналось точно так же. Они входили в банк под видом обычных клиентов в строгих костюмах, с папками и портфелями, без мантии, без капюшонов и без единого намёка на привычные признаки отличий. На первом этаже у дальней стены висело большое прямоугольное зеркало в пол. Для маглов это был просто элемент интерьера, удачно увеличивающий пространство. Для мага это зеркало было замаскированным порталом, войти в который можно, если положить на узкую мраморную полочку рядом кнат и тихо произнести название банка. Зеркальная поверхность на секунду мутнела, отражение словно запаздывало, а затем позволяла шагнуть внутрь. Так они и сосуществовали не один век. Две системы в одном здании, два мира в одной стране. Софи первая шагнула к зеркалу в своём платье, отливавшем серебром, и в белом пальто, которое я создал утром, потому что в Женеве было холодно. Мне всё же пришлось подогнать платье под её новые формы и одновременно напомнить, что вес всё-таки стоит корректировать. Полёт через Альпы был тяжёлым. Чертовски тяжёлым, и в прямом, и в переносном смысле. Накануне вечером, когда мы уже добрались до Женевы и поднялись в комнату, снятую на той же улице, что и банк, я почувствовал, какое именно усилие стоило мне удерживать нас обоих в воздухе. Все мышцы спины горели от перенапряжения. Я даже велел Софи сделать мне массаж и дал ей разогревающий лосьон, чтобы утром я мог снова двигаться свободно и не выглядеть так, будто меня только что вытащили из подвала после пыток. Я шагнул вслед за ней и нас мгновенно встретил Гринготтс. Тот же запах металла, чернил, драгоценных камней и старой пыли, что и в Лондоне. Длинный холл тянулся вперёд, по обе стороны за высокими конторками сидели гоблины, что-то записывали в книги, пересчитывали монеты, сверяли документы. Софи чуть притормозила, позволяя глазам привыкнуть к освещению. Волосы она уложила мягкой волной, на лице был тонкий макияж, подчёркивающий цвет радужки. Я слегка подтолкнул её ладонью, направляя вперёд. Мы подошли к стойке регистрации, и я, как мы и договаривались, заговорил с гоблином по-французски, чтобы вся операция оформления брака шла на языке, который Софи знала с детства. — Bonjour. Nous avons un rendez-vous pour l’ouverture d’un coffre et l’enregistrement d’un contrat de mariage. (Добрый день. У нас назначена встреча для открытия сейфа и регистрации брачного контракта.) Молодой гоблин поднял глаза сначала на меня, потом на Софи, оценил нас с головы до ног, задержавшись на её платье на долю секунды дольше, чем было необходимо. — Bonjour, monsieur Riddle, mademoiselle Saintfour. Votre baguette, s’il vous plaît, monsieur Riddle. (Добрый день, мистер Реддл, мисс Сентфор. Вашу палочку, пожалуйста, мистер Реддл.) Я без лишних комментариев протянул ему палочку. Он проверил её несколькими короткими заклинаниями, вполне стандартными, и кивнул. — Suivez-moi, s’il vous plaît. (Следуйте за мной, пожалуйста.) Он спрыгнул со своей высокой трибуны и направился к двери позади стойки, короткими быстрыми шагами отмеряя расстояние по каменному полу. Софи в этот момент резко повернулась ко мне, наклонилась ближе, и, не заботясь о том, слышит ли нас гоблин, прошептала по-французски, и я на мгновение задержал дыхание, просто прислушиваясь. Я уже слышал её ломаный румынский, её упрямые попытки говорить русские и арабские слова, спотыкающиеся на произношении, но ни один из этих языков не ложился ей в рот так естественно, как французский. — Il ne m’a même pas demandé ma baguette. Je suis donc à toi, même en Suisse? (Он даже не попросил мою палочку. Значит, и в Швейцарии я твоя собственность?) Я чуть дернул уголком губ, сохраняя внешнее спокойствие. — Il ne l’a pas demandée parce que je suis le déclarant. (Он не попросил, потому что заявителем являюсь я.) Мой французский звучал куда более ровно и отчётливо, чем её мягкая речь, хоть и отточен он был не в детской комнате чистокровного дома, а в приютской спальне под тусклой лампой, с потрёпанным словарём на коленях и ночами, проведёнными в библиотеке Хогвартса. Она же росла на двух языках, но, как это часто бывает, ценить их учатся только те, кто вынужден выцарапывать каждое слово самостоятельно. Она прикусила губу, на мгновение хлопнула ресницами, но спорить не стала. — Allons-y. (Пойдём.) Я произнёс это уже вполголоса и положил ладонь ей на талию, направляя к двери, за которой уже исчез гоблин. Софи шагнула вперёд, и мы вместе вошли в глубину женевского отделения Гринготтса, навстречу сейфу, браку и узлу, который я собирался завязать на времени и на её имени.

***

Мы прошли через три коридора что сворачивали направо, и через несколько минут оказались у двери. Сопровождающий нас гоблин поклонился и исчез. Я протянул руку и толкнул её впуская Софи и прошел вслед за ней. Когда мы вошли в кабинет, я увидел как огонь что горел в глазах Софи при виде центрального холла, украшенного золотом и белым мрамором, погас также как и цвета в этом помещении. Комната была небольшой, почти все пространство занимал массивный дубовый стол, за которым сидел старый гоблин с очками на носу и что-то писал на свитке большим серым пером. Не только перо было серым. Стены, окна и даже пол был в этих же цветах, и платье Софи казалось было едсинтсвенным ярким пятном во всей этой комнате. Гоблин поднял на нас глаза, перо замерло у самого края строки, и он, не вставая, кивнул. — Monsieur Riddle, bonjour, — произнёс он. (Мистер Реддл, здравствуйте). Я так же ровно ответил: — Bonjour, — отозвался я и одновременно протянул руки к вороту белого пальто Софи, чтобы помочь ей снять верхнюю одежду. (Здравствуйте) Она бросила на меня быстрый, острый взгляд, в котором отразилось всё её недовольство происходящим. Ей заранее было предельно ясно, что это не свадьба в её понимании и не торжество, ради которого устраивают танцы и клятвы под музыку, но сталкиваться с этим в реальности она была не готова. Для меня даже тот факт, что мы находимся здесь вдвоём, был достаточной степенью «церемониальности», и я не собирался превращать этот день в спектакль. Софи резко вздохнула, сама начала расстёгивать пальто и, когда я подхватил его из её рук, ткань на секунду потяжелела, а потом исчезла, превращаясь в свою исходную форму белого платка, аккуратно вернувшегося обратно в нагрудный карман моего костюма. — Veuillez vous asseoir, je vous prie, — произнёс гоблин, слегка кивнув на два кресла напротив. (Прошу, садитесь). Мы подошли к столу и опустились в кресла, разделённые от него только толщиной дерева и стопками аккуратно разложенных бумаг. Гоблин уже вытянул перед собой несколько свитков и папок, в которые были вложены наши документы, длинные пальцы с жёлтоватыми ногтями двигались быстро и уверенно. — Vos passeports et votre baguette, monsieur, — сухо попросил он, не тратя времени на лишние вежливости. (Ваши паспорта и вашу палочку, сэр). Я достал из внутреннего кармана пиджака кожаные обложки с нашими английскими паспортами, положил их на край стола, затем снова вынул палочку, уже проверенную на входе, не позволяя себе ни жеста раздражения от повторения процедуры. Всё это было частью игры, и правила я знал заранее. Софи следила за каждым моим движением, пальцы на её коленях едва заметно шевелились, будто она перебирала невидимую ткань поверх своего слишком праздничного платья, которое в этой серой, деловой комнате выглядело почти вызывающе. Она сжала губы, но молчала, и я отметил, как напряжение собирается у неё в плечах, поднимая их чуть выше обычного. Гоблин забрал документы, разложил их перед собой и начал сопоставлять данные с моим заявлением, отправленным сюда ещё в декабре. Серое перо зашуршало по пергаменту, возвращаясь к одним и тем же строкам, делая пометки, проверяя даты, адреса, формулировки. Я повернул голову к Софи, задержал на ней взгляд и так же легко, как минуту назад толкнул дверь, коснулся её сознания через нашу ментальную связь. Волнуешься? — спросил я её прямо в голове, без единого движения губ. Она резко посмотрела на меня, словно физически ощутила прикосновение, и в её глазах вспыхнул нервный блеск. Плечи на миг дрогнули, пальцы на коленях сжались сильнее, а я вернул внимание к столу, к свиткам и перу, к тем строкам, которые должны были закрепить наш брак в системе магического и магловского мира, и превратить одну часть моего плана в свершившийся факт. Если это шутка, то отвратительная, — отозвалась она так же мысленно, голос в голове прозвучал хлёстко и сухо. — Я в платье, перед гоблинами, в другом городе, а ты спрашиваешь, волнуюсь ли я. Как ты думаешь? Снаружи её выдала только чуть дрогнувшая линия губ, но в ментальном канале она кипела так, будто мы были не в женевском отделении Гринготтса, а на румынском драконе прямо перед полётом. Никто не собирается отдать тебя на плаху. — Ответил я спокойно, не меняя выражения лица. — Это всего лишь формальность. Она почти передёрнулась. Всего лишь формальность, — повторила она, и я почувствовал, как это слово отдалось у неё внутри слишком громко. — Для тебя, Том. Для меня это намного больше. Я не стал отвечать, потому что в этот момент гоблин дочитал заявление до конца и, аккуратно поставив точку, отложил перо в сторону. — Votre demande est en ordre. Nous allons procéder à l’enregistrement du contrat, — произнёс он, разворачивая один из свитков и поворачивая его так, чтобы текст был виден с нашей стороны. (Ваше заявление в порядке. Мы приступим к регистрации контракта). На пергаменте ровными гоблинскими знаками были выведены французские формулировки, дата, место и наши имена, аккуратно вписанные в нужные строки. — Vous avez choisi le régime de séparation des biens et la clause de confidentialité absolue, — уточнил гоблин, не столько спрашивая, сколько фиксируя. (Вы выбрали режим раздельного имущества и условие абсолютной конфиденциальности). — C’est exact, — отозвался я без паузы. (Верно). Софи чуть наклонилась вперёд, цепляясь взглядом за знакомые слова. Я чувствовал, как её страх медленно сдвигается в сторону злости. Это было для неё привычнее и безопаснее. Ты даже здесь прописал, что для мира всё это несущественно, — сухо бросила она мне в голову, и я заметил, как её пальцы на коленях сжались ещё сильнее. Гоблин тем временем снова взял перо, отметил что-то на бумаге и пододвинул к нам нижнюю часть свитка. — Vous allez signer ici, monsieur Riddle… et ici, mademoiselle Saintfor, — он указал остриём пера на две строки внизу документа. (Вы распишетесь здесь, мистер Реддл… и здесь, мадемуазель Сентфор). Он говорил всё тем же ровным, немного хриплым голосом, словно обсуждал не наши жизни, а очередной вклад на срок в десять лет. — Après votre signature, le contrat sera scellé, enregistré dans nos registres et protégé par les lois de Gringotts, — продолжил он, слегка постукивая пером по строке, где были указаны условия. (После вашей подписи контракт будет запечатан, занесён в наши реестры и защищён Магическими законами). Я взял перо первым, привычно, как во всех ситуациях, где требовалась подпись, и вывел на пергаменте своё имя полностью: Том Марволо Реддл. Чернила легли ровной чёрной линией, на миг блеснули и тут же подернулись слабым магическим отливом, когда запечатывающие чары приняли их как факт. Софи смотрела на эту подпись так, будто это была черта, отделяющая одну жизнь от другой. — Et le serment? — вдруг спросила она вслух, подняв взгляд на гоблина и словно забыв, что вообще-то мы могли бы обойтись без голосов. (А как же клятва?). Слово serment прозвенело в маленьком сером кабинете почти слишком отчётливо, перекликаясь у меня в памяти с другим, куда более тяжёлым моментом, с непреложной клятвой 49-го года, где было достаточно магии, огня и эмоций на несколько жизней. Я остался внешне неподвижен, только чуть сильнее сжал подлокотник кресла, чтобы не позволить этой ассоциации прорваться наружу. Гоблин не удивился. Он просто перевёл взгляд с неё на меня, словно проверяя, собираюсь ли я вмешаться, и, не дождавшись реакции, ответил всё тем же деловым тоном, в котором не было ни тени пафоса: — Le contrat que vous signez est déjà un serment magique. Il sera scellé par la banque et par vos signatures, — он снова коснулся пергамента пером, подчёркивая нужную строку. (Контракт, который вы подписываете, уже является магической клятвой. Он будет закреплён банком и вашими подписями). Он сделал короткую паузу и добавил: — Si vous souhaitez ajouter une formule parlée, c’est une cérémonie privée. Gringotts n’en a pas besoin pour faire appliquer les clauses, — в его голосе прозвучала лёгкая, почти насмешливая сухость профессионала. (Если вы хотите добавить произносимую формулу, это ваша частная церемония. Гринготтсу она не нужна, чтобы обеспечить исполнение условий). Софи едва заметно дёрнулась, словно именно сейчас надеялась услышать что-то иное, более близкое её представлениям о браке и клятвах. Но в этой комнате всё сводилось к пергаменту, чернилам и структуре выгоды. — Donc si je signe, c’est irréversible? — уточнила она, чуть приподняв подбородок. (То есть если я подпишу, это уже необратимо?). — Pour le rompre, il faudrait le consentement des deux parties et l’accord de la banque, — ответил гоблин почти лениво. (Чтобы разорвать его, потребуется согласие обеих сторон и разрешение банка). В подтексте его слов читалось то, что здесь не проговаривали вслух. Для Гринготтса любой контракт это часть баланса сил и обязательств, и сломать его так же трудно, как изменить структуру их хранилищ. Я снова коснулся её сознания, на этот раз жёстче, чем в начале разговора, фиксируя то, что для меня было важнее её романтических ожиданий. Это и есть клятва, — произнёс я мысленно, не меняя выражения лица. — Этого достаточно. Софи коротко облизала губы, в глазах сверкнуло упрямство, но за ним я почувствовал знакомое стремление сделать этот момент хоть немного своим, а не только моим и банка. Она медленно выдохнула, позволила плечам немного опуститься . — Alors, si vous le permettez… j’aimerais dire quelques mots. Ce sera court, mais pour moi ce sera suffisant, — произнесла она вежливо, но твёрже, чем можно было ожидать. (Тогда, если вы не против… я бы хотела сказать несколько слов. Это будет недолго, но для меня этого достаточно). Причём не было понятно, к кому именно она обратилась. Ко мне или к гоблину, который начал хмуриться, явно не одобряя любое отклонение от регламента. Я посмотрел на неё, не пытаясь скрыть скепсис. Гоблин медленно поднял взгляд от свитка, задержался на ней, затем на мне, и, судя по тому, как он чуть сжал пальцы, внутренне уже смирился с мыслью, что придётся терпеть ещё одну человеческую причуду. — Faites vite, mademoiselle. (Побыстрее, мадемуазель.) Этого было достаточно. Софи выдохнула, ненадолго прикрыла глаза, словно нащупывая внутри себя нужную точку опоры, и, не глядя ни на меня, ни на гоблина, тихо запела: «Oh, dream maker, you heart breaker, Wherever you're going, I'm going your way. My huckleberry friend, Moon River and me.»

(Неважно, куда течешь ты, я пойду вслед за тобой. Мой верный друг, Лунная река и я.) Она продолжила шёпотом, почти беззвучно, и я уже не разбирал слов, только ритм, чуждый этому кабинету. В комнате, полной серого цвета и юридического текста, этот шёпот звучал так, будто она открывает портал не в хранилище Гринготтса, а в собственную жизнь, где-то далеко впереди. Магия вокруг едва заметно шевельнулась, как лёгкая вибрация воздуха. Я почувствовал это особенно ясно, потому что одна из этих точек была во мне. Гоблин, к его чести, не перебил её ни разу. Он ждал, пока она закончит, и только когда последние звуки растворились, как будто их и не было, спросил всё тем же деловым тоном: — Avez-vous fini, mademoiselle? (Вы закончили, мадемуазель?) Софи медленно кивнула. — Oui. C’est tout. (Да. Этого достаточно.) Я коснулся её сознания, едва, почти неощутимо. Это и есть твоя клятва? Песня, что ты поёшь с 49-ого? Да, Том. Для тебя это контракт. Для меня путь. И я его озвучила. Я не стал отвечать. Гоблин снова пододвинул к нам свиток. — Maintenant, la signature, s’il vous plaît. (Теперь подпись, пожалуйста.) Она взяла перо. Рука дрогнула, но не настолько, чтобы гоблин позволил себе замечание. Буквы её имени вышли чуть крупнее, чем следовало для официального документа, но всё равно достаточно чётко: София Анна Сентфор. В последней букве перо оставило чуть более толстую линию, словно она поставила точку не только в строке, но и в целой главе своей жизни. Гоблин вытянул свиток из-под её рук и поднялся. — Le contrat est scellé. Il sera enregistré dans nos registres principaux et ne pourra être consulté que par les parties signataires ou par ordre spécial du Conseil de Gringotts. (Контракт запечатан. Он будет внесён в наши основные реестры и может быть просмотрен только сторонами контракта или по специальному приказу Совета Гринготтса.) Он провёл концом пера по нижнему краю свитка, и пергамент вспыхнул по линии мягким серым светом, после чего свернулся сам. В воздухе на мгновение повис характерный запах магии, чернил и металла. — Toutes les clauses de confidentialité sont en vigueur dès maintenant. (Все условия конфиденциальности вступают в силу с настоящего момента.) Он посмотрел на меня, затем на Софи, оценивая не чувства, а степень понимания последствий. — Félicitations, selon la formule. (Примите поздравления, согласно установленной формуле.) Я кивнул. — Merci. (Благодарю.) Софи чуть дернулась, будто не ожидала этих формальных поздравлений, и на долю секунды, совсем недолго, её пальцы начали искать мою ладонь на подлокотнике кресла. Она не дотронулась, но движение было достаточно красноречивым. Для мира с этого момента мы были юридически связаны. Для меня это было инструментом, ещё одной закреплённой точкой в структуре, которая должна была удержать Софи в моём окружении. Для неё это был брак. Я поднялся со стула, слегка кивнул гоблину и повернулся к Софи. — Allons voir le coffre. (Пойдём смотреть сейф.) Она поднялась следом, и когда мы направились к двери, я снова, уже привычным жестом, положил ладонь ей на талию, возвращая её в тот маршрут, который я выбрал для нас обоих.

***

Когда мы дошли до вагонетки, я снова вытянул из нагрудного кармана платок и одним движением вернул ему ту форму, в которой Софи уже вошла в этот банк, превратив ткань в белое пальто и накинув ей на плечи. Она даже не обернулась, не поблагодарила и не поправила полы, вся была занята подземельем. Взгляд цеплялся за монорельс, за вагонетку, за каменные своды, освещенные темным светом. Для неё любая новая конструкция, любая непривычная архитектура становилась поводом забыть, где она и зачем. Гоблин ловко отпер маленький замок на боковой дверце, откинул её и чуть отступил, приглашая внутрь. Софи шагнула в вагонетку первой, будто знала, как вести себя в хранилищах гоблинов. Я последовал за ней, сел рядом, оставив между нами минимальное расстояние, необходимое для движения, и только после этого сопровождающий забрался третьим, устроился напротив, и проверил рукой рычаг тормоза. Эта песня. Разумеется, именно эта. Она сопровождала меня четыре с половиной года, въелась в память, как проклятие, и продолжала звучать внутри и сейчас. Строчки всплывали сами, без её голоса, как назойливый гимн, который никто не просил писать, но который оказался привязан к моему времени не хуже любого артефакта. Меня раздражало не то, что она пела её, а то, что я помнил каждое слово. Я выдохнул и отвернул голову, глядя в сторону. Под вагонеткой начиналась темнота, и воздух, казалось, становился плотнее. Вагонетка дернулась и пошла вперед, плавно и почти бесшумно, затем монорельс ушёл вниз, и в тот момент, когда мы буквально зависли в пустоте, Софи резко схватила меня за руку, лежавшую на колене. Пальцы сомкнулись почти болезненно, и это был тот редкий случай, когда её хватка опередила мысль. Мы рухнули вниз. Три резких спуска, несколько поворотов, короткий отрезок почти ровного пути и снова падение, как в горной шахте, где магия экономит на комфорте и не экономит на безопасности и глубине защиты сейфов. Гоблин напротив ни разу не пошатнулся, сидел будто замороженный, только край его мантии слегка подрагивал от встречного потока воздуха.

***

Спустя несколько минут, которые показались длиннее, чем вся дорога через Альпы, вагонетка замедлилась и остановилась перед огромной дверью сейфа. Софи выглядела так, словно её только что вытащили из торнадо. Прическа, уложенная волной, распалась, волосы легли по плечам почти прямой, тяжёлой массой. Я знал её волосы лучше, чем хотел бы. Они были такими же упрямо прямыми, как она сама, и не держали ни завитка дольше часа, а уж тем более не могли выдержать три резких спуска по монорельсу и подземный воздух. Щёки вспыхнули красным, глаза горели, зрачки чуть расширены. Она стояла рядом со мной, но всем видом была обращена к двери. Гоблин подошел к ней, поднял свою маленькую руку и положил её на металл. Дверь отозвалась сразу, по кругу пробежал тусклый серый отсвет, замки внутри щёлкнули один за другим, и створка ушла в сторону. Сейф был пуст. Разумеется. Это было моё первое посещение, и следующим днём, когда я переступлю этот порог, будет день, в который я заберу отсюда медальон и больше никогда сюда не вернусь. Гоблин остался в дверях, занимая позицию наблюдателя и гаранта, когда я шагнул внутрь. Холодный воздух был неподвижен, запах металла и камня смешивался с еле ощутимым следом старых чар. Справа тянулась каменная полка, гладкая, с минимальным количеством декоративных линий, всё строго функционально. Я вынул шкатулку с медальоном из кармана пиджака, положил её на полку и начал накладывать заклинание защиты и сокрытия, одно за другим. Заклинания вплетались в структуру камня, цеплялись за гоблинскую защиту, дополняя её. Когда я закончил, пространство чуть дрогнуло, словно приняло новое условие. Я повернулся, выходя из сейфа, и в дверях встретился с Софи взглядом. В её сознании сформировалась мысль быстрее, чем она могла бы выговорить её вслух, и я услышал её почти с оттенком удовлетворения: Я даже не знала, что вышла замуж за глубоко нищего человека. Я усмехнулся. Отличный выбор формулировки. Глубоко, нищий и человек. Ни одно из трёх её слов не было точным, но каждое трогало те точки, которые она так любит проверять на прочность. Я вышел из сейфа, и гоблин с Софи отступили в сторону, давая мне место. Дверь закрылась, снова загудели запоры, и он принялся за запечатывание, работая с дверью так, как хирург работает со швом. На металл легли дополнительные символы, снова вспыхнули тусклые искры, и я следил за каждым его движением, фиксируя, какие именно уровни защиты они используют для этого типа двери. Софи подошла ближе, настолько, что я почувствовал её дыхание у себя за спиной. И прежде чем я успел предупредить, её губы коснулись моей шеи, чуть выше воротника. Поцелуй был быстрым, точечным, почти детским по длительности, но настолько неожиданным, что я на мгновение перестал смотреть на гоблина. Ничего, Лорд Волдеморт, ты ещё будешь иметь горы и горы золота, — прозвучало в моей голове так легко, словно речь шла о чём-то само собой разумеющемся. Я резко повернул голову, глядя на неё . — Следи за своим языком. Если не знаешь ничего, то лучше молчи, — сказал я вслух, не заботясь о том, слышит ли нас гоблин. Она на секунду застыла, но затем уголки губ вновь поползли вверх, и привычная улыбка вернулась, словно ничего не произошло. — Что там? — спросила она уже вслух, глядя на дверцу сейфа, где только что погасли последние отблески чар. — Надеюсь, не мои волосы, которые ты полгода собирал, как одержимый? Гоблин, закончив запечатывание, обернулся и на мгновение задержал на нас взгляд. Я был готов поклясться, что такую пару он ещё не видел. Чистокровная ведьма в слишком праздничном платье, которая шутит о собственных волосах в хранилище, и маг, который использует сейф не для золота, а для чего-то куда более сложного. — Тебя не касаются мои дела, ты прекрасно это знаешь. Как и мои деньги, — произнёс я ровно, уже делая шаг к вагонетке и садясь первым, не предоставляя ей привычного права идти впереди. Да, у меня не было гор золота, которыми могли похвастаться некоторые старые семьи. Я не унаследовал подземелья, забитые слитками и артефактами, не получил от предков ничего, кроме испорченного имени и кольца, который я сам превратил в крестраж. Но мне, в отличие от большинства тех, кого Софи привыкла считать «настоящими чистокровными», не требовалось владеть состоянием величиной с бюджет Лондона, чтобы претендовать на управление этим городом и всеми остальными. Всё, что имело значение, было не в сейфах, а в моей голове, в знаниях, в магии и в готовности их использовать. Она залезла следом, устроилась рядом, чуть прижавшись бедром, и посмотрела на гоблина, который уселся напротив и взялся за рычаг запуска. — Je jure que vous n’avez jamais vu, et ne verrez jamais, une sorcière plus heureuse dans cette banque. (Клянусь, счастливее волшебницы вы в этом банке не видели и не увидите.) Она сказала это мягким, почти насмешливым тоном, и подмигнула гоблину так, словно только что заключила сделку века, а не подписала контракт, от которого уже нельзя отступить без крови, магии и согласия банка. Гоблин моргнул, угол его рта чуть дрогнул, но он промолчал. Вагонетка дёрнулась и снова тронулась с места, уводя нас вверх, прочь из подземного прохладного хранилища, где я оставил медальон и зафиксированный узел собственной будущей власти. Софи сидела рядом, прижалась ко мне плечом и молчала, но её музыка никуда не делась. Даже здесь, в шуме рельса и свисте воздуха, в моей голове продолжала звучать её песня о реке, которую она так отчаянно хочет перейти со мной.

Улица Рю-дю-Марше, Женева, Швейцария

1 февраля 1954 года

Мы шли по улице, держась того самого темпа, который позволял Софи рассматривать витрины и дома, а мне отслеживать людей вокруг. Мы не праздновали её тридцатилетие в августе, не отмечали ни один из последующих праздников, хотя я видел, как в Греции она почти всерьез решила, что после всех наших поездок и моего редкого снисхождения, праздничные даты в её жизни станут чем-то само собой разумеющимся. Я же решил, что хотя бы один день могу позволить себе потратить на наблюдение и на неё, не только на исследования и расчеты. И заодно посмотреть на структуру общества в этой части Европы, о которой я был наслышан как о самой безопасной точке на карте с точки зрения магии. Среди потока людей я без труда вычленял магов. Они шли в том же направлении, что и маглы, в тех же пальто и костюмах, с теми же кожаными портфелями, но в их походке, в том, как они держали голову, в том, как взгляд скользил по фасадам и карманам прохожих, была привычная собранность. Это было сделано филигранно. Они встраивались в городскую картину так, что при беглом взгляде их невозможно было отличить от остальных, и все же я видел каждый из этих скрытых швов. Я думал, что это неплохой пример того, как могло бы выглядеть сосуществование, если бы маглы и маги Англии не были теми, кем они остаются. Но как и греческие пейзажи, эта мирная картинка меня не грела. Маглы не должны вот так спокойно ходить по улицам, ощущая себя хозяевами пространства. Это они должны думать о том, чтобы никто не заподозрил, что в них нет великой магической силы; они должны следить за каждым своим шагом и взглядом, двигаясь среди магов, чтобы не оказаться выловленными, допрошенными, поставленными на место. Я заметил, что Софи замедлила шаг, и только когда почти уже зашел за угол, понял, что она отстала. Я собирался отвести её в один магический ресторан неподалёку, где заказал обед в честь собственной женитьбы. Я остановился, развернулся и увидел, что она стоит у магловской книжной витрины и уже почти прижимает к стеклу ладони, вглядываясь внутрь так, словно перед ней не магазин, а портал в её прошлую жизнь. Я выдохнул, вернулся к ней, остановился рядом и на секунду позволил себе просто посмотреть на неё, прежде чем открыть рот. — Что там ещё? Она обернулась, глаза были живыми. — Там толпа, — сказала она, кивая внутрь. — Может, кто-то из писателей? — И что?— Я не потрудился скрыть скепсис. — Это 54-й год, Женева, милорд! Здесь может происходить очень многое, — произнесла она с оттенком, в котором смешивались восторг и упрек. — Нас ждёт стол через двадцать минут, — напомнил я спокойно, стараясь не дать раздражению пробиться наружу. Даже сегодня, даже после того, что мы с ней сделали утром, после банка, после сейфа и всех подписанных договоров, она умудрялась вцепиться в первое магловское зрелище, которое попадалось на пути. Для неё магия и маглы были двумя слоями одного мира. Для меня это были две системы, из которых одна должна была управлять другой. — Давай быстренько зайдём, — сказала она и даже не пыталась сделать паузу, чтобы выслушать мой ответ. — Я просто проверю. И, не дожидаясь разрешения, резко дёрнула за ручку двери и исчезла внутри книжного магазина, оставив меня на тротуаре в роли сопровождающего, у которого только что отняли право голоса. Я боролся с желанием войти следом, взять её за волосы и вытащить на улицу, объяснить ещё раз, кто в наших отношениях принимает решения и кто определяет, как именно мы отмечаем этот день. Вместо этого я вдохнул, посмотрел на часы на запястье и напомнил себе, что сам же объявил этот день днём отдыха. День отдыха, Лорд Волдеморт. Я вошел вслед за ней.

***

В книжном воздух сразу ударил в нос запахом бумаги, типографской краски, старого клея, и я поймал себя на том, что на несколько секунд забыл о том, что мы находимся в другом городе, в другой стране. Запах книг всегда действовал на меня одинаково, как напоминание о том, что именно они, а не люди, дали мне первый доступ к силе, к знаниям, к тем фрагментам мира, которые можно было понять и подчинить, если прочитать достаточно внимательно и сделать правильные выводы. В приюте книги были тем единственным, что невозможно было отнять ночью, если успеть спрятать под матрасом, и сейчас, стоя в ярко освещённом магловском магазине в Женеве, я на секунду ощутил тот же самый холодный интерес, который испытывал мальчишкой, когда в руках оказывался новый том. Софи уже почти добралась до центра зала. Там стояла плотная толпа, не беспорядочная, как в лавках на Косой аллее, а выстроенная в организованную очередь, направленную к невысокой ступеньке, на которой устроили подобие импровизированной сцены. Над ней, рядом с полками, громоздился откровенно безвкусный, слишком крупный бумажный стенд, на котором чёрными буквами было выведено: Zeit zu leben und Zeit zu sterben (Время жить и время умирать). Имя автора бросалось в глаза ещё сильнее, чем название: Erich Maria Remarque (Эрих Мария Ремарк). Я прищурился. Софи стояла в уже середине очереди, успев прижать к груди книгу с этой самой обложкой, будто речь шла о чём-то давно желанном и личном, а не о случайной покупке, сделанной по настроению. Я поднял брови. Было удивительно видеть её именно в этом ряду, с этим автором в руках, учитывая её привычку увлекаться человеческими историями, чувствами, случаями, но не войной как системой. Всё, что она знала о войнах, было либо изучено через магловскую поп-культуру из её восьмидесятых, либо связано с теми немногими эпизодами, о которых я позволил ей узнать во время наших странствий через разрушенные здания или мои собственные рассказы. С моей точки зрения, если маглы вообще когда-либо были способны на честный взгляд на собственную жестокость, то он в любом случае был искажён. Я вспомнил тот момент, когда мне впервые попался в руки том с названием «На Западном фронте без перемен». Тогда я был подростком, и мне понадобилось меньше десятка страниц, чтобы почувствовать раздражение. Маги, рождённые в магловских войнах, но не видевшие их, могли позволить себе роскошь анализировать мясорубку как явление, а маглы, начавшие её и затем принявшиеся порицать, казались мне особенно жалкими в попытках облагородить собственный страх и вину романтической жалостью к солдатам, которых сами же и отправляли убивать и умирать. Я подошёл к Софи и встал рядом, не вмешиваясь в её выбор, но и не собираясь делать вид, что меня здесь нет. Она сразу почувствовала моё присутствие, повернула голову, и в глазах блеснул живой азарт, ради которого она готова была забыть о времени, о ресторане, о том, что на ней всё ещё белое пальто и платье, которое вполне могли принять за свадебное. — Я читала три его книги! — выпалила она, не утруждая себя тем, чтобы говорить тише. Голоса вокруг на секунду сбились, кто-то из стоящих впереди обернулся. Особенно быстро голову повернул молодой парень рядом с нами, в тёмном пальто и с растрёпанными волосами, в которых угадывалась беспечная небрежность магловского студента, уверенного, что мир вращается вокруг его вкусов и его книжной полки. Он посмотрел на Софи с явным интересом, и этому интересу совсем не мешало то, что она была одета так, как будто вышла из другого жанра и другого дня. Белое пальто, отливающая серебром ткань платья, длинные тёмные волосы, румянец после прогулки по холодному городу. Она и в обычной одежде притягивала внимание, а сейчас смотрелась как человек, который случайно забрёл в этот книжный с собственной свадьбы и решил задержаться. Я спокойно отметил, как быстро цепляются за неё взгляды, и так же спокойно поставил это на полку внутреннего учета. Она двигается, говорит и светится так, будто мир до сих пор принадлежит ей и её возможности выбирать, что читать, кого благодарить, с кем спорить. Я же видел совсем другую линию. Писатель-магл, который сделал бизнес на осмыслении войн, что пожирали континент; толпу, выстроившуюся, чтобы получить подпись и ощущение причастности к правильной, одобряемой печали; и Софи, которая держит в руках книгу, написанную человеком, живущим в том же времени, что и я, но по другую сторону от той силы, которую я формирую. — Три книги, — повторил я чуть тише, скользнув взглядом по корешкам на ближайшей полке, где стояли другие имена, другие обложки, другие попытки маглов говорить о жизни. — Должен признать, ты продолжаешь находить самые странные способы выбирать себе проповедников. Она усмехнулась, прижала книгу к себе ещё крепче и повернулась к сцене, где, как я догадывался, через несколько минут должен был появиться сам Ремарк. Я почувствовал, как во мне поднимается знакомая прохладная волна, я не собирался устраивать сцену, не собирался выдёргивать её из очереди, но и не собирался забывать, что даже в этом магазине, среди магловских книг и поклонников антивоенной прозы, она стоит рядом со мной, а не с ними.

***

Когда мы, наконец, вышли из этой богадельни спустя почти час, я выдохнул так, словно выбрался не из книжного магазина, а из душного подземелья. Холодный воздух ударил в лицо, прочистил голову, и вся эта гоготня, шуршание страниц, вздохи, восхищённые взгляды и очереди за подписью, к моему немалому облегчению, остались позади, по ту сторону стеклянной двери. — Если бы отец узнал! — выпалила Софи, захлопывая за собой дверь, и тут же, не оглянувшись, ударила дверью девушку, что как раз выходила за ней. Девушка резко отпрянула назад в магазин и начала тереть лоб. — Даже он его читал, Том! Вот это да! Сам Ремарк! Софи, разумеется, ничего не заметила. Держала книгу прижатой к груди, уже шагала вперёд, буквально плыла по улице, и я видел, как легко она уходит туда, в придуманный ею самой мир, где её фантазии значат больше, чем всё, через что она прошла со мной. Я же смотрел на эту книгу, как на предмет, который выброшу при первой удобной возможности, когда останусь с ней один на один. Не потому, что боялся каких-то идей, а потому, что ей сейчас нужно было думать не о чужих интерпретациях войны, а о том, как возвращаться в строй, как снова поднимать уровень окклюменции, как перестать жить в режиме затянувшегося отпуска. Год в Греции, с его фантомной расслабленностью, с максимумом бытовых чар, редкими защитными упражнениями и регулярными зельями контрацепции, и без того размыли дисциплину. Я шёл рядом, сверяясь с часами и с собственным терпением. Вероятнее всего, наш стол в ресторане был уже потерян; обед благополучно утонул в магловской очереди за автографом. Я перевёл взгляд с стрелок на её профиль. Она говорила без остановки, жестикулировала одной свободной рукой, прижимая книжку другой, и с упоением рассказывала мне, как, по её мнению, началась её серьёзная читательская жизнь. По её версии, всё началось именно с Ремарка. До этого, как она с готовностью призналась, всё, что ей удавалось читать, сводилось к магическим сказкам для детей, и редкими книгами английских писательниц XVIII века, если такие попадали к ней случайно. Ремарк, по её словам, сделал её «серьёзнее» и «взрослее». Не я, который провёл её через послевоенный Брест и Москву, Лондон и Ленинград, вытащил из Бухареста, держал рядом, когда реальная война, магическая и людская, шла не на страницах, а через улицы и тела. Нет. Её внутренний «взрослый переход» она охотно записывала на счёт магловского писателя, который умудрился превратить мировую мясорубку в товарную позицию. Я выдохнул, разорвав её монолог единственной фразой: — Мы пропустили обед. — Я специально не подхватил ни одной её мысли, не ответил ни на один восторженный пассаж про глубину и честность прозы, просто констатировал факт. — Ну и ладно, поесть мы ещё успеем, — без тени сожаления ответила она. — Нужно культурно обогащаться, а не набивать живот. Ты сам вчера сказал, что я уже как корова. — Культурно обогащаться? — уточнил я, глядя на неё. — Ну чего ты такой, милорд, а? — она резко остановилась и повернулась ко мне, и мне пришлось тоже остановиться, чтобы не пройти мимо. — Ты ведь сам водил меня послушать ту русскую поэтессу. С чего сейчас такое лицо? — Анна Ахматова, — напомнил я холодно. — И это не было «культурным обогащением». Это был интерес. Те русские не романтизировали войну, они говорили о власти, о том, как она их ломает, и о том, что они хотят свернуть её шею. Это интересно для меня, и ты прекрасно это знаешь. Таких, как они, необходимо слышать, чтобы понимать, как они мыслят. А этот… — я кивнул в сторону книжного, даже не удостаивая его взгляда. — Он не… — Я не успел закончить. — Он трезво описывает разложение общества после войны, — перебила она меня, почти взорвавшись. Голос стал резче, громче, чем следовало бы на тихой швейцарской улице. — Описывает, как появляются такие, как ты, Том. Дети войны. Жертвы войны. И что им остается делать. Как жить после! Она выпалила это с такой смесью ярости и убеждённости, что на секунду во мне всё напряглось, как струна. Слово «жертва» в одном предложении со мной и с именем магловского писателя звучало почти как оскорбление, завёрнутое в заботу. — Осторожнее, — тихо сказал я. — Но ты вырос в той же воронке, Том, — произнесла она уже мягче, чем можно было ожидать после такого всплеска. — Ты родился после одной войны, и всё детство провёл в тени другой! Ты и есть то поколение, про которое они пишут. Просто ты оказался достаточно умным, чтобы понять, что жалость тебя не спасёт. Вот и всё. Я сделал шаг ближе, сокращая расстояние до той черты, на которой она обычно либо отступает, либо начинает шутить, либо доводит спор до абсурда. Между нами была книга и этот том казался абсурдной перегородкой между двумя системами координат, которые не должны были соприкасаться. — Я не собираюсь обсуждать, кто и как пытается объяснить «таких, как я» на страницах дешёвых романтизированных записок, — произнёс я негромко. — Я не герой книг и не иллюстрация к тезису о разложении общества. Я пишу свои исходы сам, Софи. Если кто-то будет настолько смелым, чтобы однажды начать рассуждать обо мне, он будет делать это задним числом и с безопасного расстояния, когда самый интересный этап уже закончится. Она несколько секунд молчала, дыхание стало ровнее, только пальцы сильнее сжали корешок книги. Потом она отвела взгляд, глянула на витрину, за которой всё ещё было видно движение людей, и уголки её губ дрогнули нервно, как будто она сама не была до конца уверена, стоит ли продолжать спор. — Ты же понимаешь, что я не ставлю тебя в один ряд с его героями, — сказала она наконец. — Я просто… вижу параллели. И мне легче читать про это, чем вспоминать Брест или Бухарест. Это, по крайней мере, было честно. Я отвернул голову, посмотрел вдоль улицы, туда, где вдалеке виднелась вывеска ресторана, на который я рассчитывал как на тихую, контролируемую точку в этом дне. Холодный воздух остудил раздражение, мысли снова выстроились в ровные линии. — Читай, что хочешь, — ответил я после короткой паузы. — Но не путай художественную терапию для маглов с реальной стратегией выживания. То, что работает для их совести, для моей не работает. Она улыбнулась, устало и почти примирительно. — С этим я спорить не буду, — произнесла она. — Но книгу я всё равно прочту. — В этом я ни секунды не сомневался, — сухо отозвался я и развернулся, сделав первый шаг в сторону ресторана. — Пошли. Мы и так уже отдали им слишком много времени, которое можно было использовать с большей пользой. Она догнала меня через два шага, легко подстроила шаг под мой и прижала книгу к боку, как нелепый, но дорогой ей трофей. Я ощущал её рядом, чувствовал знакомое тепло, слышал дыхание, улавливал ту самую связь магии, которая уже несколько лет тянулась от меня к ней и обратно, как туго натянутая нить. И думал о том, что если когда-нибудь кто-то действительно решит написать книгу обо мне, он не получит ни моего благословения, ни моей подписи, ни, тем более, права назвать меня жертвой чего бы то ни было.

Улица Рю-дю-Рон, Женева, Швейцария

1 февраля 1954 года

Мы дошли до ресторана в квартале, где магловские витрины с часами, швейцарскими ножами и безупречными костюмами образовывали аккуратный фасад того, что на самом деле представляло собой гораздо более интересную структуру. Магический ресторан был спрятан на пересечении Рю-дю-Рон и узкого переулка, за неприметной дверью между ювелирным салоном и кофейней. Для маглов это было частное клубное бистро по записи, для магов законспирированное заведение с хорошей кухней и надёжной защитой. После небольшого круга по набережной мы вошли внутрь уже после обеденного часа. Толпа офисных работников схлынула, зал дышал свободнее, и гул голосов теперь напоминал фон, а не давку. Место было на пересечении культур, как и всё в этом городе. Белые скатерти, тяжёлые бокалы, медные лампы над столами, искусно задекорированные под магловский дизайн, и при этом я отчётливо чувствовал защитные чары в стенах, мягкие блоки от подслушивающих заклинаний, ловушки на слишком любопытные взгляды. Я договорился с администратором о столике у окна, с видом на Женевское озеро и фонтан. Деньги, как обычно, упростили разговор. Софи села у окна, повернувшись к стеклу так, чтобы видеть воду и фонтан, тонкую колонну воды, взмывающую в серое небо. Я занял место напротив, лицом к залу, как всегда. Привычка видеть вход, выход, людей, потоки и угрозы была сильнее любых попыток романтики. Мы заказали сырное фондю из грюйера и вашрена, с корзиной чёрствого хлеба и тарелкой отварного картофеля, добавив салат, который остался почти нетронутым. Я выбрал бутылку сухого белого из кантона Вале, сочтя уместным отметить одновременно два события: брак, оформленный несколько часов назад в Гринготтсе, и завершение трёх с половиной лет наших странствий, начавшихся с Гизы, прошедших через Москву, Лондон, Афины и закончившихся здесь, в Женеве. Я не любил слово отдых, но внутренне всё же отметил, что то, чего мне удалось добиться за эти годы в исследованиях, в политике, в магии, в понимании своих собственных пределов стоило потраченных сил. При этом мне было совершенно ясно, что многое ещё оставалось скрытым от моих глаз и рук. Фондю оказалось терпимым, несмотря на то, что Софи пыталась хотя бы раз в пять минут обжечься, роняла хлеб в котёл и хихикала над тем, как сыр держится, как магия. Вино уходило быстрее, чем я рассчитывал. К тому моменту, как тарелки опустели и котёл почти опустошился, Софи успела выпить почти половину бутылки. Я знал, какой она становится после алкоголя. Не шумной, нет, крикливой её делали другие вещи, но более прямой, смелой там, где трезвая она ещё попробовала бы промолчать, спрятать вопрос за шуткой или уйти в отступление. Она оторвалась от окна, где до этого следила взглядом за фонтаном и лодками, вернула глаза на меня и какое-то время просто смотрела, будто перечитывая уже знакомый текст. — Ты ведь тоже это ощущаешь? — спросила она наконец. Я облизал уголок губы, чувствуя, как в этой фразе сходится сразу слишком много слоёв. Отвечать прямо не было ни нужды, ни смысла. Я медленно потянулся к внутреннему карману пиджака, чувствуя привычный вес кольца, и на секунду задержал его в кулаке. Она не носила его с Карпат, и я сознательно ждал этого момента. Не в Афинах, не во время формальностей в банке, а после, когда контракт уже зарегистрирован, медальон спрятан, а мы остались вдвоём за столом, где нас никто не слушает и не фиксирует каждое движение. Я молча протянул руку через стол, ладонью вверх. Она несколько секунд смотрела на меня, всё ещё не понимая, что именно я собираюсь сделать, потом положила свою руку на мою. Пальцы были тёплыми, чуть липкими от вина и сыра, тонкая кость запястья знакомо легла в мою ладонь. Я взял её кисть, повернул ладонью вниз, поднёс ближе к себе и начал надевать свой крестраж ей на безымянный палец левой руки, медленно, внимательно следя за тем, как металл скользит по коже, проходит сустав, как кольцо занимает своё место. Только после этого поднял на неё взгляд. Она смотрела на меня так, будто что-то в ней на мгновение перестало дышать. — Вот как ты отвечаешь на вопросы, да? — тихо спросила она, не отводя глаз. Вино сделало голос мягче, чем обычно, но я слышал в нём радость, страх и злобное, почти детское удовлетворение от того, что её догадка оказалась верной. — Так я фиксирую факт, — ответил я спокойно. — Контракт оформлен. — Я сжал её пальцы чуть сильнее, словно отмечая последнюю строку в отчёте. — И магия, которую ты чувствуешь, никуда не денется. Она опустила глаза на руку, медленно повела большим пальцем по кольцу, как будто пыталась ощупать его и проверить, не изменилось ли оно. — Оно… стало тяжелее, — сказала она почти шёпотом. — Это не кольцо, — отозвался я. — Это ты. Она вскинула взгляд, и в зелёных глазах сверкнул вызов. — Спасибо, что опять напомнил, что я потолстела, милорд, — сухо сказала она. — Но я сейчас немного не об этом. Я усмехнулся краем губ, едва заметно. — Я тоже. — Том, — произнесла она более серьёзно. — Я не про то, что мы подписали бумаги. Я про… это. Она сжала пальцы, и через связь я ощутил привычное, знакомое ощущение притяжения, тянущегося от меня к ней и обратно, тугой магический узел, в котором переплетались мой осколок магии в её теле, наши общие ритуалы, кровь, обеты, всё то, что уже невозможно разрезать так же просто, как пергамент. — Оно стало другим, — продолжила она тихо. — С тех пор как ты решил… жениться. — Она запнулась, сделала глоток вина. — Ты ведь тоже чувствуешь, что оно стало другим, да? Я посмотрел на кольцо на её пальце. Крестраж был тих, как и всегда в её присутствии. Не шептал, не жаловался, не выл, не просился наружу. Он просто был. — Я чувствую, — ответил я. — Но это не то, как ты это называешь. — А как ты это называешь? — Вопрос был прямым, и в этот раз она не пыталась его замаскировать. — Закреплением, — сказал я. — Связью. Ты стала частью системы, которую я строю. Не метафорически, не поэтически. По факту. Она усмехнулась, но в усмешке было больше боли, чем иронии. — То есть, если я правильно понимаю, — произнесла она, — то, что я чувствую как… Она не договорила, но я видел это слово в её голове так же ясно, как если бы она произнесла его вслух. — Ты чувствуешь как структуру. Я никогда не обещал тебе других терминов, — тихо ответил я. — И ты это знала ещё до того, как мы вошли в банк. Она долго смотрела на меня, потом медленно кивнула и снова опустила взгляд на кольцо. — Всё равно, — сказала она. — Оно сидит на пальце как-то… правильно. Я видел, как внутри неё вспыхнул короткий импульс смеси радости, страха и какой-то почти детской надежды, и так же быстро был прижат её собственной осторожностью. Я позволил себе ещё один глоток вина и поставил бокал на стол. — Привыкай, — сказал я. — Это не украшение, Софи. Это якорь. — Я знаю, — тихо ответила она. За нашей спиной негромко звякнула посуда, где-то в глубине зала кто-то засмеялся, официант пронёс мимо поднос с десертами, от которых Софи обычно не откажется. В этот раз она даже не посмотрела. Она медленно подняла голову к окну, взглянула на озеро, на фонтан, на ровные линии города, в котором маги и маглы жили рядом так близко, как нигде. — Если бы я была романтичной идиоткой, — произнесла она негромко, — я бы решила, что это идеальный город для нашей свадьбы. — К счастью, ты не настолько романтичная идиотка, — ответил я. — Не настолько, — согласилась она. — Но достаточно, чтобы радоваться. Я позволил себе короткий кивок. — Радуйся, — сказал я. — Пока это не мешает делу. Она снова посмотрела на меня, уже спокойнее. — Буду стараться, милорд, — произнесла она ровным голосом. — Чтобы не мешать ни делу, ни структуре. Я встретил её взгляд и увидел в нём готовность, при всей своей несистемности, держаться рядом, даже если ей не дают тех слов, о которых она мечтает. Кольцо на её пальце блеснуло в свете лампы, и на секунду мне показалось, что оно действительно стало тяжелее.