Глава XXXVII «Заметки на будущее» (Софи Сентвен/Том Реддл)

Женева, Швейцария

2 февраля 1954 года

От лица Софи Сентвен

Наутро я проснулась в состоянии, которое уже научилась распознавать как самое приятное, когда тело болит тупой линией от шеи до колен, а мысли ещё не успели построиться в защитные шутки. Мы были буквально переплетены. Его рука лежала у меня на ягодицах, прижимая меня к себе так, будто я всё ещё пыталась вывернуться. Я почти полностью лежала на нём, одной ногой перебросившись через его бедро, животом уткнувшись в его живот, щекой где-то у ключицы. «Первая» брачная ночь, если так можно назвать всё то, что происходило в этой женевской комнате после ресторана, закончилась несколько часов назад, и отключились мы, кажется, почти сразу, как только он позволил мне остановиться. Голос у меня сел, горло отзывалось сухим болезненным царапаньем, и я прекрасно понимала, почему. Я стонала и срывалась весь тот бесконечный, вязкий от удовольствия и боли отрезок времени, что он отвёл на то, чтобы показать мне, как, по его мнению, должна выглядеть ночь после заключения брака. На полу валялись мои ботинки и платье, которое ещё вчера казалось мне верхом торжественности, а теперь выглядело как выброшенная шкура. Его вещи, разумеется, лежали аккуратно сложенными на стуле, будто человек, которого я слушалась три часа подряд, не имел ни малейшего отношения к этому безобразию с простынями и моими коленями, сбитыми о матрас. Я официально проснулась в роли жены Тома Марволо Реддла, или, как он заставлял меня говорить ночью, лорда Волдеморта. Я осторожно потянулась, чувствуя, как мышцы внизу живота протестуют, и тут же ощутила, как его пальцы сжали мой зад сильнее, будто я пыталась сбежать даже после всего. Он не проснулся, но рука отзывалась, как будто жила отдельной жизнью. Я приподнялась совсем чуть-чуть, вытягиваясь, и услышала тихий болезненный хрип у себя вместо вдоха. Прекрасно. На сегодня можно было забыть о длинных речах, голос у меня был, как у прокуренной барной певички, что умерла в Мунго в 49-ом. Я машинально скользнула взглядом по комнате. Вчера этот номер казался мне приличным компромиссом между мы всё ещё люди и мы пришли сюда исключительно по делу. Чистые стены, тяжёлые шторы, массивная кровать, кресло у окна, стол. Сейчас всё это исчезало на фоне одного факта. В этой кровати я официально стала его женой. Я опустила взгляд на свою руку, лежащую на подушке у его головы, и не смогла не улыбнуться. Кольцо, которое Том надел мне вчера в ресторане, сверкнуло в полосе утреннего света, пробившейся сквозь штору. Металл лёг на кожу так, будто всегда там и был. Я закусила щёку изнутри, сдерживая совершенно идиотское желание хихикнуть. Том, лежавший с закрытыми глазами, шевельнулся, поднял свою руку и обхватил моё запястье, словно хотел вернуть её ближе к себе. Всё было почти красиво, если не считать одного отвратительного шрама от укуса упыря на внутренней стороне предплечья, который с каждым днём зимы проступал всё отчётливее, когда загар сходил, и кожа становилась бледной. Я не выдержала и уткнулась ему в грудь, чувствуя, как тёплая кожа поднимается и опускается под щекой. — Ты обещал, что уберешь шрам, — прохрипела я. Он нахмурился во сне, зевнул, так и не открывая глаз, и всё-таки отпустил моё запястье, прикрыв рот ладонью. — Розье прислал ещё в ноябре пару чернил, — пробормотал он так, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. Голос был низким, но совершенно спокойным. — Ты хочешь сделать мне тату? — я не удержалась и улыбнулась, даже хрипя. — Мерлин, это точно я пришла из 80-ого? Он чуть приподнялся на локтях, и я съехала ниже, к его животу, устраиваясь между его ног так, как будто это место было заранее вычерчено под меня. Простыня прикрывала нас только условно, где-то до середины моих бёдер, и вид, который открылся мне сейчас, выбивал из головы любую иронию. Том Реддл сидел, облокотившись спиной на изголовье кровати, с открытой грудью, на которой можно было рассматривать рельеф мышц, как хорошо прорисованный рисунок, с ровной линией пресса, уходящей вниз под мою грудь, с сильными руками по обе стороны от моего тела, удерживающими равновесие. Подбородок, отлитый будто из мрамора, который можно было бы поставить на постамент. Штормовые глаза, сейчас ещё и потяжелевшие от сна и ночи, смотрели на меня из-под растрёпанных чёрных волос, сбившихся в кудри от подушки и пота. Он был божественно красив, и это не было той красотой, какую показывают в журналах. В нём не было ни грамма лишнего, ни грамма слабости. За эти годы он не поправился ни на унцию, будто его тело зафиксировали где-то в одной точке времени и оставили там, в идеальном состоянии, а весь остальной мир обязан был подстраиваться. Если бы я не знала, сколько ему лет, я бы никогда не дала ему его 27. Я же на этом фоне чувствовала себя нелепо честной. После сигарет, алкоголя, срывов и попыток бросить, после всех войн, переездов, Греции с её жарой и едой, мне казалось, что глядя на меня, уже меньше 35 не дашь. В зеркале я всё чаще видела не девицу, а женщину, которая постоянно живёт в боевой готовности. И всё равно, сейчас, лёжа между его ног, с его кольцом на пальце, я впервые за много лет почувствовала себя не просто временной спутницей, а кем-то, кто имеет право лежать на нём так, как будто так и должно быть. — Если ты сделаешь мне татуировку поверх этого шрама, — хрипло сказала я, разглядывая линию его ключиц, — обещаю, я буду вести себя почти прилично. Почти. Он скользнул взглядом по моему лицу, по горлу, по плечам, задержался на шраме, который я так ненавидела, и только потом вернулся к моим глазам. — Я сделаю так, чтобы на тебя не было больно смотреть, — сухо ответил он. Я почувствовала, как внутри сжалось что-то очень маленькое и очень уязвимое. — Романтик, — пробормотала я, хотя голос всё ещё срывался. — Лорд Волдеморт, великий мастер по перекрытию неудачных жизненных поворотов. Он выгнул бровь, но промолчал, только сильнее сжал кулаки на простыне. Я опустила взгляд на свою руку с кольцом. Металл казался ещё тяжелее, чем вчера в ресторане, как будто за одну ночь в него успели вложить ещё несколько слоёв смысла. Кольцо сидело идеально. — Я правда твоя жена? — спросила я уже тише, почти без привычной издёвки. — Формально и фактически, — ответил он без паузы. Я хмыкнула и, не удержавшись, провела ладонью по его груди, чувствуя знакомую мельчайшую реакцию мышц. — Ты, конечно, можешь сколько угодно говорить про правила, — сказала я. — Но, Том, факт в том, что я проснулась на тебе в очень конкретной позе. Он посмотрел на меня сверху вниз, медленно, с тем выражением, от которого мне всегда хотелось одновременно закатить глаза и стянуть с него всё, что на нём надето. Сейчас надето, к счастью, было минимум. — Ты проснулась там, где и должна была, — ответил он. — И если тебя это устраивает, можешь считать, что это и есть твой романтический символ. Я хрипло рассмеялась, чувствуя, как простыня соскальзывает ещё ниже. — Знаешь, — сказала я, — я всю юность думала, что моя свадьба будет под музыку, с танцами, с дурацкими речами и прочими спектаклями. — У тебя была музыка, вино, речи и спектакль, — спокойно заметил он. — Ты плясала вокруг Ремарка и заставляла меня терпеть магловский книжный час. Считай, что это был твой вариант свадьбы. — И три часа секса, — добавила я. — Не забудь важную часть торжества. Он чуть улыбнулся, едва заметно, но этого было достаточно, чтобы я почувствовала, как внутри что-то расслабляется. — Это была не часть торжества, — сказал он. — Это была часть закрепления. Я закатила глаза, но спорить не стала. Если откинуть все слова, контракты, сейфы, медальоны и его любимое словечко «порядок», оставалось простое, ясное ощущение, что я принадлежу ему. Не потому, что он так сказал. Потому что я так чувствую. И, что было самым страшным и самым честным, я не хотела из этого вылезать. Я опустила голову и начала целовать его живот, сначала почти невинно, едва касаясь кожи губами, будто проверяя, не сон ли это всё, не растворится ли он, стоит только задержаться на нём дольше секунды. Он тихо выдохнул, и этот выдох прошёл по моим волосам, по шее, спустился вниз по позвоночнику тёплой волной. Я чувствовала, как под моими губами напрягаются мышцы, как кожа чуть подрагивает, когда я шла по линии от солнечного сплетения к краю косых мышц, и каждый сантиметр этого пути был напоминанием о том, что он живой, тёплый, настоящий и, что самое странное, мой. — Софи, — произнёс он так, будто предупреждал, но голос был слишком низким, слишком охрипшим, чтобы я восприняла это всерьёз. Я только усмехнулась, не поднимая головы, и провела ладонью по его боку, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы. Кольцо на моём пальце чуть задержалось о его кожу, и это ощущение пробило меня куда глубже, чем сами по себе поцелуи. — Привыкай, — прохрипела я, не отрывая губ от его живота. — Ты сам подписал контракт, лорд Волдеморт. Теперь у тебя есть жена, которая просыпается на тебе и делает то, что считает нужным. Он чуть наклонил голову, глядя на меня сверху, и я почувствовала, как его рука легла мне на затылок, не столько чтобы остановить, сколько чтобы обозначить границы, если я вдруг решу их разнести. — Жена, — спокойно произнёс он. — Которая всё ещё не умеет отличать последствия принятых нами решений от последствий трёх бокалов вина. Я коротко фыркнула и нарочно поцеловала его ниже, где уже просыпалась следующая волна его возбуждения. — Жена, — упрямо повторила я, поднимая на него глаза снизу вверх, — которая всё ещё достаточно жива, чтобы хотеть тебя утром, а не только ночью. Он посмотрел на меня так, как смотрит человек, который одновременно проклинает чужое упрямство и питается им, как топливом. — Ты не даёшь мне повода сомневаться в твоей живости, — сказал он сухо. — Я лишь напоминаю, что у нас впереди день, а не ещё одна ночь. — День тоже можно провести с пользой, — возразила я и скользнула губами обратно вверх, по линии живота к груди, оставляя лёгкие влажные следы. Он позволил мне дойти до солнечного сплетения, до ключицы, и только там снова сжал моё запястье, останавливая движение. — Софи, — повторил он уже иначе, без шутки. Он провёл кончиками пальцев по моему шраму, словно нарочно возвращая меня в реальность одним точечным касанием. — Я не собираюсь превращать каждый день в отпуск в Греции. Женева — это не курорт. Здесь закреплён контракт и твоя подпись. — И моя задница, которую ты держал всю ночь, — добавила я, чтобы слишком не уйти в его привычный режим отчётов. — Не забывай важнейшее закрепление. Он на этот раз даже не попытался скрыть улыбку, просто закатил глаза и опустил голову на изголовье, позволяя себе роскошь выглядеть усталым мужчиной, а не живой стратегической схемой. — Тебя нельзя оставлять без надзора, даже будучи на тебе женатым, — констатировал он. — Особенно будучи на тебе женатым. — Так в этом же и смысл брака, мой лорд, — я мягко провела пальцами по его щеке, по линии нижней губы. — Теперь у тебя есть официальное оправдание того, что ты меня контролируешь. И у меня то, что я к тебе лезу. — Именно, — в его голосе прозвучало то самое холодное удовлетворение, которым он обычно отмечает завершённые операции. — Так что вставай. У нас впереди день. Он сжал моё запястье, как будто удерживая на границе между дозволенным и запретным, между нежностью и властью, к которой я уже привыкла за эти годы. Его рука двигалась медленно, и этот жест был совсем не похож на те порывистые движения, которыми Том обычно выражал раздражение или нетерпение. Я вновь опустилась и скользнула губами по рельефу живота, задержалась на впадине между его рёбрами, и после этого позволила себе опуститься ещё ниже, туда, где кожа особенно чувствительна, и от чего его дыхание становится чуть более прерывистым. Он не сводил с меня взгляда, ни единого вздоха, ни единого движения не оставляя без внимания. — Шшш… — поговорила я, не столько призывая его к молчанию, сколько сама пытаясь не рассмеяться, ощущая, как его пальцы всё крепче сжимают мою руку. На мгновение он приподнял бёдра, невольно и этот жест выдал куда больше, чем любые слова. Я почувствовала, как напряжение между нами заиграло новой искрой. Том всегда держал себя под контролем, но сейчас его тело уже выдавало всё, чего он никогда не позволял себе показать открыто. Я провела языком по коже чуть выше его паха, и услышала, как у него на миг сбилось дыхание. Почти сразу он взял меня за подбородок, вынудив поднять лицо и встретиться с его взглядом. Там не было ни капли мягкости, только привычная сталь, желание и требование одновременно. — Прекращай, — сказал он тихо, уже гораздо хриплее, чем минуту назад. — Немедленно. Я улыбнулась, взяла его руку и поцеловала ладонь, будто это был не приказ, а приглашение к продолжению игры. — Знаешь, милорд, — прошептала я, не убирая его ладонь с лица, — я ведь могла бы и быстрее. Но ты же не любишь, когда тебе не подчиняются. — Верно, — произнёс он, чуть склоняясь ко мне. — И это я действительно не прощаю. Я опустилась обратно, чувствуя под кожей его пульс, и медленно провела языком по основанию его члена, чувствуя, как его рука становится только крепче. Пальцы его второй руки вновь переместились в волосы и крепко вцепились них так, будто он хотел и остановить меня, и подтолкнуть одновременно. Я поднялась чуть выше, чтобы устроиться удобнее, скользнула ладонью по его бедру и медленно взяла его в рот, обхватив губами аккуратно, но с достаточной уверенностью, чтобы дать понять, что я тоже могу контролировать то, что происходит между нами. Его тело напряглось, но он не позволил себе ни слова, ни стона, только дыхание стало глубже, а мышцы под моей рукой были как сталь. Я медленно двинулась вверх, едва касаясь языком самой чувствительной кожи, затем опустилась снова, чуть глубже, и почувствовала, как его бедра едва заметно дернулись навстречу моему движению. Я подняла глаза, встретилась с его взглядом. Он смотрел на меня хищно, но в этом взгляде было куда больше, чем просто жажда. Я сделала это ещё раз медленно, тщательно, позволяя себе чуть сжать его бедро, чтобы почувствовать, как он дрожит от сдержанности. Я слышала, как он тяжело выдохнул, и почувствовала, как его пальцы напряглись в моих волосах. Я вытащила его член изо рта и задержала взгляд, чтобы видеть, как он на секунду теряет привычный холодный контроль. Я поймала его взгляд, вытянулась, едва не касаясь его животом своим носом, и тихо, с хрипотцой, выдохнула: — Я хочу метку в форме змеи. Только не закольцованную вдоль шрама, а просто змею. Чуть извивающуюся, как у тебя на медальоне. Пауза. Его пальцы медленно разжались, а я снова наклонилась, скользнула языком по коже выше паха, давая ему время обдумать моё заявление. — Ты понимаешь, — сказал он низко, почти рыкнув, — что змея это не просто узор для украшения. Это символ. Я не ответила сразу, только глубже взяла член в рот, показывая, что готова принять и это, и всё, что он сочтёт нужным дать. — Смотри на меня, — приказал он, и я подняла глаза, не сбавляя ритма, не отводя взгляда. Я вытащила его изо рта, позволила себе восстановить дыхание и провела членом по губам медленно, с явным вызовом. — Ты ведь змееуст, — тихо прошептала я, — и во мне твоя магия. Я хочу твой символ. Только твой, мой лорд. Он вскинул бровь, но не сказал ни слова, и в этой паузе я почувствовала, что сейчас могу получить всё, что хочу, если достаточно настойчиво буду просить, и не забуду смотреть ему прямо в глаза. Я вновь наклонилась, медленно и без спешки обвела языком головку, задерживая дыхание, чтобы чувствовать его запах, вкус, ощущать, как под кожей пульсирует кровь и всё его тело напряжено в ожидании. Скользнула губами глубже, давая понять, что не отступлю, не отпущу и в этот момент он невольно откинул голову назад, пальцы на моей голове инстинктивно сжались сильнее, словно он боролся с желанием потерять над собой контроль, которого всегда держался до последнего. Я смотрела на его лицо снизу, ловила, как скулы становятся резче, как губы чуть приоткрываются в бесшумном выдохе. Его спина выгнулась, мышцы на животе подёрнулись напряжением, и я почувствовала, что с каждой секундой его самообладание тает, растворяется во мне. Я нарочно ускорила ритм, позволила себе быть жёстче, сосредоточилась только на том, как его дыхание становится всё глубже, всё быстрее, и как от каждого моего движения в комнате будто гаснет воздух, сжимается пространство и остаёмся только мы. Он держался до последнего, и именно в этом был весь Том, даже в этот момент он пытался вернуть себе власть, пытался выровнять дыхание, не выдать ничего лишнего. Я почувствовала, как он пытался вернуть себе контроль, оттянув меня за волосы, заставив меня поднять голову, отстраниться хоть на секунду. Его пальцы крепко сжали пряди, он дёрнул чуть резче, но я осталась там, где хотела быть, не позволив ни на миг отстранить меня от его члена. Наоборот, я только крепче прижалась, глотая его глубже, чувствуя, как его напряжение проходит по всему телу волной. Я не отпустила его, хотя он снова попытался отодвинуть меня, выдыхая моё имя в пространство, но это был момент, в котором я сама выбирала, сколько боли, сколько власти и сколько нежности отдать ему обратно. Его дыхание сбилось, он громко выдохнул, сдался и в следующее мгновение я почувствовала на языке густой, тёплый солоноватый вкус его семени. Всё происходило медленно, в длинных, не отпускающих секундах. Я ловила каждое его движение, ощущала, как он дрожит, как его тело уходит в короткие конвульсии удовольствия. Я подняла глаза, не отрываясь, позволяя себе насладиться этим моментом его полной, почти беззащитной откровенности. Для меня это было не просто торжество власти, это было признание того, что даже он способен быть уязвимым рядом со мной, позволить мне решать, когда всё закончится. Его рука осталась в моих волосах, он крепко держал меня. Я отпрянула, проглотила всё, что дал мне мой муж и, облизав губы, откинулась в сторону, чувствуя, как мышцы в челюсти, горле, плечах наконец-то получают право на отдых, которого он не даёт ни одной части моего тела слишком долго. Простыня прохладно прилипла к спине, в комнате пахло кожей и знакомым, едва уловимым оттенком мёда и воска, который я за эти годы научилась различать лучше любых духов. Он лежал рядом, одна рука всё ещё вытянута вдоль тела, другая закинута на подушку, грудь поднималась неровно, будто он силой выталкивал из лёгких остатки слабости. Он повернул голову ко мне, в его взгляде уже почти не было того расплавленного тепла, которое я только что вытащила из него руками, ртом и упорством, там снова собирался холодный порядок, знакомый, почти успокаивающий. — Значит, змея, — выговорил он так, как будто речь шла не о татуировке, а о политическом договоре, в котором он только что согласился на рискованную поправку. Я не удержалась и засмеялась, чувствуя, как смех царапает пересохшее горло. — Значит, змея, — повторила я мягче, переваливаясь на бок к нему лицом и поджимая под себя ногу, чтобы не спутаться окончательно в простыне. Он вернул голову к изголовью, на секунду прикрыл глаза, словно мысленно уже чертил контуры будущего рисунка, вписывая в него слои смысла, заклинаний и власти, которые он никогда не оставляет пустыми. Его шея вытянулась, кадык дрогнул, и я поймала себя на том, что любуюсь им с такой же жадной внимательностью, с какой он рассматривает артефакты. — Чернила, что прислал Розье, не просто пигмент. Ты будешь ныть, когда я начну вводить их в кожу, — сухо заметил он. — Ты хотя бы умеешь рисовать прямые линии и углы. И к тому же, если я пережила вампира, я переживу и твою змею. Он протянул руку, с неожиданной резкостью притянул меня ближе, так что я почти снова легла на него, но на этот раз уже не в позе, где кто-то сверху и кто-то снизу, а так, будто мы на секунду лежим рядом, на одном уровне. Его пальцы снова сомкнулись на моём запястье, но теперь в этом было меньше удержания и больше фиксации факта. — Не забывай, — произнёс он спокойно, — ты проснулась женой лорда Волдеморта, а не Тома Реддла. И змея на твоей коже будет принадлежать именно ему. — Я и рассчитываю на самое лучшее из двух имён, — ответила я так же спокойно и уткнулась подбородком ему в грудь, ощущая под кожей ровный, уверенный стук сердца. Он ничего на это не сказал, но его магия чуть сдвинулась, как в тот момент, когда он впервые связал меня с собой в Ленинграде. И я поняла, что решение уже принято, и не только мной.

***

Я вышла к нему из ванной уже ближе к вечеру. Кожа всё ещё была тёплая после воды, волосы были стянуты в узел, в комнате пахло чернилами. Том сидел у кровати за столом, слегка согнувшись над бумагой, и выводил строку за строкой, как будто вокруг не существовало ни Женевы, ни сегодняшнего дня, ни того, что мы официально расписались. Я подошла вплотную, положила ладонь на стол рядом с его рукой и скинула с себя полотенце к ногам. Воздух в комнате был прохладный, по коже побежали мурашки, но он даже не дёрнулся. Ни один мускул. Продолжал писать, будто перед ним материализовалась не голая жена, а очередной скучный отчёт. Когда он всё-таки закончил строчку, поставил точку, аккуратно отложил перо в сторону, он повернул голову ко мне. — Я так понимаю, ты решила растянуть свой медовый месяц больше чем на один день, — сказал он абсолютно спокойно, глядя мне прямо в глаза, не позволяя взгляду опуститься ниже, словно всё остальное вообще не представляло интереса. — С чего ты взял? — я чуть наклонилась вперёд, ровно настолько, чтобы грудь вошла в поле его зрения. Он очень дисциплинированно опустил взгляд на грудь на долю секунды, затем поднял обратно на моё лицо и приподнял бровь. Вид у него был такой, будто я пробую манипулировать шестикурсником, забыв, кто передо мной. Я резко выпрямилась, чувствуя, как где-то под рёбрами вспыхивает раздражение вперемешку с нервным смехом. — Давай, я готова, — сказала я и протянула ему левую руку, запястьем вверх. Он взял моё запястье в свои пальцы, развернул под нужным углом, словно рассматривал образец для будущей работы. — Ты знаешь, какой она должна быть? — спросил он, изучая шрам от укуса так, будто это был не уродливый след, а схема будущего ритуала. Я прищурилась. — Я их до смерти боюсь, — ответила я. — Думаю, у тебя опыта больше, учитывая твою каллиграфию и любовь к этим тварям. Он коротко выдохнул и провёл подушечкой пальца по неровной линии шрама, от начала до конца. Место всё равно было чуть грубее на ощупь, чем остальная кожа, и каждый его жест напоминал, откуда это взялось. — Я не буду её закольцовывать, — тихо сказал он. — Но проведу здесь в форме незаконченного круга. Я проследила за его пальцем, представила линию и, не выдержав, потянулась к лежащему на столе перу. Поддвинула его бумагу к себе, поставила локоть на край стола и набросала форму восьмёрки, у которой нижняя петля уходит в удлинённое тело вниз и в конце была открытая пасть змеи. Пасть я нарисовала как пятилетка, зубы были кривыми треугольниками, язык палочкой. — Пусти ещё один круг, пусть будет восемь, — сказала я, убирая руку со стола. Он посмотрел на рисунок, нахмурился так, будто я предложила вписать в его подпись сердечко. — Я не люблю число восемь, — произнёс он сухо. — Странно, учитывая, что ты бессмертен, — отозвалась я. Он поднял глаза на меня, потом снова опустил взгляд вниз, на бумагу, а потом на секунду позволил себе посмотреть ровно туда, где я принципиально так и не прикрылась. Моя грудь оказалась почти на уровне его лица. Взгляд скользнул по коже, задержался, затем вернулся к листу, будто он просто проверил параметры объекта. — Я долго думал, что сделать с твоим проклятым обетом, — сказал он. Я на секунду задержала дыхание. — Искать я тебя не могу, — продолжил он, — но могу связаться. Как и ты сможешь связаться со мной. Это тёмная магия. И это печать. Ты не избавишься от неё уже никогда. Он смотрел мне прямо в глаза, и голос был не угрожающий, а констатирующий, как будто он зачитывает условия договора, которые всё равно вступят в силу. Я нахмурилась. — Эта идея пришла ко мне на третьей неделе в Карпатах, — добавил он, откинувшись в кресле и рассматривая меня целиком, не стесняясь. — И после я изучал информацию от Розье. — Связаться как через ментальную связь? — уточнила я, чувствуя, как внутри поднимается то ли холод, то ли странное возбуждение. — Почти, — произнёс он. — Но цель одна. Нужно явиться ко мне или мне к тебе. Чем быстрее, тем лучше. — А если не явиться? — я всё-таки спросила это вслух. — Метка будет жечь, — спокойно сказал он. — И чем дольше тянуть, тем сильнее. Я выдохнула, чувствуя, как внутри что-то нелепо сжалось. — А просто тату можно, сэр? — попыталась я улыбнуться, стянуть это обратно в шутку. — Ты носишь мой крестраж, Сентвен, — сказал он ровно. — Носишь мою магию в себе. И ты моя жена. Чего тебе бояться? Он чуть подался вперёд, заглянул мне в глаза пристально, как когда лезет в голову без предупреждения. — Знаешь, у многих женщин после первой брачной ночи остаются дети, а не метки, — сказала я, складывая руки на груди, больше для себя, чем от стыда. Он поднялся, встал рядом, его тень накрыла стол, а ладонь легла мне на щёку. Тот самый жест, который он всегда использует, когда пытается перевести моё упрямство из слов в реакцию тела. — Представь, что нечто подобное повторится, — произнёс он тихо, как будто мы обсуждаем погодные условия, а не травму длиной в жизнь. — У тебя будет возможность вызвать меня. — У тебя тоже будет такая крутая татушка? — не удержалась я. — Я добавил в чернила свою кровь. Мне не нужна метка, я буду чувствовать это всем телом, — спокойно ответил он. — Жидкость уже готова к ритуалу. Я моргнула. — Вот как, — сказала я. — Значит, вариантов у меня нет? — Есть, — он даже не смягчил тон. — Можешь остаться с укусом ублюдка, который сорок дней кормился тобой, а я не мог тебя найти. Он произнёс это так ровно, что у меня внутри что-то хрустнуло. Снег, кровь, ночи в комнате в Бухаресте и Афинах, когда я боялась закрыть глаза. Сорок дней. — Или же я могу просто набить её где-то на улице, — выговорила я. — У меня никогда не было ни одной, вот и решусь зайти в сомнительные места наконец. — Сомнительные места сделают лучше, чем собственный муж? — спросил он. У меня на секунду остановилось сердце. Он произнёс это спокойно, без паузы, без акцента на слове «муж», но оно всё равно выделилось, словно жирной линией прошло по воздуху. Я моргнула, чувствуя, как в горле стало сухо, и прикрыла глаза, чувствуя, как его пальцы на щеке стали горячее, чем нужно, и всё равно не убрала голову из его ладони. — Говори почаще, что ты мой муж, — выдохнула я, не открывая глаз. — Может быть, я соглашусь и на куда большие твои безумные идеи. Он тихо хмыкнул, коротко, почти беззвучно, и я почувствовала, как его ладонь на моей щеке на мгновение сжалась крепче. — Я не собираюсь каждый раз повторять очевидное только ради того, чтобы ты шла на ритуалы по настроению, — произнёс он наконец. — Ты уже согласилась на меня целиком, Сентвен. Одна метка не изменит масштаб произошедшего. Я открыла глаза и посмотрела на него снизу вверх. Его лицо было совсем близко, спокойное, собранное, в этих серых глазах не было ни капли шутки. Он не давил, не угрожал, просто излагал логическую последовательность. — Если тебе так важно, чтобы я могла звать тебя, когда всё опять пойдёт к чёрту, — сказала я, — тогда говори прямо, что ты не хочешь снова искать меня. Он чуть наклонил голову вбок. — Я не хочу снова не иметь возможности искать тебя, — спокойно поправил он. — В этом разница. Он отпустил мою щёку, взял меня за запястье обеими руками, развернул руку так, чтобы шрам оказался точно под светом лампы, и медленно провёл пальцами по коже, намечая будущий контур. — Здесь, — произнёс он. — По линии укуса. Змея ляжет поверх того, что уже есть, не стирая, а покрывая. Чтобы ты помнила и то, и другое. — Великолепно, — буркнула я. — Памятник травме, подписанный тобой. — Памятник тому, что травма больше не повторится в том же виде, — возразил он. — И тому, что твой первый зов больше не останется без ответа. Он отпустил мою руку, потянулся к чемодану и достал узкий стеклянный флакон с густой тёмной смесью внутри. Осторожно встряхнул флакон, затем снял пробку, вдохнул, оценивая запах, и только после этого повернулся ко мне. — Ложись, — коротко сказал он. — Это будет больно. Скажу один раз, чтобы потом ты не обвиняла меня в недостатке предупреждений. — Лорд Волдеморт, я пережила столько за эти годы… — фыркнула я, опускаясь на кровать и вытягивая руку к нему. — Думаю, твои художественные таланты я как-нибудь выдержу. Он сел рядом, чуть ближе, чем нужно только для ритуала, и взял моё запястье так, как это делают целители перед болезненной процедурой, одновременно удерживая и фиксируя, и успокаивая, если присмотреться внимательнее. На стол он поставил флакон с чернилами и достал свою палочку. — Сначала я очищу шрам, — произнёс он, глядя на мою руку. — Потом соединю его с чернилами. Он провёл кончиком палочки по линии укуса, шепча короткую формулу на латыни. Шрам на секунду словно вспыхнул изнутри, стало горячо, как от обжигающего льда, кожа под его пальцами натянулась, и я невольно дёрнула кистью. — Лежи, — тихо сказал он, усиливая хватку. — Это только начало. Он крепче сжал палочку, заклинанием поднял тёмную смесь и провёл первую линию по уже готовой коже, что-то говоря на языке, который я слышала впервые. Боль была странной, не такой, как укол или порез. Скорее как тонкая игла, что входит под кожу и одновременно цепляет что-то глубже, чем просто плоть. Я стиснула зубы и уставилась в потолок, считая вдохи. — Не задерживай дыхание, — раздался его голос где-то очень близко, ровный, спокойный, как всегда. — Магия в чернилах привязывается и к дыханию тоже. Чтобы метка разобрала, жива ты или нет. — Ты, как всегда, выбираешь прекрасное время, чтобы рассказывать детали процедуры. Долго ещё? — процедила я, чувствуя, как следующая линия прожигает путь вокруг шрама, закручиваясь в первую петлю. — Ты сама попросила восемь, — напомнил он. — Кстати, я всё ещё против этого числа. — Поздно, — выдохнула я. — Оно уже… часть композиции. Он не ответил, но я почувствовала, как магия движется дальше, рисуя ту самую линию, которую я набросала на бумаге, только теперь вместо детской каракули под его рукой рождалась живая линия, уверенная, точная, как все его подписи. Боль усилилась, стала глубже, в какой-то момент перешла из разряда терпимой в ту, при которой уже сложно сохранять спокойное лицо. Я едва заметно повернула голову к нему. — Том, — прошептала я, — это… чуть больнее, чем я ожидала. — Это не татуировка, — спокойно ответил он. — Это печать. В ней сидит моя кровь. Ты хотела мой символ, ты его получишь. Он закончил верхнюю петлю восьмёрки, перешёл к нижней, и на секунду боль стала ровнее, как будто кожа привыкла к новой реальности. Я выдохнула, позволяя телу расслабиться хоть немного, и только тогда поняла, что всё это время вцеплялась свободной рукой в простыню так, что костяшки побелели. — Когда всё закончится, — сказал он чуть тише, — ты ненадолго почувствуешь тянущее ощущение в запястье. Это схоже с той ментальной связью, что мы используем. Только более телесной и направленной. — То есть, если я буду тебя звать, ты почувствуешь и… явишься? — уточнила я, стараясь держать голос ровным. — Не сразу, — ответил он. — Но достаточно быстро. И я буду знать, что это просьба явиться, а не очередная буря в твоей голове. — Очередная, — скривилась я. — Обалдеть. Он продолжил рисовать. Я почувствовала, как пигмент подошёл к той части рисунка, где должна была быть пасть змеи. Ненавистный укус, превращённый в символ, через который я буду его звать. Его, а не кто-то ещё. — Сейчас будет больнее, — предупредил он. — Конечно, именно там, где и так всё… — начала я, но не успела договорить. Пигмент коснулся кожи и магия вошла не под кожу, а глубже. Кости и нервы вспыхнули огнём, будто меня одновременно обожгли и ударили проклятием. Я резко втянула воздух, тело выгнулось, но он перехватил моё запястье обеими руками, прижимая к своему бедру, не давая дёргаться. — Смотри на меня, — прозвучал его голос. Я повернула голову, поймала его взгляд. Серые глаза были абсолютно спокойны, холодны, но в этой холодности была железная опора. Я вцепилась в неё, как в перила, когда пол уходит из-под ног, и через несколько мгновений волна боли начала отступать, оставляя за собой жгучее эхо и странное чувство тяжести в запястье, как будто на руку повесили тонкий, но очень плотный браслет. Он убрал палочку, чуть дунул на свежую линию, позволяя чернилам впитаться, и только после этого отпустил мою руку. Я медленно согнула локоть, прислушиваясь к ощущениям. Боль была, но уже не режущая, а пульсирующая. Змея словно шевельнулась, устраиваясь поудобнее на новом месте. — Ну и как? — спросила я, вытирая влажные глаза тыльной стороной ладони. — Я ещё жива? — Более чем, — ответил он. — И, к сожалению для всех наших врагов, ещё теснее связана со мной. Он взял мою руку, поднял чуть ближе к свету, рассматривая свою работу. На шраме теперь лежала тонкая, почти ювелирная линия змеи в виде петли, уходящая в ещё одну петлю и далее в вытянутое тело, открытую пасть, в которой угадывался крошечный раздвоенный язык. — Привыкай, — произнёс он. — Теперь, если ты меня позовёшь, я почувствую это, даже если буду за тысячу миль. — А если ты не захочешь явиться? — спросила я, не убирая руку. Он задержался на мгновение, затем посмотрел мне прямо в глаза. — Тогда мне станет некомфортно, — сказал он. Я моргнула. — То есть, и я буду гореть, и ты будешь… жечься тоже? — уточнила я. — В разумных пределах, — холодно уточнил он. — Но достаточно, чтобы не игнорировать. Я улыбнулась, устало, но по-настоящему. — Кажется, в этот раз ты действительно ведёшь себя как муж, а не только как стратег. — проговорила я уже тише. Он чуть нахмурился, будто ему совсем не хотелось признавать, что эти слова хоть как-то на него действуют, и всё же не отводил взгляд. А в запястье в такт нашему молчанию медленно, упрямо пульсировала новая магия, вросшая в кожу и в то, что между нами уже давно перестало быть случайностью.

Пригород Софии, Болгария

8 марта 1954 года

От лица Тома Реддла

Болгария встретила нас легким дождём с низкими тучами, слившимися с горами. До Софии мы добрались почти без усилий, один порт-ключ и я в очередной раз поймал себя на мысли, что европейская часть материка по-своему удобна. Всё близко, всё связно, никакой бесконечной пустоты, где между двумя точками только лес, болото и горы. София оказалась похожа на Лондон в том, как сосуществовали маги и маглы, но разница была в том, что англичане традиционно строили свои гнёзда внутри города, вшивая магические кварталы в ткань столицы, а болгары предпочли вынести всё за пределы магловского глаза. В остальном были те же страхи, та же привычка держаться в тени, то же нервное подёргивание плеч, если разговор случайно заходил о раскрытии магического мира. Также, у простых болгарских магов было то же выражение глаз, что я видел у русских в котором была смесь осторожности, усталости и тайной надежды, что, может быть, если притаиться достаточно глубоко, буря пройдёт мимо. Особняк Каркарова стоял за городом, как это и положено усадьбе человека, уверенного в своём статусе и достаточно предусмотрительного, чтобы не ставить дом под прямой прицел магловских взглядов. Во внутреннем дворике, куда мы трангрессировали уже было людно. Гости толпились в мантиях всех возможных оттенков и фасонов. Запряжённые фестралы мерно переступали копытами у навесов. Домовые эльфы сновали с подносами. От входа к огромному забору вёл алый ковёр, защищённый от дождя тем же заклинанием, что висело над нашими головами. Церемония должна была начаться через час. Мы с Софи успели оставить вещи в отведённой нам магической комнатке на втором этаже деревенского флигеля рядом с основным домом и спустились во двор, каждый в своей роли. Софи в этот раз была одета так, как хотел я, а не как ей подсказывала её натура. Чёрное закрытое платье, длинные рукава, горло прикрыто до ключиц, ни намёка на открытую кожу. Талия подчёркнута, но не демонстративно. Никакой открытой спины, декольте, никаких разрезов до бедра. Волосы я приказал собрать высоко, затянуть так, чтобы ни одной пряди не было видно, чтобы никто не мог толком рассмотреть ни их структуру, ни их природный цвет. Сам цвет я изменил ещё в Женеве чистой магией на плотный, ровный чёрный цвет, закрывая её каштановые природные локоны, которые могли всплыть в памяти у слишком наблюдательных людей. Одно я позволил ей оставить за собой, потому что это было и красиво, и удобно для моей задачи, и откровенно забавно. Маска. Трофей её соседства с магической частью Женевы, купленный в лавке артефактов, куда я, разумеется, запрещал ей заходить. Серебро лёгким овалом закрывало верхнюю часть лица, по нему шли тонкие извивающиеся узоры, напоминающие одновременно ветви и трещины. И главным был рот. Там, где у других масок оставляли аккуратный вырез для губ, у этой тёмными штрихами были прорисованы стянутые, словно зашитые нитями, губы. Это был её ответ, насмешка и способ сказать мне, что раз я хотел немую тень, тогда я получу женщину с заштопанным ртом прямо на лице. Я только усмехнулся, но, к моему удовлетворению, образ получился даже лучше, чем я рассчитывал. Маска подчёркивала линию скул, скрывала узнаваемость и одновременно демонстрировала то, что необходимо. Она была с кем-то, кто её так «зашил». Со мной. О том, кем она приходится мне, не знал никто, кроме Эйвери. Для остальных она была ровно тем, кем я счёл удобным её представить. Тихой, незаметной родственницей, нужной мне для того, чтобы не появляться везде в одиночестве. В этом браке было много личного, но внешний фасад оставался сугубо моим инструментом. Гостей было много. Новые лица, болгарская знать, их иностранные связи. Были и старые знакомые. Эйвери я пригласил сознательно, мне нужны были уши и глаза, не завязанные на болгарские интриги. Мальсибер тоже должен был появиться, но позже, ближе к самой церемонии. Мы стояли под аккуратным зачарованным куполом, пока я оценивающе осматривал залитые дождём арки, окошки, лестницы, входы и пути отхода, а Софи в очередной раз пыталась привести в порядок свою мантию. — Мерлинова борода, ты меня так затянул, что я даже согнуться не могу, — прошипела она из-под маски, дёргая ткань у талии. — Ты потолстела, — спокойно заметил я, даже не удостоив её взглядом. — Я тут ни при чём. Она резко развернула ко мне голову, серебро маски блеснуло в свете фонаря. — И что? Думаешь, этих болгарских аристократок из высшего магического общества шокирует мой лишний вес, а не чёртово чёрное платье на свадьбе? — прошипела она, и я услышал в голосе знакомую смесь раздражения и нервного азарта. — Они решили устроить маскарад на собственной свадьбе, София, — ответил я ровно. — После этого шокировать их чем-то вроде чёрного платья кажется мне задачей крайне амбициозной. Я двинулся вперёд по дорожке, и она тут же пошла рядом, вплотную, чтобы не попасть под дождь. — Ну не знаю, — продолжила она, цепляясь пальцами за моё предплечье, как будто мы были образцовой супружеской парой, — не думаю, что дресс-код здесь такой уж жесткий, раз ты сам не надел маску. — Я не собираюсь скрывать лицо, — сказал я. — Сегодня я буду налаживать контакты. А ты будешь тенью. Это была не просьба, не предложение и не обсуждаемая позиция. За последнюю неделю я повторял эту фразу раз шесть, если не больше. Она знала её наизусть, так же как знала, что в её случае попытка спорить будет означать ровно столько же, сколько попытка спорить с силой тяжести. — Каркаров до сих пор думает, что я твоя немая кузина? — спросила она, чуть наклоняясь ко мне, чтобы её голос утонул в шуме двора. — Мы оба знаем, — отозвался я, — что ещё в Москве он понял, что ты не немая. А кто ты для меня по легенде, кузина, дальняя родственница или очередная соратница, не имеет значения. Важно, что ты будешь молчать сегодня. Наслаждайся свадьбой, если уж ты так стремилась сюда попасть, но не налегай на вино. — Будет исполнено, мой лорд, — прошептала она мне в ухо таким тоном, который совершенно не соответствовал ни роли немой, ни роли тени, и первой шагнула в раскрытую перед нами дверь. Я задержал на ней взгляд. То, как она сдала мантию одному из домовых эльфов, как плавно двинулась вперёд, растворяясь в потоке нарядных фигур, говорило о том, что роль сцены она ощущает так же чётко, как и я, только в другой плоскости. Пока она затерялась в толпе, я отмечал каждое её движение. Высокая, в чёрном, с серебряной маской, тёмные волосы собраны высоко, спина прямая. Даже если бы я не чувствовал присутствие её магии под кожей, я всё равно увидел бы её в любом зале за пару секунд. Я провёл большим пальцем по шраму на руке и повернул налево, к боковой лестнице, которая вела на второй этаж особняка. Мы с Игорем уже договорились встретиться в комнате, которую он скромно называл кабинетом. Я узнал Каркарова в Москве достаточно, чтобы понимать, что если он называет что-то скромным, значит, это будет пафосно и тщательно выстроено. Поднимаясь по лестнице, я ощущал привычное спокойное напряжение перед началом игры. Внизу, под сводами зала, гул голосов нарастал, оркестр настраивал инструменты, где-то смеялись женщины, шелестели ткани, звенело стекло. Наверху было тише. Здесь решались вопросы, которые никогда не попадают в свадебные альбомы. Моей задачей было сделать так, чтобы к концу вечера все, с кем мне нужно было поговорить, запомнили, что в болгарском особняке Каркарова на маскараде появился маг по имени Лорд Волдеморт и его стоит не только заметить, но и учитывать.

***

Церемонию я, по правде говоря, не запомнил. Она представляла для меня не больше интереса, чем очередной длинный протокол заседания. Белые цветы, золотая вязь на стенах, болгарские и русские речи, благословения, музыка, магия, приправленная сентиментальностью слились в одном монотонном потоке, который скользил мимо. Если когда-нибудь мне потребуется пересказать, что же там было, Софи сделает это лучше всех. Она, в отличие от меня, смотрела на весь этот спектакль с жадным вниманием зрителя, который одновременно и перенимает чужой опыт, и сравнивает его со своей жизнью. Я занимался тем, что имело значение. Разглядывал мужчин, отмечал фигуры, сверял их лица с газетными фотографиями, с редкими заметками о сделках, с фамилиями, всплывавшими в переписках. Пара болгарских чиновников, один румын с хорошими связями в банках, двое греков из старых родов, пара турков, чьи имена уже попадались мне в сводках о движении артефактов. Люди, которые интересовали меня, стояли не у алтаря и не у стола с тортом. Они сидели ближе к центру зала, там, где удобнее всего наблюдать и где взгляд чаще всего цепляется за проходящих. На закрытую встречу, которую Каркаров собирался устроить после официальной части, я был готов заранее. Речь я продумывал ещё в Греции, шлифовал формулировки, расставлял акценты, и теперь она лежала в памяти так же чётко, как любое заклинание. Я понимал, что придётся выступать, если хочешь, чтобы тебя услышали, придётся выйти к людям, как бы ни раздражал сам формат толпы. После России я знал твёрдо, что публичные речи создают не только образ, они накладывают отпечаток. Люди начинают повторять твои слова, даже если делают вид, что с тобой не согласны. В Софии я решил сделать репетицию того, что однажды будет происходить уже не в чужой стране и не в полутайной комнате, а гораздо шире. Это будет моя первая, пусть и завуалированная речь для восточноевропейской части магического континента. Не шоу Гриндельвальда, построенное на романтическом бреде о свободе и судьбе, но всё же родственный инструмент. Основная линия моей работы оставалась прежней. Поиски ответа на вопрос, что происходит с душой после разрушения физического носителя, никуда не исчезли, не стали менее важными. Напротив, каждый успешный эксперимент делал следующую ступень ещё более необходимой. Но сейчас, после письма Валериуса, нужно было сдвинуть точку приложения усилий. Если Каркаров и денежные потоки собрали в одном доме такое количество влияния, было бы глупо не потратить несколько часов на пропаганду. Заодно я мог оценить, кто из присутствующих готов слушать, а кто предпочитает прятаться за масками. Я скользнул взглядом по ряду справа и обнаружил там тех, кого и ожидал. Мальсибер и Эйвери сидели бок о бок. Оба в масках, разумеется. Валериус выбрал для себя тигра, а Лисандер, предсказуемо, спрятался за волком. Я невольно закатил глаза. Детский сад с притязанием на символизм, как хищники, и вся эта дешёвая зоология власти. Тем не менее, пользы от них было куда больше, чем вреда, оба умели держать язык за зубами и слышать то, что не произносилось вслух. Я перевёл взгляд на Софи и задержался на ней. Маска со ртом сидела на лице идеально, серебро играло в свете чар, чёрное платье подчёркивало фигуру так, как я и рассчитывал. Только глаза выдавали её состояние, они буквально сияли. Она впитывала каждую деталь, как невеста, укутанная в фату, идёт к алтарю, как меняется в голосе интонация, когда произносятся фамилии, как ведут себя гости при обещаниях, тостах и клятвах. Разумеется, она сравнивала нашу роспись в маленьком сером кабинете Гринготтса, нашу первую ночь в женевской комнате, запах чернил, холодный свет, тишину сейфа и вот это — музыку, толпу, шампанское, подол платья, тянущийся по ступеням. Разумеется, всё это ещё долго будет жить в её голове, разрастаться в рассуждения, в попытки представить, что могло бы быть. Сентиментальный порок, от которого она никогда не избавится до конца. Я же смотрел на это иначе. Рядом с ней сидел мужчина, который мог положить к её ногам весь мир, если посчитает это выгодным. Не архив собственного детства, не выстроенный кем-то фасад, а реальные рычаги. И вопрос стоял не в том, кого она выбрала бы в абстрактной картинке, например, болгарина, живущего на процентах с золота, или того, кто собирается поднять магов на вершину треугольника мира и удержать их там. Вопрос стоял в том, насколько она это уже понимает. Она чуть скосила на меня глаза, наклонилась ближе, её дыхание коснулось моей шеи. — Я слежу за тобой, — прошептала она так тихо, что это мог бы быть просто выдох. — Если ты решишь задержаться у русских подружек этой юной невесты, я сразу же решу, что смертельно хочу тебя увидеть и буду звать, пока ты не закипишь от связи. Я не шелохнулся. Её ревность давно ушла из нашей повседневной жизни, растворилась в режиме постоянного соседства. Последние два года мы жили практически без проблем. Ни Миллисент, ни кого-либо ещё, и вопрос был не в том, что у меня не было возможностей, вопрос в том, что не было смысла. И, к слову, я никогда не понимал, с чего она взяла, что мне нравятся славянки как таковые. Людей всегда определяли не скулы и не акцент, а то, что у них в голове. — После церемонии ложись спать, — тихо сказал я, чуть повернув голову к ней, но не отрывая взгляда от алтаря. — Не жди меня. Она не сразу ответила, будто взвешивая, стоит ли идти дальше. — Пообещай, что там не будет девушек, — сказала она наконец, так же тихо, почти не разжимая губ за маской. — И пообещай, что ты помнишь, что хоть официально ты мой муж всего месяц, по сути мы женаты ещё с Ленинграда. Я нахмурился и скользнул в её сознание, привычным, острым, контролируемым касанием. Ты, судя по всему, уже увидела весь фарс, что был запланирован на сегодня? — произнёс я в её голове в тот самый момент, когда невеста делала первые шаги к алтарю, что делало мои слова намеренно противоречивыми. — Может, мне отправить тебя в комнату прямо сейчас? Она тихо выдохнула, воздух прошёл через зашитый рот маски, и этот маленький звук прозвучал почти как смешок. — Если тебе так сложно пообещать… — начала она, и я немедленно перехватил мысль, не позволяя ей развиться. — Обещаю, — сказал я чётко, без тени сомнения. Этого было достаточно. Я снова повернул голову к алтарю, где уже стоял Игорь, вытянутый, довольный, как человек, удачно совместивший личное событие с политической комбинацией. Рядом с ним стояла слишком молодая невеста. Шестнадцать лет, максимум семнадцать. Девушка из древнего русского рода, который эмигрировал ещё во время революции и с тех пор владел золотыми запасами, о которых предпочитали говорить только шёпотом и только в узком кругу. Софи смотрела на меня ещё мгновение, проверяя, нет ли в моём выражении лица привычного цинизма по поводу её требований, затем всё-таки повернула голову к новобрачным. Её плечи чуть опустились, дыхание выровнялось. Через секунду я почувствовал, как её ладонь легла на моё колено лёгким, почти невесомым касанием. Это было не столько проявление нежности, сколько способ обозначить, что она видит всё, что происходит. И пока играла музыка, болгарские и русские гости аплодировали новобрачной паре, а где-то на втором этаже уже готовили комнату для разговора, который меня действительно интересовал, я просто сидел, позволял её руке лежать там, где она выбрала, и мысленно продолжал выстраивать линии, по которым этот вечер будет разворачиваться дальше.

***

После всех этих магических традиций русско-болгарской свадьбы я уже почти физически чувствовал, как у меня садится терпение. И да, именно русско-болгарской, как бы Каркаров ни старался сделать вид, что это сугубо его праздник. Отец невесты, точнее уже госпожи Каркаровой, заправлял почти всем вечером, распоряжался музыкой, регулировал подачу блюд, лично выводил нужных людей на сцену, вмешивался даже в тосты. После третьей сцены, когда он жестом пресёк чью-то попытку сказать что-то спонтанное и велел прочесть заранее согласованный текст, я окончательно убедился, что платил за всё именно он, а не жених. Фуршет, бесконечные тосты, танцы, тосты, снова танцы, закуски, очередной тост, хоровые песни наполовину на болгарском, наполовину на русском. Всё это раздражало меня самой своей структурой. Хаос, прикрытый традицией, пустые слова, подслащённые алкоголем, магия, сведённая к эффектным фокусам ради удовольствия гостей. Раздражало, как Софи периодически подскакивала на месте, словно её било током, когда начинали играть особенно живую мелодию. Каждый раз я гасил этот порыв. Иногда достаточно было короткого, холодного взгляда. Иногда пальцев, сжимающих её запястье под столом. Пару раз приходилось наклоняться ближе и шептать ей в ухо ровно одну фразу, без угроз, но с очень ясным смыслом. Она отступала, начинала откровенно скучать, и это меня устраивало. Скука для Софи — первый шаг к тому, чтобы она сама попросилась уйти. А за ней пойдёт Лисандер. После свадьбы Мордекая я усвоил урок. Она способна на многое. Значит, живой человек из моего окружения, который знает её статус, понимает серьёзность — лучший выбор. Лисандер подходил идеально, он упрямый, язвительный, но достаточно дисциплинированный, чтобы не уйти с поста, пока я не вернусь. С собой я собирался взять Мальсибера. Его задача была проста и важна одновременно, ему нужно оценить со стороны мою речь и зафиксировать реакцию тех, на кого я делал ставку, а ещё, быть переводчиком и фильтром там, где шли разговоры о контрабанде, артефактах и маршрутах. Валериус знал язык контрабандистов лучше, чем английский для приличных домов. Я отвёл взгляд от сцены, где очередной тост про вечную любовь и союз народов переходил в что-то похожее на застольную песню, и посмотрел на наручные часы. Стрелки подрагивали, я усилил чары вибрации, чтобы не пропустить нужный момент. До закрытой части оставалось ещё немного, но слишком много, чтобы просто сидеть и терпеть очередной круг по залу с чаркой в руке. — Том, она букет кидать будет! — восторженный шёпот прорезал шум, как острый звук. Минуту назад Софи сидела, сползая на стуле, едва не засыпая, а маска с зашитым ртом казалась уже не символом, а полусонной гримасой. Но стоило распорядителю объявить о моменте женского счастья, как она выпрямилась, ожила и загорелась. Я перевёл взгляд на невесту. Та уже стояла спиной к толпе девушек, собравшихся за ней полукругом. Белый букет, усиленный лёгкими удерживающими чарами, казался нелепым фокусом в мире, где любой мог подозвать цветы взмахом палочки. Но людям нужно суеверие. Им нужна вещь, в которую можно вложить надежду, даже если эта надежда заранее статистически обречена. — Ой, Том, кажется, я пойду, — Софи почти подалась вперёд, готовая вскочить. — Я не смогу сидеть, я пойду. Я поймал её за запястье ещё до того, как она отодвинула стул. — Ты никуда не пойдёшь, — спокойно сказал я, не повышая голоса. — Ты замужем. Формально, магически и юридически. Она резко повернула голову ко мне, и я почти видел, как под маской приподнялась бровь. — Это не мешает поймать букет, — прошипела она, но без настоящей злости, скорее с вызовом. — Тем более, учитывая, что наша свадьба была… специфической. Я чуть наклонился к ней ближе. — Специфической была не свадьба, а обстоятельства, при которых мы вообще встретились, — отозвался я сухо. — А вот раскрывать себя в толпе ради магловского суеверия я тебе не позволю. Я отпустил её руку, но только затем, чтобы положить ладонь на её коленку, удерживая на месте. Она напряглась, хотела, я это чувствовал, дернуться, выйти из-под контроля, бросить ещё одну фразу, но в этот момент кто-то справа уже громко засмеялся, девушки вскрикнули, и букет взлетел в воздух. Мы оба смотрели, как бело-зелёное пятно описывает дугу над головами. Софи буквально подавалась корпусом вперёд, будто могла притянуть его взглядом. Букет, чуть повиснув в воздухе, сорвался вниз и приземлился в руках какой-то болгарской девицы в ярко-синем платье. Та взвизгнула так, что у меня зазвенело в ушах. Вокруг неё закружили подруги, кто-то хлопал, кто-то уже шутил насчёт следующей свадьбы. Софи медленно выдохнула, откинулась на спинку стула и, кажется, закатила глаза под маской. Она повернула голову ко мне, и я почувствовал, как её магия на секунду дрогнула, как будто хотела вспыхнуть. — Ты мог бы хотя бы сделать вид, что сочувствуешь, — сказала она. — Учитывая, что у меня не было ни фаты, ни кордона из подружек невесты, ни танца с отцом. — У тебя было то, чего не было ни у одной из них, — спокойно произнёс я. — Контракт, защищённый Гринготтсом, магическая связь и возможность вызвать меня, если ты снова решишь попасть к чудовищам в горы. Она откинула голову назад, посмотрела на потолок, усыпанный светящимися гирляндами, и тихо хмыкнула. — Ты умеешь испортить любое романтическое настроение, — резюмировала она. — Я умею превращать романтическое настроение в то, что действительно стоит чего-то, — поправил я. Оркестр перешёл на очередную медленную мелодию, старшие женщины начали обсуждать союзы под видом тостов. Я бросил быстрый взгляд в сторону, где за соседним столом сидели Эйвери и Мальсибер. Оба переглянулись со мной, Лисандер чуть приподнял бокал, Валериус едва заметно кивнул. Я снова посмотрел на часы. Стрелка подползла к нужной отметке. В верхней части зала, у лестницы, мелькнул знакомый жест Каркарова, как приглашение для присоединиться на втором этаже. Я снова наклонился к Софи. — Сейчас ты вернешься в комнату, — тихо сказал я. Она повернула голову ко мне медленно, демонстративно. — Как мило, что мои желания теперь планируются без меня, — отозвалась она. — Может, скажешь ещё, устала ли я и хочу ли снять эти чёртовы туфли? — Ты устала, хочешь снять туфли, выпить воды и перестать слушать болгарскую музыку, — перечислил я спокойно. — И тебе будет гораздо безопаснее сделать это в комнате, а не здесь. Она чуть задержала взгляд на мне, будто проверяла, насколько далеко я готов зайти. — И что ты будешь делать, пока я примеряю роль послушной кузины? — спросила она. — Работать, — ответил я. — Чтобы больше не сидеть на чужих свадьбах, как гости второго ряда. Она фыркнула, но не спорила. — Ладно, — сказала она наконец, поднимаясь. — Но если твоя работа включает хотя бы одну болгарскую ведьму в слишком ярком платье, помни про метку, мой лорд. — Я уже пообещал, — напомнил я. Праздник мог продолжаться сколько угодно. Моя часть вечера начиналась только сейчас.