Глава XXXVIII «Друг Тома Реддла» (Софи Сентвен/Том Реддл)

Пригород Софии, Болгария

8 марта 1954 года

От лица Софи Сентвен

Когда я вернулась в комнату на втором этаже деревенского дома, куда нас заселил этот весёлый табор, я даже не успела дотянуться до застёжки на проклятых туфлях, которые выбрал мне Реддл, как в дверь постучали. Я остановилась посреди комнаты, чувствуя, как в голове одним махом вспыхивает десяток сценариев: как обезвредить любого, кто окажется по ту сторону, за счёт какого заклинания выбить дверь, кому сломать нос, а кому пальцы. И всё же вместо того, чтобы превратить этот вечер в тренировку по самообороне, я поймала себя на другой мысли, что если уж Том так настаивал на моей метке, самое время проверить её в деле. Месяц назад он набил мне на запястье змею, и всё это время кожа ныла, зудела и жгла при любом перепаде настроения. Сейчас она была почти спокойной. Я была уверена, что, если со мной что-то случится, Том явится мгновенно. — Кто? — спросила я, не двигаясь с места. — Это мистер Эйвери, — раздалось из-за двери, и я тут же нахмурилась, даже не потянувшись к замку. Эйвери? Интересно. — Том прислал меня, — голос за дверью оставался вежливо-ровным. — Сказал, чтобы я напомнил вам об оборотном зелье и портрете Слизерина. Я дёрнулась, как будто меня толкнули. Вот значит как. Поставил за мной надзор. И ещё аккуратно ткнул меня носом в свадьбу Мордекая. Муж, одним словом. Пришлось открыть. На пороге стоял блондин, светлый, но не такой ледяной, как Абраксас, скорее ближе к тону волос Северина, только без его вежливой мерзости. Это был Лисандер Эйвери. Впервые в жизни я говорила с ним напрямую, но видела его уже дважды. Первый раз на дне рождения Мордекая в 49-м, второй на свадьбе Мордекая около двух лет назад. Я вспомнила, как Лисандер тогда поддевал жениха, с ленивой, но очень точной жестокостью, о беременности невесты и обо мне болтал, забавно. Знал ли он, что я сидела под столом в шкуре эльфа и слышала каждое слово? Сомневаюсь. Том не делится подобными деталями. — Я могу войти? — спросил Эйвери с порога, чуть склонив голову набок. Я отметила, что из всего окружения Тома этот был самым… неизвестным для меня. — А Том позволял входить? — уточнила я, не двигаясь и держась за косяк, будто собиралась не впускать, а вытолкнуть назад. — Запрета я не получил, — спокойно ответил он. — Но я сомневаюсь, что, если останусь за порогом, смогу выполнить его прямой приказ. Он говорил ровно, почти сухо, и в этой сухости слышалась привычка к деловым фразам, а не к светским. Он был не слишком высокий, чуть выше меня, худой, без показной мускулатуры, но с таким типом телосложения, который обычно оказывается куда выносливее, чем кажется. Карие глаза смотрели прямо, без лишней наглости, но и без попытки отвести взгляд. Переоценивать его было глупо. Недооценивать тоже. Уложить его я смогу быстро, решила я про себя, если вдруг понадобится. Я шагнула в сторону, давая ему пройти. — Том меня не предупредил, что вы зайдёте, — сказала я ровно, отступая к середине комнаты. — Зато он предупредил меня, — отозвался Эйвери, заходя и небрежно прикрывая за собой дверь. — Значит, следить за мной поставил, — бросила я и, не дожидаясь ответа, пошла к чемодану, который так и стоял у кровати не разобранным. Утром я была слишком занята макияжем и этим чёртовым маскарадным платьем, чтобы раскладывать вещи. Том, разумеется, свои разложил за десять минут, пока я пыталась приручить ресницы. — Я бы не назвал это слежкой, — ответил Эйвери, спокойно опускаясь в кресло у кровати и расстёгивая пиджак. — Скорее… друг, который помогает избежать неприятностей. Я остановилась посреди комнаты, с брюками в руках, и повернулась к нему. — Друг? — уточнила я, приподнимая бровь. — Это чей же друг? Мой или Тома? Он даже не задумался. — Тома, разумеется, — сказал он, закидывая ногу на ногу, так удобно устраиваясь, будто сидел не в чужой комнатёшке, а у себя дома. Я хмыкнула. Картинка сложилась идеально. Абраксас давно видел в Томе не только товарища, но и фигуру отца, от которого можно получать одобрение и опору. Мордекай пытался играть в равенство, но всё равно смотрел снизу вверх. Мальсибер держался за него как за пророка, и ходил по заданной Томом орбите. А вот Эйвери сейчас озвучил вслух то, что, по сути, думали все: друг Тома Реддла. Друзья Реддла. Когда-то я мечтала разрушить этот круг, выбить у него из-под ног всех людей, которые держат его. Теперь, лежа в его постели, просыпаясь с его рукой на собственном бедре и носив на пальце его крестраж и его магию, я понимала, насколько это было наивно. Но вот думать о том, что он вполне способен, в случае нужды, развернуть всё это в политику, мне по-прежнему не хотелось. Он пока не делал явных шагов. Все его годы были в библиотеках и исследованиях. И всё же сегодняшняя свадьба, эти лица, эти взгляды, этот отдельный круг «для избранных», куда его пригласили, говорили слишком ясно. Скорее всего, он действительно прощупывает почву. Я оттолкнула эту мысль, как отталкивают воду при плавании. По мне, жизнь в странствиях и поисках была куда лучше. Том в библиотеках и мрачных подвалах, я рядом, с книгой, с любым текстом, кроме проклятых политических трактатов. Было бы проще, если бы так осталось навсегда. — Я переоденусь, — сказала я и кивнула в сторону двери в маленькую ванную. Он только коротко кивнул, не задавая лишних вопросов. Это мне в нём в этот момент понравилось больше всего. Я забрала в руки брюки, свитер, прошла мимо него и почувствовала, как его взгляд скользит следом не как у мужчины, разглядывающего женщину, а как у человека, который фиксирует детали. Рост, осанка, шаг, то, как держу плечи. Я вздохнула и зашла в ванную, закрывая дверь.

***

Когда я вернулась из ванной, уже переодетая в мягкий свитер и брюки, и со своим каштановым цветом волос, мир снова стал терпимым. Платье с косточками и тесным корсетом осталось валяться в ванной. Лисандер сидел в кресле, чуть развалившись, с одной сигаретой в руке, а в другой вертел мою маску, проводя большим пальцем по серебряным швам, будто проверял, насколько аккуратно зашили рот. Табачный дым висел в воздухе тонкой полосой, смешиваясь с запахом сырости в комнате. Я плюхнулась на кровать напротив, подвернув ногу, и некоторое время просто смотрела, как он держит маску. Он поднял на меня взгляд, задержался на секунду, в которой не было ни особой вежливости, ни открытой дерзости, просто внимательное изучение. — Красивая, — сказал он спокойно и протянул маску вперёд. Я не потянулась. — Если понравилась, можете забрать, — ответила я, складывая руки на животе. — Считайте это моим жестом приглашения к дружбе. Не только с ним. Бровь Лисандера чуть дрогнула. Он вновь опустил глаза на маску, как будто прикидывал, действительно ли стоит принять предложение, или это преждевременно. — Подкуп и предложение дружбы, — произнёс он с легкой, почти ленивой усмешкой. — Вы, вероятно, учились бы на Слизерине. Я не удержалась от улыбки. — По словам вашего друга, я истинный Гриффиндор, — заметила я, поднимая подбородок. В его взгляде что-то изменилось, интерес стал глубже. Он откинулся на спинку кресла, продолжая крутить маску между пальцами. — Гриффиндор, — повторил он, будто пробуя слово на вкус, и хмыкнул. — Вот уж вряд ли. Учитывая, как долго вы держитесь рядом с ним. Том не переносил выскочек этого факультета. Я фыркнула. — Вообще-то, я с факультета Рогатого змея, — уточнила я, и во мне сразу шевельнулось старое, почти детское чувство. Лисандер кивнул, словно ставя галочку в мысленном списке фактов. — Тогда, безусловно, Рейвенкло, — сказал он, позволяя себе чуть шире улыбнуться. — Факультет ума и учёных. Я упала затылком на подушку, вытянув ноги вперёд и упираясь пятками в край кровати. — Мда, слышал бы это мой отец, — пробормотала я, глядя в потолок. — Он был уверен, что мной можно подтереть кафедру Ильверморни, но не поставить к доске. Блондин чуть склонил голову набок, изучая меня. — Значит, вы Слизерин, — бросила я, переводя разговор обратно на него. Он усмехнулся уголком губ. — Как сказал бы наш общий друг, — ответил он, слегка выделив голосом слово «наш», — истинный Слизерин. Я тоже улыбнулась, позволяя себе чуть расслабиться. — Я подозреваю, вы школьный друг? — уточнила я, поднимаясь на локтях выше и облокачиваясь спиной о холодную деревянную спинку кровати, чтобы видеть его лучше и не снизу вверх, а почти на одном уровне. — Именно, — без паузы отозвался он. — Мы познакомились в Хогвартсе. — И что же, — я провела языком по сухим губам, выбирая слова осторожно, чтобы ни разу не задеть впрямую тот пласт информации, который был закован моим обетом, — наш общий друг всегда был таким? — Каким таким? — уточнил он, и в голосе прозвучала лёгкая насмешка. — Таким, с которым перед тем как открыть рот хочется дважды всё обдумать, — сказала я после короткой паузы, позволяя себе тщательно взвесить формулировку, — но всё равно говоришь не подумав. Его губы дрогнули. — Боюсь, я не знаю, — спокойно ответил Эйвери. — Я почти никогда не говорю, не подумав. Я подалась вперёд, подтянулась на руках повыше и села, поджав под себя ноги, так что между нами осталось расстояние, достаточное, чтобы не считать это фамильярностью, но уже недостаточное, чтобы притвориться, будто разговор меня не интересует. — Вас не так-то просто расколоть, мистер Эйвери, — заметила я, чуть сузив глаза. — Расколоть? — он приподнял бровь чуть выше. — И в чём же вы хотите меня расколоть? Он делал вид, что не понимает, но в том, как он перенёс локоть на подлокотник, как расслабленно положил запястье, была эта слишком уверенная поза человека, который знает, если его и будут допрашивать, то он сам выберет, что именно сказать. — В каких-нибудь интересных историях из вашего прошлого, разумеется, — ответила я, подогнув пальцами край покрывала. — Я хочу узнать, каким Том был в школе. На самом деле я хотела большего. Хотела увидеть того подростка в чёрной школьной мантии, который, будучи полукровкой из магловского приюта, ухитрился выстроить вокруг себя кольцо из наследников старейших родов, так, что они даже много лет спустя с некоторой гордостью называли себя его друзьями. Я хотела понять, сможет ли он провернуть то же самое, только уже с целым миром, и сколько времени у меня остаётся, пока он окончательно поймёт, что способен на это. Лисандер на секунду отвёл взгляд в сторону, словно перебирал в памяти какие-то сцены, и я успела заметить, как в уголке его губ мелькнула тень почти мальчишеской улыбки. — Интересные истории из прошлого… — проговорил он, будто пробуя фразу на вес. — Хотите выяснить, был ли Том Реддл сердцеедом? — Я не об этом, почему это вы решили поговорить о таких вещах? — спросила я, улыбнувшись. — Вы сказали, что из-за Тома невозможно думать и просили школьных историй. Логично, что все этим вопросы касаются девушек. — Сказал он невозмутимо. Лисандер чуть откинулся на спинку кресла, положил щиколотку на колено и посмотрел на меня со спокойным интересом. — А они у него были? — проговорила я, на этот раз медленнее, почти смакуя вопрос, чтобы увидеть, где дрогнет его лицо. Он не дрогнул. Только уголок рта чуть поднялся. — Смотря, что вы подразумеваете под «были», — ответил он, не сводя с меня глаз. — Если вы спрашиваете о девочках, которые смотрели на него так, как сегодня половина зала смотрела на жениха, то да, такие были. Если о тех, кого он действительно подпускал близко… тут всё сложнее. Я подняла бровь, пододвинулась ближе, так чтобы мои колени почти коснулись края его кресла. — Начнём с первых, — сказала я. — Про вторых у меня есть свои догадки. Он улыбнулся уже откровеннее. Кажется, ему нравилось, что я не притворяюсь наивной. — Тогда всё очень просто, — произнёс он. — Представьте себе Хогвартс. Большой замкнутый мир, в котором все живут годами рядом, и вдруг проявляется мальчик, который сразу выбивается из общей массы. Умнее, собраннее, выше, дисциплинированнее. С ним не стыдно показаться в библиотеке, на занятиях, на Рождественском балу. Он умеет слушать, умеет говорить, умеет молчать. Естественно, вокруг него всегда были те, кто хотел к нему ближе. Я слушала, а в голове складывалась ужасающая по своей схожести картинка. — И что он с этим делал? — уточнила я. — С теми, кто хотел ближе. — Оставлял на таком расстоянии, на котором человек полезен, — спокойно сказал Эйвери. — Не на шаг ближе. — А письма, записки, признания? — я слегка склонила голову. — Не верю, что в школе не было ни одной девочки, которая решила, что ей хватит смелости. В его глазах мелькнул короткий смешок, но вслух он рассмеялся едва слышно. — Были письма, — признал он. — Были попытки поймать его после уроков, были записки, подброшенные в учебники. Я пару раз видел, как перед ним пытались случайно выронить книги, чтобы он поднял и помог донести. — И? — я прищурилась. — Он что-то с этим делал? Лисандер чуть отвёл взгляд в сторону, будто вспоминал конкретную сцену. — В лучшем случае, — произнёс он, — он был безупречно вежлив. Мог донести книги до нужного этажа. Мог сказать пару фраз, иногда даже улыбнуться. Но как только дело доходило до попытки перейти к чему-то личному, он закрывался. Не грубо, не резко. Просто… становился недоступен. Как будто вы разговариваете не с человеком, а с идеально отшлифованной маской. Я почувствовала, как внутри что-то болезненно дёрнулось. — Выходит, сердцеедом он всё-таки не был, — тихо сказала я. — Скорее, коллекционером чужих проекций. — Он не коллекционировал, — покачал головой Эйвери. — Он использовал и в этом разница. Но, если вас интересует, разбивал ли он сердца, думаю, да. Просто не ради самого процесса, а как побочный эффект. Люди редко приходят в восторг, когда понимают, что всё это время играли роль в чужом плане, а не в своей истории любви. Я усмехнулась, хотя внутри стало холоднее. Лисандер мельком глянул на меня. В этой его сдержанности чувствовалось что-то опасное. — Но вы ведь спрашивали не просто так, — добавил он через пару секунд. Я вздохнула и перевела взгляд на окно. За стеклом темнело, дождь стекал полосами, и в отражении виднелась только я, бледная, с ещё влажными от душа волосами, и этот человек в кресле, который знал Тома дольше, чем я вообще жила в этом времени. — Да, — честно ответила я. — И вы ответили частично… теперь хочется понять, был ли когда-нибудь такой момент, когда он мог пойти по другой траектории? Или всё было предрешено с самого начала. Он чуть наклонил голову, опираясь локтем о подлокотник. — В Хогвартсе, — сказал он медленно, — он был моложе. Это единственное серьёзное отличие. Моложе и… легче на вид. Тогда люди ещё могли поверить, что при желании его можно «исправить». Заставить выбрать спокойную карьеру в Министерстве, жениться на подходящей девушке из приличной семьи, родить детей, играть роль. Многие так и думали. — А вы? — я повернулась обратно к нему. — Вы тоже так думали? Он посмотрел на меня уже куда серьёзнее. — Я никогда не думал, что его можно исправить, — ответил он. — Только подтолкнуть. Ему не нужна была терапия, ему нужна была сцена и инструменты. Я видел это ещё тогда. У него была… не знаю, как сказать… привычка смотреть на людей не как на равных, а как на части конструкции. Даже на тех, кого он называл друзьями. — И всё же вы здесь, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — В другой стране, на чужой свадьбе, сидите в моей комнате и курите. Значит, конструкция вас устраивает. Он усмехнулся, чуть склонив голову набок. — Скажите честно, мисс Сентфор, — произнёс он, и я поняла, что он не знает мою реальную фамилию, — вас устраивает ваша роль в его конструкции? Я вытянула ноги, уставилась в потолок и почувствовала, как под кожей, на внутренней стороне запястья, чуть ёкнула метка. — Вы задаёте опасные вопросы, мистер Эйвери, — ответила я, не глядя на него. — Учитывая то, кто нас с вами здесь собрал. — Зато честные, — спокойно сказал он. — А насчёт «были ли у него девушки»… думаю, правильный ответ такой. Если вы спрашиваете, было ли у него что-то, что можно назвать обычным романом, с перепиской, прогулками и прочей сентиментальной ерундой, то нет. Он всегда был занят чем-то более крупным, чем чьи-то чувства. Если же вы спрашиваете, было ли в его жизни нечто, что выбивается из этого правила… тут я бы предпочёл промолчать. Я резко повернула голову, поймав его взгляд. В его глазах не было лжи. Но было что-то ещё. Лёгкое напряжение, едва заметное, как натянутая струна. Я знала это ощущение. Так ведут себя люди, которых обязывают молчать клятвы и магия. Моя собственная кожа ответила тихим покалыванием, словно узнала в чужой сдержанности что-то родственное. — Молчание, как правило, говорит больше, чем признание, — тихо сказала я. — Особенно если речь о Томе. Он чуть прищурился. — Возможно, — произнёс он. — Но есть вещи, которые нельзя обсуждать. Не потому что не хочется, а потому что они принадлежат не только тебе. Я почувствовала, как внутри всё похолодело и, одновременно, стало странно спокойно. Это было то самое пространство, в котором мы с ним оказались по разные стороны одних и тех же запретов. — Тогда давайте считать, что на мои вопросы вы не ответили, — сказала я, поднимая руку и лениво глядя на кольцо, которое спокойно блестело на моём пальце. — А я не задавала. — Прекрасная договорённость, — кивнул он. — Для начала знакомства более чем разумная. Я усмехнулась и, наконец, вернула взгляд к маске, которую всё это время он держал на коленях. — Забирайте, — сказала я. — Пусть будет вашим трофеем с этой свадьбы. Я всё равно не собираюсь надевать её ещё раз. Я подтянула одеяло выше, укуталась в него так, чтобы скрыть голые колени, и, устроившись поудобнее, опёрлась затылком о спинку кровати. Комната сразу показалась тише и безопаснее, чем зал внизу, где ещё играла музыка, будто весь мир и правда был устроен просто и честно. — Перейдём на более безопасную почву? — протянула я, стягивая одеяло ещё плотнее. — Как дела у Абраксаса? Я мельком видела его недавно в каминной сети. А ещё… как дела у моего бывшего мужа? Лисандер едва заметно нахмурился, словно сам себе напомнил, что за последней формулировкой скрывается куда больше, чем можно обсудить за один вечер. — Абраксас, — произнёс он неторопливо, подбирая слова, — живёт вполне предсказуемо для человека его склада. Ребекка беременна, и, насколько мне известно, это мальчик. Роды ожидают через два месяца, всё идёт своим чередом. — Он сделал короткую паузу, перевёл взгляд на меня, оценивая, насколько далеко можно зайти, и только потом продолжил, уже чуть более сухо. — Что касается вашего бывшего… мужа… Мордекай воспитывает сыновей вместе со своей супругой. Шарлотта оказалась хорошей хозяйкой, разумной женщиной, и, насколько мне известно, Рабастан не чувствует никаких ущемлений. Дом у них полный, шумный, вполне соответствующий статусу. Я выдержала его взгляд и медленно кивнула, позволяя себе чуть прищуриться, как будто примеряла услышанное к тем картинкам, которые когда-то были в голове ещё до счастливых катастроф, в которые меня занесло. — Вы ведь знаете, что я не его мать? — спросила я ровно. — Я догадывался, — отозвался он почти сразу, и в карих глазах мелькнула короткая искра интереса, не любопытства к сплетням, а именно интереса к конструкции фактов. — Но напрямую мне об этом не сообщали. — Как зовут второго мальчика? — продолжила я, чувствуя, как внутри всё равно холодеет, хотя логика подсказывала, что задаю я самый безопасный из возможных вопросов. — Родольфус Лестрейндж, — без запинки ответил он. — Скоро ему исполнится два года. Я на миг прикрыла глаза, позволяя имени лечь в память, а потом кивнула. — Что ж, я рада, что у Мордекая всё сложилось, — произнесла я. — А вот насчёт Малфоя… — начала я и осеклась, потому что любая фраза, которую хотелось произнести дальше, неизбежно вела бы к тому разговору в Каире 51-ого и его признаниях в любви ко мне. — Малфой, — без видимой трудности подхватил Лисандер, словно не заметив моей паузы, хотя я была уверена, что заметил каждую долю секунды, — решил всерьёз заняться вопросом потомства в августе. И я уверен, что у него складывается всё не хуже, чем у Мордекая. Вряд ли уж у него всё так уж «не хуже», подумала я, но вслух, разумеется, ничего не сказала. Чтобы оттолкнуть эти мысли, я перевела разговор на него самого, как будто мы действительно были просто знакомыми. — Ну а вы? — спросила я, чуть склоняя голову. — Я не знаю ничего о вас, мистер Эйвери. Совершенно ничего. Он ухмыльнулся коротко, без показного кокетства, а скорее так, как улыбаются люди, привыкшие, что о них «ничего не знают», потому что они сами этого тщательно добиваются. — Я? — переспросил он, будто проверяя, действительно ли речь теперь о нём. — Я работаю в Гринготтсе. И пока меня всё устраивает. Ответ был до смешного лаконичным, но, вероятно, именно он в своё время произнёс ту фразу, после которой Том окончательно решил жениться в банке, а не под музыку и у алтаря. Я хмыкнула, чувствуя, как внутри поднимается лёгкая, почти детская обида на то, что мою свадьбу аккуратно вложили в строку «юридические формальности» где-то в женевском филиале. — А дети? Жена? — уточнила я, намеренно оставляя интонацию лёгкой, почти шутливой, хотя вопрос был отнюдь не праздный. Мне хотелось понять, насколько далеко он ушёл от того традиционного сценария, который так болезненно нависал над всеми мужчинами его круга. — Ни того, ни другого, — спокойно ответил он, не отводя взгляда. — И, боюсь, меня это вполне устраивает. Я усмехнулась уже открыто, качнула головой и, чтобы не дать себе уйти в лишнюю серьёзность, позволила себе лёгкую, почти наглую реплику: — Знаете, будучи дважды замужем, — протянула я, вытягивая ноги и поудобнее устраиваясь под одеялом, как будто мы обсуждали погоду, — могу сказать только одно: не советую. Он тихо рассмеялся и посмотрел на меня. И в этот момент дверь распахнулась так, что ударилась о стену, и в проёме возник Реддл. По тому, как вспыхнули алым его глаза, я поняла, что настроение у него не просто испорчено, а разодрано в клочья. Он не вошёл, а практически влетел в комнату, прошёл мимо меня и Эйвери, даже не бросив взгляда ни на нас, ни на то, как я сижу на кровати перед мужчиной, ни на дым, который ещё клубился под потолком от сигареты Лисандера. Его внимание было целиком и полностью там, где лежали чистые бланки и чернильница. Я только повернула голову, пытаясь уловить хоть какую-то эмоцию в его профиле, и в этот момент в комнату тихо, но уверенно вошёл Мальсибер. От него исходило тяжёлое, плотное спокойствие, которого не было ни у кого, кроме него и Тома. Глаза, правда, бегали от широкой спины Реддла к фигуре Эйвери, от стола к кровати, как будто он считал в уме точки напряжения в помещении. Лисандер поднялся из кресла почти мгновенно и отошёл к Мальсиберу. Я молча смотрела, как Том одним резким движением вытаскивает стопку пустых бланков, как выдёргивает перо из чернильницы так, будто это враг, а не инструмент, и садится за стол. Плечи напряжены, линия спины прямая, каждый штрих пера по бумаге, как удар. Я перевела взгляд на Валериуса. Мы не говорили с ним августа 50-го года, и сейчас, при тусклом свете лампы, он выглядел так, будто эти годы проехались по нему гружёным составом. Взгляд стал тяжелее, жёстче, и в осанке появилась скованность. Он посмотрел на меня, потом взгляд скользнул на кровать, на то, как я сижу, на единственное одеяло, на отсутствие второй постели, и я физически почувствовала, как у него в голове складывается картинка. Плечо едва заметно дёрнулось, как будто от внутреннего комментария, который он благоразумно оставил при себе. Затем его взгляд упал на мою левую руку. Кольцо, блеснувшее в свете лампы, сказало ему всё, что нужно было знать. Он поднял глаза ещё раз и больше на меня не смотрел. Вот так, двумя быстрыми, почти техническими взглядами, Валериус Мальсибер получил ответ на вопрос, какие женщины действительно нравятся Тому Реддлу, и с кем именно он делит постель. Закройте дверь. — Фраза не прозвучала вслух, она просто прошла по комнате, как тихий грохот, и Мальсибер послушно потянулся назад, прикрывая дверь до конца. Щелчок замка показался особенно громким на фоне царапанья пера по бумаге. Том ещё какое-то время писал, не оглядываясь, а я так и сидела на кровати, ощущая, как воздух между нами тянется, густеет, наполняется тем, что он приволок с собой с нижнего этажа. Двое мужчин в праздничных костюмах стояли у двери почти по стойке смирно, и казалось, что только я одна здесь чувствую себя неподобающим образом одетой. Наконец Том резко отложил перо, запечатал конверт привычным движением, повернулся к нам и протянул письмо Мальсиберу: — Я жду ответа от Малфоя как можно скорее. — Тон был таким, что вариантов ответов у вселенной не оставалось, письмо дойдёт, ответ будет, и все, кто встанет на пути этого процесса, пожалеют об этом гораздо раньше, чем успеют пожалеть по-настоящему. Мальсибер взял конверт, коротко кивнул, словно получал не поручение, а уже давно оговорённый приказ, и, не обронив ни слова, вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. Мы остались втроём. Реддл медленно поднял руки, упёр подушечки пальцев в глаза, как будто пытался продавить усталость обратно в череп, и несколько секунд сидел так, молча, собирая себя по частям. Потом опустил ладони, выровнял плечи и заговорил уже тем голосом, которым обычно говорит человек, вернувший себе полный контроль: — Лисандер, благодарю за помощь. Надеюсь, без происшествий? — Том смотрел только на него, будто речь шла о транспортировке ценного груза, а не обо мне, женщине, способной устроить «происшествие» одним желанием, в радиусе гораздо большем, чем этот дом. — Всё в порядке, — коротко сказал Лисандер. Том кивнул, впервые с момента появления в дверях позволив себе бросить на меня быстрый, проверяющий взгляд, так, будто хотел убедиться, что я всё ещё на месте, дышу, не в крови и не в слезах, а затем перевёл глаза на Эйвери. — Ты завтра ещё здесь? — спросил он, едва заметно наклонив голову. Лисандер кивнул, не уточняя, почему именно и с какой задачей, как будто это всё уже было оговорено заранее. — Хорошо. Тогда до завтра, — произнёс Реддл, и этого оказалось достаточно, чтобы Эйвери тут же отвернулся и вышел, закрыв дверь за собой так аккуратно, словно боялся потревожить что-то невидимое в пространстве между мной и Томом. Мы остались одни. Он молча начал снимать пиджак, расстёгивая пуговицы чуть резче, чем следовало бы, бросил его на спинку стула, потом медленно, методично расстегнул пуговицы рубашки, и я внезапно поймала себя на том, что вместо того, чтобы задавать вопросы, просто наблюдаю, как эта ярость, с которой он влетел в комнату, отражается в движениях. Я тоже поднялась, стянула через голову свитер, расстегнула брюки, не желая засыпать в одежде. Мы раздевались каждый по-своему, но синхронно, как будто тела привыкли к этим параллельным траекториям. Когда он остался в одних трусах, я уже собиралась привычно свернуться под одеялом и смотреть, появится ли знакомый знак того, что медовый месяц ещё продолжается, но он молча снял и бельё и, не бросив на меня ни тени приглашения, ушёл в душ, захлопнув дверь чуть громче, чем требовалось в этом сельском доме. Я закатила глаза и натянула на себя одеяло. Весь прошлый месяц он спал нагим, будто демонстративно сводя к нулю дистанцию между нашими телами. Сейчас, при его настроении, это выглядело почти как откат на два года назад, и вопрос «что же случилось» застрял в горле, пока я слушала шум воды.

***

Когда дверь в ванную открылась, я уже начинала проваливаться в дремоту, но сон тут же отступил. Том вышел сухой, в майке и трусах, и это настолько не было в духе последнего месяца, что стало яснее любой фразы, что медовый месяц, по его внутреннему календарю, действительно закончился. Он подошёл к стулу и продолжил одеваться дальше, подтягивая рубашку, как будто собирался не лечь, а снова уйти. — Ты уходишь обратно?! — вырвалось у меня слишком громко и слишком быстро. — Нет, — коротко ответил он, не поднимая на меня глаз и застёгивая пуговицы на рубашке. Я приподнялась на локтях, уставилась на него, пытаясь по выражению лица понять, что он принёс с собой с этой чёртовой свадьбы. — Ты ляжешь спать? — спросила я уже мягче, осторожнее, чтобы не спровоцировать лишнего. Он посмотрел на меня мимолётно, застегнул брюки, и сел за стол, как всегда, когда хотел спрятаться в работе вместо разговора. На этот раз он потянулся не к чистым бланкам, а к дневнику. Он сделал несколько записей, затем поднял голову, и я увидела, как в его алом взгляде что-то сдвинулось. — Ты знаешь что-нибудь про Суэцкий канал? — спросил он так внезапно, что у меня внутри всё на секунду споткнулось. — Вау, — выдохнула я, садясь прямо и отбрасывая одеяло чуть ниже. — Вопросы на засыпку? — Ну, быть может, твоя голова не совсем пустая, — произнёс он тихо с оттенком скепсиса, на который я за эти годы научилась реагировать почти кожей. Я нахмурилась, стараясь вытащить из памяти всё, что не относилось к музыке, сигаретам, туману и тому аду, который я видела своими глазами. — Это же канал, который маглы использовали для перевозки нефти? — осторожно уточнила я, словно спрашивала, верно ли назвала диагноз. — Ты знаешь, что с ним станет? — он не оценивал, не поправлял, просто продвинулся дальше по траектории. Я хлопнула глазами несколько раз подряд. Чёрт его знает. Я никогда не следила за новостями настолько, чтобы помнить даты, и уж точно не связывала их с тем, что могло интересовать человека, который строит свои планы на десятилетия вперёд. — Вроде знаю про Суэцкий кризис, — наконец сказала я, вспоминая скорее тон хроники, чем подробности. — Но, Мерлин, Том, это всё, что я знаю. Он чуть подался вперёд, скрестив пальцы. — Когда? — спросил он. — Не знаю, — честно призналась я, чувствуя, как внутри поднимается знакомое раздражение от собственной бесполезности. — Я не знаю даже, что значит этот кризис, кроме того, что слово звучит громко и неприятно. Я прикусила губу, всматриваясь в его лицо. Он не выглядел разочарованным в привычном смысле, но я буквально видела, как в его голове двигаются невидимые шестерёнки. Всё то, что для меня было просто фоном, для него могло оказаться важной информацией. — Великолепно, — тихо сказал он, больше себе, чем мне. — Значит, как обычно, ты ничего не знаешь. Он снова опустил взгляд в дневник, а я, глядя на него выдохнула. Я не политик, Реддл, я просто чёртова девушка из Америки 80-х, что выучила в этом времени гораздо больше, чем за все 25 лет в своём времени.

Пригород Софии, Болгария

9 марта 1954 года

От лица Тома Реддла

Письмо для Абраксаса было отправлено, и это было единственное действие за весь вечер, которое я счёл по-настоящему рациональным. Остальное напоминало плохо структурированную пьесу, где актёры перепутали роли, а я по какой-то причине всё равно вышел на сцену, зная, что текст придётся сочинять по ходу. Мальсибер уже должен был быть в пути к Малфой-Менору, где Абраксас прочитает мой конверт, сопоставит время, тон и факт срочности, а уже затем полезет в каминную решётку и выйдет на связь. Полчаса на дорогу, ещё немного на реакцию. Я терпел. Пока. Я сидел за деревенским столом в этой временной болгарской комнате, похожей на пристройку для прислуги, а не на помещение, где жили два волшебника, заключившие брак в Женеве, и буквально чувствовал, как в голове продолжает пульсировать рваным эхом весь этот восточноевропейский фарс. Фразы о глупости англичан, о величии русских, о незыблемости золотых запасов, связанных с магловской экономикой, шли волной, одна отвратительнее другой. Грязные маги восточной Европы. Варвары. В вопросах денег зубы у них заточены куда острее, чем у половины лондонских аристократов. Варвары, что не видят дальше собственных сундуков. Я откинулся на спинку стула, опустил локти на стол и зарывался пальцами в волосы до тех пор, пока корни не начали ныть. Волосы были слишком длинными, слишком мягкими, слишком напоминающими магловские корни, какие я ненавидел. Их нужно остричь под военно-служебный регламент. Никаких красивых волн и локонов, которыми восторгаются идиотки в очередях за автографами своих писателей. Лишняя длина только мешает думать. Меня бесил сам факт того, что кто-то решился назвать меня «юным английским глупцом», который, цитирую, «в скором времени потеряет даже те копейки, что сейчас зарабатывает на перевозках». С их точки зрения они теперь короли мира, опоясанного нефтью, каналами, акциями и магловскими договорами, а не моя страна, в которой я собирался сделать магический переворот власти. И всё это так грязно сводилось к магловским войнам и конфликтам, к их вечной геополитике, где маги отводят себе роль тихих паразитов, цепляющихся за кишки магловской экономики. Вместо того, чтобы обсуждать, как загнать маглов под себя и сделать так, чтобы они были зависимы от магических решений и магических конфликтов, если я вообще допущу их до открытого этапа, они, как тараканы вокруг мусорного ведра, рассуждали о том, как им аккуратно встроиться в новую перестройку магловского мира. Словно задача мага — это ждать, когда магл переставит мебель, и подстроиться к новому расположению в доме. Особенно показателен был этот русский тесть Каркарова. Грязный, самодовольный, с манерами лавочника. Его речь напоминала мне разговоры мясника у приюта, то же слюнявое удовольствие от перечисления цифр, тот же акцент, только здесь вместо стоимости говяжьей туши звучали проценты от перевозок через Суэц, дивиденды и доли участия в магловских компаниях. Отвратительное зрелище. И всё же именно из-за этого русского и его поведения Каркаров вел себя иначе. Он был хозяином дома, но не хозяином денег. Очень полезно видеть такие связки. Я выдохнул, выровнялся и, подняв руку, машинально пригладил волосы назад. Впереди стояла главная задача. Мне необходимо было продолжать поиски в области души. Вместо этого я вынужден был копаться в руинах магловских конфликтов и прикидывать, как не просто пережить, а выиграть следующий их кризис. Я повернул голову и посмотрел на Софи. Она лежала под одеялом, лицом к окну, и, судя по позе, уже должна была спать, но я чувствовал по дыханию, что она слушает. — Засыпай, — сказал я, не поднимаясь со стула и не меняя тона. — Я ведь сказал тебе не ждать меня. Она не шелохнулась, только слегка повернула голову, так что я увидел профиль и поблёскивающее в тусклом свете кольцо на её пальце. — У Малфоя будет ребёнок, — проговорила она. Я прикрыл глаза на пару секунд. И что с того? Ей то что? Малфой всегда был достаточно упёртым, он воспользовался Амортенцией, и в нужный момент цикла получил результат. Этот факт заодно закрыл мой давний вопрос относительно побочных эффектов этого зелья, что меняло эмоциональное состояние, а значит оно вполне могло стимулировать зачатие не хуже стандартных зелий плодовитости, если использовать его не как игрушку для подростков, а как инструмент. Каирская теория подтвердилась, как и многие мои прежние предположения. Я не ответил. Она чуть шевельнулась. — Ещё Лисандер сказал, что ты не был сердцеедом в школе, — проговорила она уже другим тоном. — Но девушки пытались. Я поднял бровь, ощущая, как раздражение от болгарских переговоров на секунду сменяется другим, более привычным. У меня были проблемы совершенно иного масштаба, чем пересчёт школьных романов, а она, пользуясь тем, что я оставил её с Эйвери в качестве страховки, выясняла, были ли в моей жизни те, ради кого я должен был выглядеть «слабым». Салазар. — Ты придёшь ко мне? — спросила она уже тише, откинула одеяло в сторону, оголив бедро и полосу живота, и свет от окна лег на кожу так, что взгляд сам по себе скользнул ниже, прежде чем я его остановил. Я проследил глазами за этим движением и почти раздражённо напомнил себе то, что и так было очевидно: у тебя есть жена, и эта женщина перед тобой. Именно она, на которую можно смотреть без оглядки на любую форму ответственности. — Мне нужно спуститься вниз к камину, — произнёс я ровно, не давая голосу сорваться ни в раздражение, ни в то тепло, которое она так старательно из меня вытягивала. — На завтра план по исследованию Софии отменяется. Если хочешь, можешь сходить с Эйвери до того, как он уедет. Она чуть напряглась, бедро осталось открытым, но плечи сжались, и глаза потемнели. — Я хочу тебя, — проговорила она обиженно, не повышая голоса. — Только тебя, а не Эйвери, Малфоя или ещё, Салазар знает, кого. Я на секунду задержал взгляд на её лице, и почувствовал, как привычное желание шагнуть к ней, лечь рядом, взять то, что и так принадлежит мне, столкнулось с куда более холодным раздражением на вечер. — Тем более, — сказал я после короткой паузы, — что из всех перечисленных только я в состоянии сейчас думать дальше текущей ночи. Я поднялся, отодвинул стул, не позволяя себе ни шага в её сторону, и повернулся к дверям, оставляя её, но едва я успел дойти до двери, как за спиной послышался резкий шорох простыни, скрипнула кровать, и в следующую секунду её руки обвили меня за торс почти судорожно, будто она пыталась удержать не только меня, но и всё, что ускользало у неё из-под ног. — Том, я волнуюсь за тебя, — прошептала она в спину, и дыхание ударило в шею тёплой волной. На миг меня будто отбросило обратно, в ночь в пирамиде Гизы, когда она так же хватала меня, не разбирая, что можно, а что нельзя, и смотрела не как на того, кто держит ситуацию, а как на человека, которого стоит жалеть. Я терпеть не мог это ощущение. Я резко развернулся, сбрасывая её руки с себя так, чтобы пальцы оторвались от моей рубашки одним рывком, и она отступила на полшага, едва удержав равновесие. — Что я говорил о том, чтобы подкрадываться сзади? — выпалил я, не сдерживая раздражения. — Мы что, возвращаемся в прошлое? — выдохнула она. Я сделал шаг вперёд, сокращая расстояние так, чтобы она увидела, что я не отступаю, но и не собираюсь утешать. — София, я ещё раз напоминаю тебе, если ты забыла, — произнёс я тихо, выравнивая голос, убирая из него вспышку, оставляя только холод. — Я не мальчик, которого ты выбрала в мужья. Я выбрал тебя, потому что в тебе моя магия. Ты часть моей силы. Не путай это ни с чем другим. Она напряглась, пальцы сжались в кулаки, но молчала. — И когда я говорю, чтобы ты спала, — продолжил я так же ровно, — ты должна лечь и уснуть. Я смотрел ей прямо в глаза, пока её дыхание становилось реже, а ярость, обида и страх сменяли друг друга во взгляде, наслаиваясь, как оттенки одного и того же цвета. Она прищурилась так, что зелёные глаза превратились в узкие щели, и губы дрогнули в кривой улыбке. — Прекрасно, — прошептала она, растягивая слово. — Значит, я часть твоей силы, твоя собственность, твой артефакт, мой лорд? Последние два слова она почти прошипела, с особым оттенком, который она оставляла для моментов, когда хотела укусить. И в ту же секунду, не давая ни мне, ни себе времени на паузу, рванулась вперёд, как будто собиралась ударить в грудь, лицо, или в то место, где, по её мнению, должен был находиться мой контроль. Я увидел это ещё до того, как её мышцы полностью пришли в движение. Плечо пошло вперёд, вес сместился, пальцы сжались в кулак с той неуклюжей прямотой, которая всегда выдавала в ней не бойца, а человека, бьющегося от отчаяния. Я перехватил её запястье в тот момент, когда рука только поднялась, развернул и за секунду поставил её боком к стене, прижав её руку к холодной стене так, что она не могла ни ударить, ни отступить, ни даже сделать вид, что это был не нападение, а жест. — Осторожнее, София, — спокойно произнёс я ей в ухо, чувствуя, как она рывком пытается освободиться, но упирается в мою ладонь, как в границу, о которую она бьётся уже не первый год. — Артефакты могут ломаться. Она дёрнулась ещё раз, вдохнула резко, почти со свистом, и я ощущал, как под кожей ходит магия. — Отпусти, — прохрипела она, не глядя на меня, упрямо уставившись в стену. Я медленно ослабил хватку, но руку не убрал, давая ей понять, что уход зависит не только от неё. — Ты очень любишь произносить слова, смысл которых не выдерживаешь, — тихо сказал я. — Тебе страшно быть вещью, но ещё страшнее признавать, что ты сама связала себя со мной. Не обетом, не бумажкой Гринготтса. Своим согласием остаться рядом добровольно. Она скривилась, пальцы на свободной руке сжались так, что костяшки побелели. — Я согласилась на мужа, а не на хозяина, — выдохнула она. Я хмыкнул, без улыбки. — Ты согласилась на меня, — произнёс я, отпуская её запястье и отступая ровно на шаг. — А это всегда шло в одном комплекте. Муж, хозяин, маг, тот, кто принимает решения. Ты просто предпочитала не читать мелкий шрифт. Она развернулась, опираясь спиной о стену, прижимая руки к груди, будто я обжёг её, а не просто удержал. — Тогда не трогай меня, — сказала она уже ровнее, но голос всё равно дрогнул. — Если я часть твоей силы, оставь меня силой. Не смей приходить в мою постель, не смей смотреть на меня, как на женщину, а потом объяснять, что я всего лишь сосуд с твоей магией. Я посмотрел на неё долго, позволив тишине лечь между нами плотным слоем, в котором звенели и Каир, и Ленинград, и ночь в Женеве, и медальон в швейцарском сейфе. — Это не ты определяешь, когда я вижу в тебе женщину, а когда проводник моей магии, — произнёс я наконец. — Так же, как не ты определяешь, когда я твой муж, а когда лорд Волдеморт. Ты можешь злиться, кричать, кидаться на меня с кулаками, но порядок от этого не изменится. Она прищурилась сильнее, без единого слова. Я развернулся к двери, взялся за ручку, не оглядываясь. — Ложись, София, — сказал я уже на пороге. — Если хочешь быть артефактом, веди себя как артефакт. Лежи спокойно, работай, когда тебя зовут. Если хочешь, чтобы к тебе прикасались как к женщине, перестань вести себя, как девчонка, которая бьёт того, кого боится потерять. Я вышел в коридор, прикрыл дверь за собой без хлопка. Внутри что-то коротко дёрнуло, но я привычно загнал это ощущение поглубже, туда, где ему и место, и направил мысли туда, где они были действительно нужны. К камину, к Лондону, к Абраксасу, к проклятому Суэцкому каналу и к тому, сколько времени у меня ещё есть, прежде чем магловский мир начнёт ломать шахматную доску, на которой я уже начал расставлять свои фигуры.

***

Я бросил в камин на первом этаже щепоть порошка, пламя вспыхнуло зелёным столбом и почти сразу в огне проявилось лицо Абраксаса. По тому, как были сжаты губы и как дернулся уголок глаза, я понял, что новости о сегодняшнем вечере он уже прочел. — Похоже, у тебя был насыщенный день, — заметил он вместо приветствия, чуть наклоняясь вперёд, чтобы разглядеть меня лучше. — Насыщенный — не то слово, — отозвался я холодно. — К делу. Я сел на корточки перед камином, чтобы быть ближе к пламени и видеть каждую тень на его лице. — Каркаров просит помощи с перевозкой груза без пристального внимания нашего Министерства, — произнёс я ровно, без вступлений, читая уже составленный доклад. — В обмен я получу его связи на Балканах. Если сделка сложится так, как он обещает, русские могут дальше плясать под магловскую музыку и изображать верных сторожевых псов своих режимов, а мы спокойно наладим контакты с Болгарией. Лицо Абраксаса едва заметно изменилось, глаза прищурились, но он молчал, поэтому я продолжил, не давая ему вклиниться репликой раньше времени. — Но Египет, судя по разговорам за этим идиотским свадебным столом, готовится к открытому конфликту с Англией, — сказал я. — И если маглы начнут ломать торговые маршруты, наша страна, как бы больно тебе ни было это слышать, победителем не выйдет. В лучшем случае нас поставят перед фактом новой расстановки сил, в худшем обрежут быстрый доступ к целым регионам. И нам придётся действовать. Он тихо вдохнул, едва заметно, и я понял, что он наконец перестал оценивать только масштаб и начинает считать последствия. — Что ты хочешь от меня сейчас, конкретно? — спросил он, уже деловым тоном. — Пока — минимальное, — ответил я. — Ты поручишься за Игоря в Министерстве. Никаких геройств, никаких громких заявлений. Просто подготовишь почву, что он полезный, надёжный болгарин, удобный партнёр для Британии в случае обострения ситуации. Я не намерен ввязываться в эту игру сейчас, у меня нет на это времени, но если придётся, если маглы ударят по каналам, мне придётся налаживать связи с этими восточноевропейскими варварами и теми, кто сидит по ту сторону Евразии. Я чуть наклонился к пламени, чтобы он видел, что каждое слово сказано без привычной игры, без театра. — Подготовь почву, но не высовывайся без моего прямого приказа, — чётко сформулировал я. — Валериус пока займётся поиском людей и маршрутов. — Ты хочешь построить сеть, — произнёс Абраксас, не столько спрашивая, сколько фиксируя вывод. — Я не хочу, — спокойно ответил я. — Но, если, я повторяю, если мы проиграем на магловском поле, нам придётся игнорировать старые маршруты этих любителей нефтяных сделок и создавать свои. При этом выгоды для наших людей будут очевидны. Каждый из вас, каждый из рыцарей, при грамотной работе, будет зарабатывать больше, чем накопили ваши предки за столетия тихой жизни. В серых глазах Малфоя мелькнула смесь раздражения и интереса. — Это будет сложно, — сказал он медленно. — И всё ради денег? — А тебе этого мало, Абраксас? — я чуть приподнял бровь. — Деньги создают поле, на котором можно говорить о том, что важно мне. О чистоте крови и власти, которая не зависит от магловских кризисов. Пока ты контролируешь потоки золота и товаров, тебя вынуждены слушать. Он прикрыл глаза на пару секунд, явно собирая в одну картину и Каркарова, и Балканы, и свои аккуратно выстроенные связи в Лондоне. Потом выдохнул и открыл глаза уже с другим выражением. — Это грандиозно, Том, — тихо произнёс он. — Это только возможный вариант развития событий, — отрезал я. — Сейчас у меня другие приоритеты. Не лезь вперёд, занимайся Каркаровым, присматривайся, слушай, но не суетись. И, главное, дай Ребекке спокойно родить тебе наследника. Лишние потрясения сейчас ни к чему. Глаза Абраксаса вспыхнули, как от внутреннего огня, который он обычно тщательно прячет под слоями аристократической холодности. — Том, я думаю, что всё же мы придём к этому, — сказал он глуже. — Во Франции творится чёрт знает что, в Англии уже всё начинает шататься, а теперь ещё и Восток зашевелился. — Именно поэтому нам нужен план, а не истерика, — спокойно ответил я и опустился ещё ниже, почти прижимаясь коленом к каминной решётке. — Балканы — это только первый зонд. Если всё подтвердится, будем выходить дальше. Он какое-то время молчал, потом спросил уже тише: — Куда дальше? — Каркаров сегодня не только требовал, но и советовал, — ответил я. — Удивительно, но он назвал пару стран не только для бизнеса, но и для моих целей. Карпатские вампиры, с которыми он держит связь, сообщили ему о целях моего исследования. И он дал контакт одного турка в Стамбуле. — Я усмехнулся краем губ. — Признаюсь, его идея меня чуть удивила, но я проверю. Абраксас моргнул, уголок его губ дрогнул. — Значит, Игорь не такой уж примитивный славянский авантюрист, как могло показаться, — заметил он. — Не такой, — согласился я. — Поэтому, повторяю, аккуратно поддержи его в Министерстве. А ещё подключи Долохова к Валериусу. Хватит ему сидеть на твоих деньгах в лондонской квартире, изображая декоративного пса. Пора выводить его на работу, учитывая его таланты. Восточная Европа как раз тот театр, где они пригодятся. Абраксас коротко кивнул. — Свяжусь с Долоховым, — сказал он. — Рассказать, что было на дне рождения Беллы Блэк? Я скептически приподнял бровь. — Что может произойти на празднике трёхлетнего ребёнка? — в голосе прозвучала насмешка. — Обычно ничего, — спокойно ответил Абраксас. — Но Беллатриса… — Он чуть подался вперёд, и пламя выхватило из тени хищную улыбку у него на губах. — Она задушила домовика, Том, на глазах у всех. Я замолчал, и не потому, что меня шокировал факт смерти эльфа, в приюте я видел вещи грязнее и бессмысленнее, а потому, что ребёнок, убивший магического слугу, — это уже показатель. — Продолжай, — тихо сказал я. Абраксас чуть сощурился, вспоминая. — Была обычная семейная сцена, — начал он. — Домовой что-то перепутал с подарками, кажется, поменял местами коробки. Белла впала в истерику, как это делают дети, только вместо того чтобы просто кричать, она набросилась на домовика. Сначала за уши, потом за горло. Никто не вмешался сразу, все решили, что это очередная сцена маленькой леди. А когда вмешались, было поздно. Я слушал, не перебивая. — Изольда, — продолжил он, и я вспомнил жену Тиберия, — среагировала быстрее всех. Попыталась отцепить её, а девчонка при этом смеялась. Сигнус встал, но закричала Андромеда, отвлекая на себя внимание, и момент был упущен. Домовика откачивать не стали. Друэлла приказала убрать тело, сказав, что эти существа всё равно слишком часто ошибаются. Пламя в камине тихо треснуло, и я поймал себя на том, что моя рука автоматически скользнула к подбородку. — Значит, девочка Блэк в три года задушила эльфа и при этом смеялась, — медленно повторил я. — А родители решили, что это часть праздника. — Родители решили, что это… проявление характера, — сухо уточнил Абраксас. — После Белла рассказывала, что теперь у неё будет более послушный домовик. Я усмехнулся, уже без тени иронии. — Передай Сигнусу мои поздравления, — сказал я. — У него растёт дочь, которой в отличие от многих не нужно объяснять, как относиться к тем, кто стоит ниже. Абраксас чуть фыркнул. — Ты всерьёз думаешь, что из трёхлетней девочки уже можно строить планы? — Я в шесть убил свою первую змею, — напомнил я ему спокойно. — Некоторые вещи видно сразу. Я на секунду отвёл взгляд от пламени, вслушиваясь в тишину дома, где наверху лежала Софи со своим бесполезным знанием о будущих кризисах. — Запомни этот эпизод, — добавил я. — И следи за Беллой. Если в роду Блэков созревает такая ягода, нам нужно знать заранее, насколько она ядовита. Абраксас кивнул уже почти без улыбки, серьёзно. — Передам, — сказал он. — И Сигнусу тоже. — Сигнусу ты ничего передавать не будешь, — поправил я мягко, но жёстко. — Эта информация для нас, не для гордых отцов. Он выдохнул, снова забирая себя в привычную аристократическую собранность. — Принято, — сказал он. — Ты когда закончишь в Турции? — Как только выясню всё необходимое для исследований, — ответил я. — А потом зависит от обстановки. Мы несколько секунд молчали, глядя друг на друга через зелёное пламя. — Береги себя, Том, — сказал он наконец, слишком быстро, будто слова вырвались раньше, чем он успел их отредактировать. — Береги Ребекку и своего наследника, — ответил я. Пламя дрогнуло, его лицо распалось на искры, и камин снова стал обычным огнём. Я выпрямился, чувствуя, как усталость от вечера и разговора только подстёгивает мысль, а не глушит её, и поймал себя на простой, абсолютно ясной мысли, что пока магловские кризисы только намечаются, я ещё могу позволить себе роскошь думать о душе. Но очень скоро роскошь придётся обменять на стратегию.