Глава XXXIX «Безумие» (Софи Сентвен/Том Реддл)

Побережье Мраморного моря, Стамбул, Турция

9 марта 1954 года

От лица Софи Сентвен

Стамбул встретил нас морским ветром так резко, что воздух показался почти режущим. Порт-ключ выкинул на каменную набережную за один короткий провал в темноту, с привычным ударом в солнечное сплетение. Мир дёрнулся, встав на место, и я ещё секунду цеплялась за ощущение пустоты под ногами. Тошноту после перехода я задавила машинально, спрятав подбородок в ворот пальто и сделав вид, что просто зябну. Том стоял рядом, ветер бил ему в лицо, длинные тёмные волосы отбрасывало назад, и в этом было что-то спокойное. Мы оказались на берегу моря ранним утром. — Добро пожаловать в Стамбул, — сухо сказал он, не отводя взгляда от полоски горизонта, где уже вырисовывались тёмные силуэты кораблей. Я медленно вдохнула, на языке сразу проступила соль, в нос ударил запах водорослей, угля, дешёвого топлива, которое здесь жгли щедро и без оглядки. Пригород Софии остался где-то в ночи, здесь мир с первого же дыхания казался многослойным и шумным, даже до того, как город действительно проснулся. Я опустила взгляд на собственные ботинки, поморщилась, увидев, как на гладкую чёрную кожу легла влажная пыль, и подумала, что если бы кто-нибудь в мои 18 сказал, что однажды я окажусь в Стамбуле в середине 50-х с человеком, который собирается перекраивать мир под себя, я бы только хрипло рассмеялась и попросила ещё одну бутылку. — Сколько сейчас времени? — спросила я, больше для того, чтобы услышать собственный голос и убедиться, что он всё ещё существует. — Рано, — ответил он вместо цифр. Вот и весь ориентир. Рано значит, недостаточно поздно, чтобы расслабиться, и достаточно рано, чтобы успеть всё, что он запланировал, включая, вероятно, ещё одну чужую голову, в которую нужно залезть. Я почти слышала, как в нём перекладываются плитки невидимой мозаики: Бухарест, Карпаты, Афины, София, Стамбул, следующая точка. Мы стояли на узкой полосе набережной, камни под ногами были влажными и скользкими. Слева темнели склады, справа виднелся причал с невысокими судами, дальше громоздились дома, а над всем этим, как над чужой декорацией, поднимались купола и тонкие минареты. Стамбул выглядел городом, который давно привык быть одновременно и Востоком, и Западом и одинаково презирал тех, кто пытался свести его к одному слову. — А где именно мы? — спросила я уже конкретнее, подтягивая шарф выше к подбородку. — Это уже Босфор или какое-то местное ответвление географии, о котором мне, как обычно, забыли сообщить? Он чуть приподнял подбородок, будто мысленно расставляя названия бухт и улиц, но со мной обошёлся без лекции: — Это Мраморное море, — сказал он. — До Босфора рукой подать. Слово «Мраморное» неожиданно подошло к серой воде с белой пеной у камней: в них была какая-то тяжёлая, выхолощенная красота. Я кивнула, он этого всё равно не видел, и внезапно вспомнила старую школьную карту: Турция, пролив, стрелочки торговых путей, где-то там Суэц, о котором он спрашивал так, словно собирался приплыть туда лично. По крайней мере плавать я его научила.

***

Дорога оказалась неблизкой, пришлось подниматься в город. Я отмечала мокрую мостовую, резкие запахи жареного на каждом углу, голоса, эту странную смесь языков, но самого города почти не увидела. Том коротко, между делом, пообещал, что ещё покажет мне его, назвал район Ускюдаром и тут же ушёл мыслями дальше. Я понятия не имела, что это за район, где именно мы идём и в какой момент свернули к старому кладбищу. Просто в какой-то момент поняла, что запах моря сменился влажной землёй и камнем, а перед нами выросли высокие кованые ворота. Могила, к которой тянулся людской шёпот, была почти у самого входа. Стоило нам подойти ближе, как Том резко остановился и развернулся ко мне. Из нагрудного кармана пиджака под пальто выскользнул чёрный платок. Одним точным движением он набросил его мне на голову, опустив так, чтобы полностью закрыть волосы, и начал поправлять складки, закрывая всё, что могло броситься в глаза. Утренний туман висел над могилами плотным молоком, и, судя по тому, как спокойно он это делал, Реддла совершенно не волновало, что кто-то из маглов может нас увидеть. Либо здесь так было принято, либо он заранее учёл всё, что мог, за меня. Я не понимала, в какой именно мир он тащит меня на этот раз и как это связано с тем, что он собирался делать дальше. Оставалось только нахмуриться и смотреть на него из-под платка, пока он аккуратно укладывал ткань у висков, будто это был не чужой религиозный атрибут, а часть его собственной системы маскировки. — Там мечеть, — прошептала я почти неслышно, больше для себя. — Мы будем в стороне, — так же тихо и быстро отрезал он. — Нужно дождаться, пока служитель кладбища освободится. Как видишь, он пока занят. Он повернулся к воротам, и мне ничего не осталось, кроме как встать за его плечо. Я чуть высунулась из-за его фигуры, не решаясь выйти вперёд, будто всерьёз боялась, что кто-то из живых или мёртвых на той стороне ограды заметит лишний взгляд. Над свежей могилой стояли мужчины в чёрном, плотным рядом, двое во главе держались так, что было понятно, что это не просто родственники. Один читал молитву, остальные слушали. Том пошёл прямо, и мне пришлось подстроить шаги под его темп. Ночью, ещё в Софии, мы успели проговорить легенду, что я снова кузина, та самая, которая умеет только смотреть и молчать. Теперь, правда, собраннее, чем в Афинах, и внимательнее, чем в Бухаресте. С одной стороны, я наконец перестала быть чемоданом с магией, с другой, чем больше он включал меня в свои планы, тем меньше оставалось иллюзий насчёт того, что меня ждёт дальше. Он слишком настойчиво пытался вернуть меня в то русло, в котором мы жили до Афин, а я слишком хорошо знала, что после первой нашей ленинградской жизни афинский период останется во мне как странно выцветшее, самое спокойное время, к которому уже невозможно вернуться. Мы остановились у высокого памятника старой могилы. По выщербленным надписям было видно, что плита стоит здесь очень давно. Том не отрывал взгляда от живых, от того, как они держатся возле смерти, а я рассматривала само кладбище. Оно было огромным, многоярусным, узкие тропинки, вытянутые вверх надгробья с резьбой, которую мои глаза не умели читать, создавали ощущение леса из камня. Всё это сильно отличалось от аккуратных газонов и одинаковых плит, к которым я привыкла дома. Здесь смерть не прятали, она торчала из земли во весь рост. Что он ищет здесь? И почему снова религия? По коже побежали мурашки, последняя наша встреча с чужой, но тоже очень уверенной в себе верой оставила мне шрам от укуса и его татуировку поверх. Чужие боги, казалось, не выпускали меня, даже когда меня увозили на другие континенты. О том, как живут мусульмане, я знала примерно столько же, сколько когда-то знала о религии в собственной стране, по верхам и пересказам. В христианстве теперь я разбиралась куда лучше, чем когда-либо, а вот Ислам в моей голове по-прежнему собирался из размазанных обрывков будущего. Где-то там был Аладдин из детских сказок, где-то вечерние новости про очередную войну, где-то мужчина в белом на фоне купола, слово «Коран», звучащее как пароль в чужой клуб. В моём времени Ислам обычно означал либо очередной конфликт в новостях, либо соседей, про которых родители шёпотом говорили: «У них строгий отец, у них так принято». Я знала только одно, что это огромная, самодостаточная система, и я в ней ничего не понимаю. Но раз уж Том заговорил о Суэце и привёз меня в Турцию, на мусульманское кладбище под утренний шёпот молитв, значит, мы здесь не случайно. — Ты ведь даже толком не объяснил, что мы здесь делаем, — тихо сказала я, не отрывая взгляда от людей у свежей могилы. — Это из-за Суэца? Он чуть наклонил голову, не переставая следить за церемонией, так, что я увидела профиль. — Мы возвращаемся в рабочий режим, — коротко ответил он. — Конкретнее, Том, — упрямо уточнила я. — Какой именно режим? Он всё-таки перевёл взгляд на меня. — А какой режим был у тебя раньше? — спросил он. — Смотря о чём речь, — буркнула я. — Если об Египте, то… — Достаточно того, как ты работала в Бухаресте, — оборвал он, возвращая взгляд к похоронам. Я перевела дух. — То есть мы просто исследуем? И без политики? — Политика и ты, Сентвен, — произнёс он лениво. — Что может быть смешнее. Не говори ерунду, солнце только встало. Исследования, разумеется. Я ищу то, что спрятано в этих землях. — О бессмертии? — спросила я, старательно не реагируя на укол. — О нём. И о многом другом, что меня интересует, — коротко сказал он, скрестив руки на груди так, что движение само по себе стало знаком, что тема закрыта. — Мне нужно следить и сообщать, если увижу что-то необычное? Он выдохнул раздражённо, будто я надоела ему даже не вопросами, а самим фактом своего существования. — В первую очередь следи за собой, — сказал он. — Турция сейчас не так религиозна, как тебе кажется, но мы будем иметь дело как раз с той частью страны, для которой это не пустое слово. Впрочем, кажется, я ничего нового тебе не сообщаю и просто колеблю воздух очередными правилами, которые ты и без меня знаешь. — Опять религиозные фанатики, — вырвалось у меня чуть громче, чем следовало и в этот момент тело покойника опустили в землю с глухим звуком, и это прозвучал так резко, что я сама вздрогнула. — Они не фанатики, — спокойно возразил Том. — В исламе на этой части континента всё сложнее, чем в той сумасшедшей Румынии, которую ты видела. Он двинулся вперёд в тот момент, когда от могилы отделился мужчина в чёрном, в длинной рубахе и с чёрным тюрбаном, или как это здесь называется, я не знала. Я последовала за Реддлом, чувствуя, как влажная земля под ногами чуть пружинит. Мужчина остановился у ворот, скользнул по нам взглядом. Глаза у него были тёмными, почти чёрными. Он отметил платок на моей голове, задержался на Томе. — Selâmun aleyküm, — произнёс он негромко. (Мир вам.) Я узнала приветствие ещё по Каиру и была уверена, что слышу арабские корни, пусть и с другим звучанием. Том ответил без паузы, с лёгким чужим акцентом, которого я раньше за ним не замечала: — Aleyküm selâm. (И вам мир.) Я моргнула. Ладно, арабский, латынь, греческий, французский, русский, змеиный — это привычный набор. Но турецкий сверху, как вишня на торте, всё равно резал слух. Сколько языков он ещё прячет в своей голове? Мужчина перевёл взгляд на меня, задержался буквально на секунду, будто что-то проверяя, а потом вновь на Тома и заговорил быстро на том же языке, и на этом моё понимание благополучно закончилось. Я снова оказалась в той же позиции, что в России или Греции или ещё Мерлин знает где, где ловила отдельные звуки, даже не пытаясь сделать вид, что понимаю. Том ответил так же спокойно. Они обменялись коротким рукопожатием цивилизованно, почти деловито. Я машинально вспомнила вампира, который тоже умел пожимать руку, и от этого воспоминания стало не по себе. Мужчина отступил в сторону, слегка склонил голову, приглашая. Том бросил на меня короткий, проверяющий взгляд: жива, на месте, не в слезах и не в истерике и в следующую секунду голос прошёл по знакомой ментальной связи. Я зайду с ним в мечеть. А ты пока побудь здесь. Лучше стой именно здесь, не двигаясь. Если что-то случится — зови. Я почувствую. Меня на миг отбросило обратно в Бухарест к тому, как он оставлял меня в стороне наблюдать, пока сам шёл в самую гущу. Я не хочу стоять тут одна, — ответила я ему так же, не двигая губами. Женщины не заходят в те же части храмов, что и мужчины, — ровно отозвался он. — Мне нужно не больше десяти минут. Потом заселимся в постоялый двор. Он уже поворачивался вслед за хранителем, даже не ожидая моего ответа. Том… они ведь… это не вампиры? — спросила я по инерции, сама понимая, насколько глупо это звучит. Он не замедлил шага. Если и услышал, то предпочёл не отвечать. И я осталась одна. На кладбище. В Стамбуле. В 1954-м году. Я выдохнула, чувствуя, как утренний воздух режет горло. Он пришёл в комнату ещё до рассвета после нашей ночной ссоры, а я так и не уснула ни на минуту. В голове до сих пор ходили кругами его вопросы о Суэце. Боже милостивый, неужели он и правда всерьёз начнёт свою политику? Он, конечно, сформулировал аккуратно, что никакой политики и меня в ней. Но я знала, чем заканчиваются его «никакой политики», когда через пару лет мир в моё время начинает гонять таких, как я, как бракованный товар. Что, если я стою у самой кромки? Но чего именно? Он никогда не выглядел человеком, которому есть дело до сквибов как до категории. Точно не тот Том Реддл, которого я знаю. Его интересовали маги, структуры и бессмертие, а не те, кого система выталкивает на обочину. Эйвери появился утром почти сразу, как Том вернулся с нижнего этажа. Предложил пройтись по Софии, показать город. Я отказалась наотрез. Не потому, что София не заслуживала прогулки, а потому, что я физически не могла изображать праздное любопытство после того, как он шипел на меня о моём месте и моей роли. Я знала, что стоит сейчас сделать шаг в сторону и меня откинет назад. В Каир, в Москву, в Литтл-Хэнглтон, в любую точку, где нет мужчины, который сбивается с ровного дыхания от моих утренних поцелуев и игр. Нет парня, которого я вытаскивала из воды в пирамиде, нет того, кто предлагал мне выйти за него, и того, с кем я в итоге подписала бумаги в Женеве. Стоит отойти и пьеса закончится. Я подняла голову к небу. Забавно, что Малфой решил заняться наследником сразу после августовской встречи со мной. Так и тянет спросить, неужели этот чёртов блондин всё ещё влюблён. И ещё забавнее, что формально я для мира не жена Тома, а для их аристократического кружка уже давно не просто заноза у него в спине. Все, кто вчера был в той болгарской комнате, прекрасно увидели, с кем он делит постель и какая рука носит его кольцо. От мысли о Малфое стало чуть легче, но ненадолго. Я резко пригнулась, когда прямо над головой пролетела чёрная ворона. Плохой знак в любой культуре. Я поёжилась, запахнула пальто плотнее и судорожно вцепилась взглядом в громаду мечети, будто могла увидеть его в одном из высоких узких окон. Конечно, не могла. — Только бы ты не решил начинать войну с этого кладбища, Реддл, — прошептала я одними губами.

***

Том вернулся почти точно через десять минут так, будто вышел не из мечети, а из собственного кабинета. В лице было что-то собранное и удовлетворённое. Не эйфория, не азарт, а именно тот тихий щелчок внутри, когда очередной кусок его мозаики встаёт на место. Он подошёл прямо ко мне, даже не оглядываясь по сторонам. — У нас есть не больше часа, чтобы обустроиться, — произнёс он спокойно, беря меня под локоть и разворачивая к выходу с кладбища. — Мне нужно вернуться сюда. Я послушно пошла рядом, чувствуя, как камешки под подошвами переходят в более ровный, городской тротуар. — А я? — спросила я, пытаясь поймать его взгляд. — Останешься в комнате, — ответил он так, будто озвучивал очевидность. — Ты ведь не спала ночью. Да, не спала. И вряд ли усну сейчас. — Что там такое? — я не отстала. Он на секунду сжал губы, как делает всегда, когда собирается что-то не договорить. — Я пока не уверен, — сказал он наконец. — Поэтому не буду лишний раз говорить. Но если всё так, как я думаю, я сделаю большой шаг. Но когда мы вышли за ограду кладбища, и я резко остановилась. Его рука потянула меня вперёд по инерции, и почувствовав сопротивление он обернулся. Я услышала собственный голос раньше, чем успела заткнуться. — Том, ты будешь убивать сквибов? — вылетело у меня, сухо, без подготовки. Он чуть приподнял бровь, разворачиваясь ко мне всем корпусом. — Кого? — уточнил он спокойно, без угрозы, но с таким оттенком, от которого обычно хочется провалиться под землю. Я сглотнула. — Таких, как я, — сказала уже тише. — Сквибов. Людей без магии. В его взгляде на секунду мелькнуло чистое, честное удивление, как будто я спросила, собирается ли он лично поджечь себя керосином. — Ты всерьёз думаешь, — медленно произнёс он, — что я буду тратить свои ресурсы на погоню за сквибами по всему миру? Я прикусила губу. — Я видела, к чему всё приходит, — выдохнула я. — В моём времени… — Ты правда хочешь говорить, — перебил он, делая шаг ко мне, — здесь и сейчас о том, что ты видела в другом времени? Я тоже шагнула вперёд, не отступая. — У меня нет уверенности, что будет лучший момент, — сорвалось резче, чем я планировала. Он на секунду прикрыл глаза, выдохнул, будто признавая, что выбора действительно нет. — Хорошо, — сказал он тихо. — Говори, София. Иначе это, как обычно, превратится в очередную глупость. Я коротко кивнула. — В моём времени Блэк говорил, что за грязнокровками и сквибами охотились, — начала я, чувствуя, как в груди поднимается старый, липкий страх. — Он говорил… — Сириус Блэк, — перебил он снова, и в голосе прозвенел чистый лёд, — с диагнозом «герой», которого ты очаровала и решила, что всё, что выливается у него изо рта, — это истина? Разумеется, он помнил имя. Том Реддл не забывает таких деталей, у него память, достойная всех его языков. — Я читала газеты, — упрямо добавила я. — Так читала, что не смогла сказать мне ничего внятного про Суэц, — холодно напомнил он. Я втянула воздух, пытаясь не сорваться. — Тогда объясни, что происходит, — сказала я, уже не играя в обходные формулировки. — Зачем тебе этот участок. Зачем Турция, этот пролив, это кладбище. Я не понимаю, а когда я не понимаю, в голову лезет всё подряд. И я начинаю волноваться уже не только за тебя, но и за себя. Он смотрел на меня долго, оценивая, где там страх, где манипуляция, а где я действительно хочу знать. — Мне этот участок не нужен, — наконец сказал он. — Но происходит то, что происходит всегда. Очередная борьба за ресурсы. И, к сожалению, есть вероятность, что моя страна не выйдет из этого цикла столь удачливой, как ей хотелось бы, учитывая новости и жадность людей восточной Европы. — Но ведь это маглы, — тихо напомнила я. — Их война. — Разумеется, маглы, — он чуть дернул уголком губ. — И ты прекрасно знаешь, насколько маги от них зависят. Ты видела это уже минимум в трёх странах и в двух временных отрезках. Энергия, транспорт, деньги. Маги живут на их каркасе, как паразиты, которые притворяются независимыми. Я на секунду застыла, глядя на него. — Не будет третьей мировой, Том, — выдохнула я, сама не до конца понимая, с чем спорю: с ним или с собственным страхом. Он чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к формулировке. — Ты даже не знаешь, что именно в твоём времени называют «мировой», — спокойно заметил он. — И, если честно, мне всё равно, как маглы назовут свои следующие массовые убийства. Война — это не заголовок газеты. Это изменение маршрутов, границ, потоков. Мне важно только то, как сильно их драка повлияет на мои задачи. Он на секунду отвёл взгляд в сторону моря, где дым от чужих кораблей ложился низкими полосами. — Суэц, — продолжил он уже почти рассеянно. — Это артерия. Если маглы пережмут одну, кровь пойдёт по другим. Я хочу заранее знать, по каким путям магический мир сможет пойти, чтобы мои люди не оказались заложниками чужой глупости. — И турецкий маг на кладбище — это про это? — уточнила я. Он вернул взгляд ко мне, и в сером цвете радужки было сразу два слоя: стратегия и что-то куда более тёмное, личное. — Турецкий маг на кладбище нужен мне не для того, чтобы устроить охоту на сквибов, — чётко произнёс он. — Здесь, в этих землях, есть теории о душе, о смерти и о существах, которые живут рядом с человеком. Всё остальное побочный фон. Я медленно выдохнула, чувствуя, как внутри странным образом одновременно полегчало и стало ещё тревожнее. То есть сквибов он убивать не собирается. И война не стоит на пороге. Пока. — Значит, я зря устроила сцену у ворот? — спросила я, пытаясь вернуть голосу сухость. — Ты устроила её не у ворот, а у выхода, — поправил он. — И не зря. Лучше я выслушаю твой идиотский вопрос сейчас, чем буду разгребать последствия твоей паники посреди переговоров. — Он коротко кивнул в сторону города. — Пойдём. У нас осталось меньше часа. Мы двинулись вверх по улице, туда, где дома вставали плотнее, где запах моря смешивался с дымом. Я шла рядом, считая шаги и повторяя про себя: не охота на сквибов, не война.

***

Наш новый «двор», как он выразился, оказался старым каменным домом, с открытыми галереями по периметру и прямоугольной дырой неба посередине. Пахло сыростью, кофе и углём, из глубины двора глухо звякала посуда, какая-то женщина ругалась на детей, кто-то смеялся. Над всем этим, поверх зубчатых крыш и линий белья, торчали кусок купола, как тихое напоминание, что мы всё ещё под чьей-то молитвой. Том уладил заселение за пять минут. Пара фраз на турецком, звонкий стук моент, быстрый тяжёлый взгляд хозяина, который скользнул по мне и тут же отпрянул, стоило Реддлу едва заметно напрячь плечи. Нам отвели угловую комнату на втором этаже. Маленькое окно во двор, низкая широкая кровать, узкий ковёр на каменном полу, кувшин с водой, гвоздь на стене вместо шкафа. После болгарской дыры это выглядело почти как роскошь. Только мы, его чемодан, мой чемодан и всё. — Ты останешься здесь, — сказал он, едва дверь закрылась. — Ляжешь и поспишь хотя бы пару часов. Я опустилась на край кровати. Тело ныло от ночи без сна, переходов, кладбища и разговоров не по возрасту, но мозг продолжал крутить одну и ту же мысль, как испорченную пластинку. — Том, — тихо сказала я, глядя в пол, — если в каком-то будущем из-за твоих идей начнут гонять сквибов и грязнокровок… ты же понимаешь, что я могу оказаться в этих рядах? Он подошёл ближе, остановился прямо передо мной, так что пришлось вскинуть голову и встретить его взгляд. — В любом будущем, — медленно произнёс он, — мир гоняет тех, кто слабее. С моим участием или без. Разница только в том, будет ли у меня достаточно власти, чтобы направить эту жестокость туда, где она полезна, а не туда, куда её бросают идиоты. — Полезна кому? — спросила я, хотя ответ и так был очевиден. — Мне, — спокойно сказал он. — А значит и тем, кто пойдёт за мной. Я на секунду закрыла глаза. Это было как снова оказаться спиной к стене в московской квартире, когда он объяснял, что я часть его силы, а не отдельная вселенная. Тот же приговор, только на другом языке. Но отступать было поздно, и я, кажется, на этом этапе уже разучилась. — Ты ведь понимаешь, что я всё равно буду любить тебя, — сказала я, не отводя глаз. — Всегда. Фраза повисла между нами, как плохо брошенное заклинание без палочки, без щита, без отходных путей. Просто тупой факт. Поздно, Реддл. Я уже из тех, кто досидит в этом аду до закрытия театра, даже если декорации снесёт вместе с залом. Он моргнул. Крошечный сбой в идеально отлаженном механизме. Взгляд на миг ушёл в сторону, будто он проверял, не очередная ли это попытка продавить его через жалость, а потом вернулся ко мне. — Любовь, — произнёс он с тем особенным оттенком, каким люди произносят слово из чужого учебника, — забавно, что ты достаёшь её именно в тот момент, когда мы говорим о власти и войне. — Мне не нужен мир, в котором нет тебя, — ответила я быстрее, чем успела придумать приличную формулировку. — Ты уже говорила это, — спокойно напомнил он. — В Москве. В Каире. В Женеве. Мир от этого ничуть не изменился. — Я никогда не говорила так, — упрямо выдохнула я. — Я сойду с ума, если тебя не станет. Я просто перестану существовать, если ты умрёшь. Он смотрел пристально, прищурившись, как будто взвешивал каждое слово на внутренней шкале «полезно — бесполезно». — Глупо надеяться, — произнёс он тихо, — что хоть одно из этих признаний изменит то, к чему я шёл с тех пор, как научился читать. — Он чуть склонил голову набок, как делает, когда добирается до сути. — Ты очень любишь рисовать себе будущие костры. Хотя прожила большую часть жизни в мире, где тебя гоняли не за кровь, а за собственные решения. — Да открой ты наконец свои чёртовы глаза, Реддл! — сорвалась я, голос дрогнул. — Я не прошу тебя пощадить сквибов ради меня! Я хочу, чтобы ты увидел, что тебя любят. Любят так, что скорее сгинут, чем будут жить в мире, где тебя нет! — И зачем же тогда ты говоришь о судьбах сквибов? — он даже не повысил голоса. — Пытаешься переубедить меня, надавив на жалость? — Я боюсь, что твоя война убьёт тебя, — выдавила я, чувствуя ком в горле. — А меня ещё до неё. Что я останусь где-то на обочине, а ты будешь лежать мёртвым на полу. Он смотрел не мигая, и в этой неподвижности было куда больше угрозы, чем если бы он закричал. — Любовь, которая обещает исчезнуть вслед за объектом, — произнёс он неторопливо, — не даёт человеку силы. Это зависимость. Меня подбросило. Я резко поднялась, шагнула к окну, дёрнула ставню и распахнула створку, будто в комнате действительно не хватало воздуха. В лицо ударил влажный запах двора. Кусок неба над головой был тускло-серым, над ним тенью проскользнула птица, и мне на секунду показалось, что это та же чёрная ворона с кладбища. Мысли завертелись совсем в другую сторону. Что если я уже успела наделать в истории таких дыр, что никакая Софи Сентвен больше не окажется в 49-м году на поле Литтл-Хэнглтона перед Томом Реддлом? Страх, что его война приведёт к охоте на сквибов, стала яснее некуда. Он стоит посреди поля, а на поле пусто. Никакой девчонки из Бостона, никакого «вы кто такая», только его планы и его дорога без меня. Я развернулась к нему резко, почти споткнувшись об край ковра. — Том, — прошептала я, чувствуя, как в глазах предательски щиплет, — ты встретишь меня там? — Где там? — спросил он, и по тому, как сдвинулись брови над тёмными, почти штормовыми глазами, было ясно, что он злится. — На поле, — выдавила я. — В Литтл-Хэнглтоне. Он закатил глаза так, что это, наверное, увидел бы даже хозяин внизу. — Салазар… ложись, Сентвен, — проговорил он, выбивая каждое слово. — Ты либо в бреду от недосыпа, либо целенаправленно пытаешься вывести меня из себя. Ни то, ни другое не лечится стоя посреди комнаты. Он жестом показал на кровать. Я сжала пальцы в кулаки. — Твоя война… — начала я, но не успела договорить. — Нет никакой войны, — резко оборвал он. — Я говорил тебе это и буду повторять столько, сколько понадобится. Живи настоящим, Сентвен. У тебя нет будущего, пока ты живёшь прошлым, и нет настоящего, пока ты живёшь будущим. Я думал, мы уже это усвоили. Он подошёл в два шага, схватил меня за локоть и буквально швырнул на кровать. Я ударилась спиной о матрас, воздух вышибло, глаза сами собой закрылись. — Открой глаза, — сказал он, нависнув надо мной. Я послушалась. Всё плыло, как будто я была под водой, и его лицо лишь угадывалось сквозь мутную толщу. Он опёрся ладонью о матрас рядом с моим плечом, второй рукой убрал с моего лица влажную прядь, большим пальцем провёл у виска, как будто проверял, на месте ли я. — Ты сейчас в Стамбуле, — отчётливо произнёс он, как диктуют запись для протокола. — В 1954-м году. Ты только что вышла с кладбища. У тебя на пальце моё кольцо. В теле моя магия. — Он чуть отстранился, сел на край кровати, но взгляд не убрал, держал, как якорем. — Сейчас, — продолжил уже обычным деловым тоном, каким назначал встречи или озвучивал план на неделю, — нам нужно не обсуждать гипотетические войны и твои нервные срывы, а решить одну очень простую задачу. Ты должна уснуть. Он поднял руку ещё раз и аккуратно стянул с моей головы платок, бросив его рядом на подушку. — Я не собираюсь давать тебе снотворное, — спокойно сказал он. — Но если ты ещё раз начнёшь такие разговоры в состоянии недосыпа, я передумаю. Руки у меня мелко дрожали, будто я только что вылезла из холодного моря. — Это… поглощение, — выговорила я, цепляясь за слова, чтобы не расползтись. — Вероятно, оно и есть, Том. Как ты говорил. Сильный маг поглощает другого. Иначе я не могу объяснить, что чувствую сейчас. Это ненормально. Он выдохнул шумно, почти раздражённо. — Я не безумная, — упрямо добавила я, прежде чем он успел дать диагноз. — Ты не выспавшаяся, — уточнил он. — Это временно. Спи, София. Я ещё секунду лежала, вцепившись в одеяло, словно в край спасательного круга, потом всё-таки отпустила и легла нормально, отвернувшись к стене. Матрас оказался жёстким, под щекой чувствовалась складка простыни. Во дворе кто-то громко рассмеялся, где-то хлопнула дверь. За спиной чуть скрипнул стул, он сел к столу, и я почти физически ощутила, как что-то в комнате сменилось. Вместо его раздражения, направленного на меня, воздух наполнился его обычной сосредоточенностью. Чернила, заметки, планы, его невидимые линии между Стамбулом, Суэцким каналом и очередной теорией о душе. Я закрыла глаза, вцепившись в подушку. Мысли ещё какое-то время метались, как мыши то в сторону Литтл-Хэнглтона, то к Сириусу, который в моём времени говорил о войне, то к Малфою с его ребёнком, то обратно к этому двору с небом в каменной раме. Потом тело просто выключилось, как лампа. Последнее, что я успела подумать перед тем, как провалиться в сон: если его война заберёт его, я потеряю свою ось и согнусь чертовски быстро.

Постоялый двор на улице Атёльелер, Стамбул, Турция

9 марта 1954 года

От лица Тома Реддла

Я сел к столу, раскрыл записную книжку и, отодвинув всё лишнее и зафиксировал главное: «Стамбул. 10.03.54. Состояние С.: выраженные признаки магического насыщения на фоне ночного недосыпа + эмоциональная перегрузка. Предел по переносам/трансгрессиям на сутки достигнут. Принудительный отдых обязателен.» Я подчеркнул последнее слово. Оставить её сейчас на ногах значило сознательно довести до границы, где человек перестаёт отличать свои мысли от навязчивых идей. Это состояние может быть любопытно как эксперимент, но совершенно бесполезно для задач ближайших дней. Я закрыл записи, поднял голову и прислушался к дыханию и к магическому фону. Он ощутимо стих. Кольцо на её пальце бросалось в глаза. Часть конструкции, которую я выстраивал уже несколько лет, которая связывает её магию с моей, не позволяя этому ресурсу исчезнуть впустую. Я поднялся, плотнее прикрыл ставни, оставив узкую щель для света, проверил замок. У двери привычным движением активировал охранный контур, что было достаточно, чтобы любой чужой шаг я почувствовал раньше, чем кто-то дотронется до ручки. Она шевельнулась, но не проснулась. Хорошо. Я вышел в коридор и спустился по каменной лестнице во двор. Внизу уже началось обычное утро чужого города. Гул голосов, запах кофе и угля, посуда глухо звенит о каменную мойку, дети пролетают босиком, женщина в углу двора раздаёт короткую отрывистую брань. Для них это был просто ещё один день. Для меня всего лишь фон. Мысль возвращалась к Софи, не спрашивая разрешения. Вернее, не к ней, а к тому, во что она превращается, когда теряет опору. Литтл-Хэнглтон. Моё «мёртвое тело на полу». Её исчезновение следом. Я не нуждался в легилименции, чтобы увидеть, насколько далеко она успевает унести себя собственным воображением. Я создал темпоральный ключ из медальона и дал ей право входа в дом Реддлов. Я знаю, где и когда мы встретимся впервые. Я знаю, что она появится на поле. Ей это знать не нужно. Если дать ей полную картину, она немедленно превратит её в ещё один костёр, на котором станет сжигать себя и всё вокруг. Я прекрасно видел, что происходит, когда она берётся рассуждать о будущем, в котором уже жила. Любовь, которая обещает исчезнуть вместе с объектом, это не ресурс. Это ещё один способ шантажа. Я не позволю ей втянуть меня в эту плоскость. Если я потеряю бдительность, она уйдёт с линии, на которой я её вывел, в свой внутренний хаос. Если не поставить жёсткую границу, этот хаос попытается диктовать условия там, где решения должны приниматься разумом, а не жалостью. Этого не будет. Я пересёк двор, кивнул хозяину достаточно холодно, чтобы тот понял, что разговоров не будет, и вышел на улицу. Морской ветер ударил в лицо, пахнущий влажным камнем, солёной пеной и дешевым топливом, которое здесь жгли без меры.

***

До кладбища было несколько минут хода. За ночь я успел изучить карты, поступившие из Каира и Парижа и теперь картина складывалась. Турция стояла на разломе: светская власть, слепо верящая в магловские конструкции вроде НАТО, и религиозные слои, для которых любая демократия была лишь временной декорацией. В магическом слое ситуация выглядела ещё любопытнее. С одной стороны были сторонники Статута секретности, ориентированные на Лондон, Париж и Берлин, делавшие вид, что мир можно удержать в прежних рамочных соглашениях. С другой те, для кого магия была не аномалией, а прямым даром Аллаха. И именно с этой частью мне нужно было работать. Ведь у них был доступ к Джиннам. Не призраки и духи в европейском смысле. Разумные существа из огня, как говорил Арман аль-Халиль, способные вселяться в предметы и тела, принимающие на себя клятвы и проклятия. Каркаров, при всех своих ограничениях, был прав в одном: игнорировать такой пласт информации ради собственной схемы было бы глупо. Я обязан посмотреть на все культуры, где мысль шла в ту же сторону. Мусульманские маги были, пожалуй, единственными, кто совмещал идею бессмертия с прямой, не скрываемой религиозной практикой. Это было интересно. У ворот кладбища всё ещё стояли следы утренней церемонии. Я пересёк линию старой чугунной ограды и сразу увидел вторую процессию дальше, у новой могилы. День обещал быть плодотворным: два захоронения подряд на одном участке. Забавно, после речей Софи о неминуемой смерти. Служитель нашёл меня сам. Чёрная одежда, чёрный тюрбан, взгляд тёмных, цепких глаз, в которых не было ни тени растерянности, когда мы встретились в первый раз. Человек, который не принял нас за случайных туристов даже до того, как я заговорил с ним. Его звали Ислам — имя, которое в этой стране могло быть и банальным, и совершенно намеренным. Мы уже обменялись приветствием у ворот и кратким приглашением в мечеть. Сейчас он ждал меня в стороне от второй процессии, у старого надгробия, которое я отметил ещё утром. — Yeniden geldiniz, efendim, — произнёс он негромко, когда я подошёл. (Вы вернулись, господин.) Я ответил так же спокойно: — Evet. Sizinle konuşmam gerekiyor. (Да. Мне нужно поговорить с вами.) Он коротко кивнул, взглядом обозначив, что разговор не должен касаться живых у свежей могилы. Мы двинулись по узкой дорожке между высокими надгробиями, пока звуки молитвы постепенно не ушли в фон. — Burası bizim için açıktır, — сказал он, остановившись у старого камня с выщербленной резьбой. (Здесь для нас место открыто.) — Siz… farklısınız. İngilizsiniz ama… değilsiniz. (Вы… иной. Вы англичанин, но… не только.) — Ben büyücüyüm. (Я волшебник.) — спокойно уточнил я. — Ve siz de. (И вы тоже.) Это был не вопрос. Он чуть улыбнулся краем рта, отметив, что этап проверок можно считать завершённым. — Evet. Biz… sihirbaz değil, sâhir deriz. (Да. Мы называем себя не «волшебник», а сахир.) — он коснулся пальцами груди, затем всмотрелся в меня внимательнее. — İnançlı mısınız? (Вы верующий?) Я провёл языком по губам, не отводя взгляда. — Hayır, — ответил прямо. (Нет.) — O hâlde ne arıyorsunuz burada? (Тогда что вы здесь ищете?) — Birçok şeyle ilgileniyorum. Çeşitli halkların inançlarını inceliyorum, ama beni özellikle buraya yönlendirdiler, — произнёс я, подбирая формы. (Меня интересует многое. Я изучал верования разных народов, но меня направили именно сюда.) — Çok inanç mı? (Много верований?) — он чуть вскинул брови. — Tek bir din vardır, dostum, o da İslam’dır. (Есть лишь одна вера, мой друг, и это Ислам.) Я кивнул, не соглашаясь, а показывая, что спорить не намерен. Это была не та плоскость, на которую имело смысл тратить время. Он прищурился: — Ne tür araştırmalar? (Какого рода исследования?) Сформулировать на турецком так, как мне было нужно, оказалось неудобно, я автоматически переключился на более привычный пласт.

— ‏الحياة والموت.

— сказал я по-арабски. (Жизнь и смерть.) Он заметно оживился.

— ‏عن هذا توجد نصوص كثيرة، ولا أظن أن إسطنبول هو المكان الذي ستجدون فيه كل شيء، إن أردتم دراسة ديني.

— ответил он уже на чистом арабском. (Об этом много писаний, и я не думаю, что Стамбул — место, где вы найдёте всё, если хотите изучать мою религию.) Я едва заметно усмехнулся. Арабский был куда проще, чем турецкий, который я поднимал наспех.

— ‏نعم، لكن الظروف كانت هكذا أن القاهرة لم تُعطني شيئاً نافعاً…

— начал я. (Да, но обстоятельства сложились так, что Каир не дал мне ничего полезного…) Старик тихо хмыкнул, перебивая:

— ‏القاهرة… تعرفون أين تبحثون هناك أولاً، يا بني.

— в голосе прозвучала смешливая насмешка, но без злобы. (Каир… надо сначала знать, где там искать, сын мой.) Я пропустил её мимо ушей.

— ‏أحتاج إلى الوصول إلى سجلاتكم، وفي المقابل…

— начал я. (Мне нужен доступ к вашим записям, а взамен…) Он снова опередил:

— ‏لدينا صديق مشترك شرح لي الصورة العامة، لكنكم لا تكشفون كل أوراقكم دفعةً واحدة، وهذا يُحمد لشابٍ في مثل سنكم.

(У нас есть общий знакомый, он уже обрисовал мне общую картину, но вы не выкладываете все карты сразу. Для такого юного человека это похвально.) Я отметил юный и так же спокойно спросил:

— ‏وماذا قال لكم عني؟

(И что же он вам сказал обо мне?) Он взглянул прямо, словно примериваясь к весу фразы:

— ‏قال إنكم تسيرون وراء فكرتكم كما فعل غريندلفالد تقريباً.

(Сказал, что вы ведёте свою идею почти как Гриндевальд.) Я усмехнулся уже открыто.

— ‏إيغور بالغ في الوصف.

— ответил я без паузы. (Игорь преувеличил.) Он, похоже, именно этого и ждал. Легко кивнул, сменив тон на более деловой, и снова перешёл на турецкий: — Size kayıtlarımıza erişim vermeden önce biraz yürümenizi istiyorum. (Прежде чем дать вам доступ к нашим записям, я хочу, чтобы мы немного прошлись.) — он указал в сторону мечети. — Kitaplara oturmadan önce, soru sormadan cevap veren metinler yerine, önce yaşayan bir insanla konuşmanız gerek. (Прежде чем садиться за книги, которые отвечают, не задавая вопросов, вам стоит поговорить с живым человеком.) Я не моргнул. Снова священное место. Снова чужой Бог как вход в нужный мне слой знания. Что ж. — Elbette, — сказал я и первым двинулся туда, куда он показал. (Разумеется.)