Глава XL «Три желания» (Софи Сентвен/Том Реддл)

Постоялый двор на улице Атёльелер, Стамбул, Турция

10 марта 1954 года

От лица Софи Сентвен

Я проснулась от ощущения, будто сама тьма дышит мне в лицо. Плотная, вязкая темнота, как если бы кто-то накрыл меня одеялом. — Том? — позвала я сипло. Ответа не было. Никакого движения в комнате, только собственное сердцебиение и глухой шум двора где-то очень далеко, за камнем и дверями. Прекрасно, Сентвен. Стамбул, 54-й, старый дом, мечеть орёт на всю улицу и ты одна. Внезапно распахнулась без стука, и яркий свет полосой впился в глаза. На пороге стоял Том. В одной руке у него был помятый бумажный пакет, другой он придерживал дверной косяк. Волосы собраны в низкий хвост, пальто уже расстёгнуто, рубашка раскрыта на две верхние пуговицы. Выглядел так, будто его прогнали через весь город пешком и обратно, а он решил, что это нормальный режим рабочего дня. Он вошёл, а вместе с ним в комнату ворвался холодный мартовский воздух и солёный запах моря. Я села, натягивая одеяло повыше, чтобы не терять тепло после сна. Пакет на столе сам собой развернулся и из него выскользнул хлеб и мягко опустился на белый фаянс, рядом опустился кусок сыра. Вода в кувшине за его спиной зашипела, затем прямо на глазах пошла крупными пузырями, закипая без огня, как будто так и положено. Том, не обращая ни малейшего внимания на этот уровень бытовой магии, стянул пальто, повесил его на единственный гвоздь, где уже висело моё пальто и начал медленно расстёгивать манжеты рубашки. — Выспалась? — спросил он без лишних вступлений. — Я? — я потёрла лицо ладонями, вставая. — Нет. Не выспалась, нет. Мы встретились у края кровати. Он посмотрел прямо в глаза, без вопросов, но я увидела в его лице смертельную усталость. Слово смертельный за последние сутки, кажется, стало моим любимым, и это было плохим знаком. — Удалось что-то выяснить? — спросила я, пытаясь понять по тону, в каком он настроении, не слыша ни злости, ни триумфа. Просто усталый, очень собранный Том. — У меня есть для тебя работа, — ответил он, словно я задала что-то второстепенное. Его рубашка уже оказалась на спинке стул, который он лёгким движением отодвинул от стола, показывая, что мне нужно сесть. Я подчинилась, села, отломила кусок хлеба, но взгляд от него не отводила. — Ты пойдёшь в местную библиотеку, — сказал он, вставая у меня за спиной, — и будешь искать всё о мёртвых в этой стране, также, мне нужно, чтобы ты нашла записи об особенностях местности побережья Чёрного моря. Его ладони легли мне на плечи, как распоряжение, и от этого по коже побежали мурашки. Всё о мёртвых. Том Реддл, мёртвый на полу, и я, которая должна смотреть на него. Очень вовремя. — Мёртвых? — я запрокинула голову назад, чтобы видеть его лицо. Теперь он был сверху, я снизу, и это тоже не помогало сохранять спокойствие. — Я что, говорю сейчас на турецком? — поинтересовался он сухо. Я не была уверена, шутит он или просто настолько выжат, что не замечает, как звучит. — Зачем искать информацию о мёртвых, Том? — спросила я. — Они же… мертвы. — Потому что мы пойдём к джиннам, — ответил он так, будто говорил, что завтра вторник. Я застыла. — Джинны? — уточнила я. — Те самые, которые дают три желания, если случайно потереть лампу? Угол его рта едва заметно дёрнулся. — Если бы всё было так просто, — произнёс он. — Ты слишком много читала свои магловские сказки. — Учитывая, что это моё единственное профильное образование по джиннам, — буркнула я, — я бы не стала так резко его сбрасывать. Он не стал спорить. Обошёл кровать, сел рядом со мной, потом откинулся назад, упираясь лопатками в стену. — Поешь, потом иди в душ, — сказал он, глядя в потолок. — Через двадцать минут я должен почувствовать твоё тело на кровати. Он сказал это спокойно, без намёка, но и тело, и память тут же вытащили из архива все варианты, в которых эта фраза звучала совершенно иначе. Мозг, к счастью, рявкнул первым, что он про сон, идиотка. Про сон. — Есть ещё что-то, — спросила я, сглотнув, — что я должна знать до того, как снова превращусь в овощ? — Да, — отозвался он мгновенно. — Когда проснёшься, я дам тебе адрес, список тем и карту, чтобы добраться до библиотеки. Но это утром, сейчас ты всё равно всё забудешь или перекрутишь. — Приятно, когда в тебя так верят, — не удержалась я. Он проигнорировал. — Библиотека немагическая, — продолжил он буднично. — Но то, что нам нужно, там есть. Атласы, учебники, религиозные трактаты, местные исследования о… — он на секунду остановился, — о тех, кто нас интересует. — О джиннах, — подсказала я, упрямо выговаривая слово. — Не произноси это в библиотеке, — спокойно велел он. — Ни на каком языке. — Прекрасно, — вздохнула я. — Новое табу в коллекцию. Он чуть наклонил голову, как будто прислушиваясь к какому-то внутреннему сигналу, недоступному мне. Потом снова выпрямился. — И ещё, — добавил он. — Если увидишь в текстах упоминания о защите от мёртвых и джиннов, помечай отдельно. — Потому что ты собираешься разговаривать с существами, которые могут использовать мёртвых и, в добавок, и нас в них превратить? — уточнила я. — Потому что я собираюсь понять, как с ними говорить, — ответил он холодно, без лишних оттенков. На этом, по его внутреннему регламенту, обсуждение было закрыто. Он поднялся, подошёл к столу, поднял кувшин. Кипяток послушно перелился в жестяные кружки, возникшие на деревянной поверхности стола так же естественно, как до этого хлеб. В комнате запахло терпким травяным чаем. — Выпей, — сказал он, не поворачиваясь. — Тебе нужно восстановить жидкость. — Том, — позвала я, пока он стоял ко мне спиной. — Это… безопасно? Он не уточнил, что именно. Прекрасно знал, о чём речь. — Нет, — ответил честно. — Но всё остальное — бессмысленно. Твои пятилетние библиотечные исследования заканчиваются в этом году досрочно. Я на это рассчитываю. Возразить было нечего. Я прожевала хлеб, который почему-то отдавал каменной крошкой, запила обжигающим чаем, мысленно поклялась, что в следующий раз, увидев где-нибудь старую лампу, даже с перчатками её не трону. Потом поднялась, почувствовав его взгляд между лопатками, и ушла в угол, который здесь называли душем, отгороженный так, чтобы можно было не залить весь пол. Вода была едва тёплой, но после ночной Софии, кладбища, ментальных разговоров и трансгрессий казалась почти роскошью. Я смывала с себя не столько грязь, сколько липкий страх и навязчивый образ, где он лежит где-то на полу, мёртвый, а я вместо того, чтобы умереть вместе с ним, продолжаю бегать по чужим библиотекам и собирать заметки о мёртвых. Мёртвые, защита, джинны и я с его магией под кожей, с его кольцом на пальце. Какие три желания, Сентвен? У тебя, по-хорошему, нет даже половины одного.

***

Когда я вернулась, Том сидел за столом, локтем опираясь на край, в руке было перо. На развороте записной книжки я успела заметить новые строки, тонкие, ровные, чёрные. Он поднял глаза в ту секунду, когда я подошла ближе. — Двадцать три минуты, — констатировал он. — Простите, милорд, — фыркнула я, — у меня проблемы с восприятием времени, когда меня отправляют мыться в столь роскошное место. Шпилька пролетела мимо него, как обычно. Он коротко кивнул на кровать. — Ложись. Я вздохнула, забралась под одеяло и нарочно устроилась на спине, глядя в побеленный потолок. Он поднялся подошел к кровати, чтобы видеть моё лицо целиком. — Дыши глубже, — сказал он. — Вдох на четыре, выдох на шесть. Ты помнишь. Я помнила. Каир, Москва, Бухарест и этот счёт, как навязчивая мелодия из дешёвой рекламы, которую невозможно выкинуть из головы. Я подчинилась, вдох, выдох, снова вдох. В голове медленно бледнели обрывки войны, Суэца, джиннов, моего слишком громкого «я буду любить тебя всегда» и его спокойного «это ничего не меняет». Через какое-то время я ощутила лёгкое касание к запястью, он проверял пульс, убеждаясь, что я действительно проваливаюсь, а не лежу с закрытыми глазами, строя новые катастрофы. — Том… — пробормотала я уже где-то на границе сна. — Если джинн спросит, чего ты хочешь… что ты ему скажешь? — Чтобы никто больше никогда не задавал мне этого вопроса, — спокойно ответил он. Я попыталась хмыкнуть, но звук вышел смазанным. Мир потяжелел, свет поблёк, потолок растаял. Последней мыслью было, чтобы в моих несчастных желаниях он оставался живым, каким бы сумасшедшим ни становился мир вокруг. Потом темнота накрыла меня снова и на этот раз обычная, человеческая, без кладбищ и войн.

***

Я проснулась от того, что мне было слишком хорошо. Настолько спокойно, что первой мыслью было перестать дышать, лишь бы не сбить этот мягкий, уверенный ритм под щекой. Что-то твёрдое и тёплое дышало прямо подо мной. Рука лежала у него на боку, нога оказалась перекинута через его ноги, как перемычка. Прекрасно. Однажды ты падаешь к человеку в жизнь через временной узел, а через несколько лет уже просыпаешься у него на груди, как будто так и надо. Он спал. Волосы были собраны в низкий хвост, брови расслаблены, рот чуть расслаблен. Без этой собранной линии напряжения между бровями он выглядел почти как тот Том с поля в Литтл-Хэнглтоне. Только без костюма, крови и моей собственной паники. Джинны. Защита от мёртвых. Вероятно, молитвы, раз он заговорил о писаниях. Где-то на краю сознания всплыло заклинание перевода, которому он научил меня в Афинах. Оно лежало, как готовый инструмент в кармане. Нужно будет уточнить, насколько безопасно пользоваться им в магловской библиотеке после всего, что я видела в разных странах. Но всё это было потом. Сейчас было одно очень земное надо. В туалет. Срочно. Я осторожно начала сползать с его груди, стараясь не потревожить под собой ни одного мускула. Том, как водится, выбрал другой сценарий. Его руки сомкнулись на моих плечах резко, уверенно, за одно движение он перекинул меня на бок и сам навалился сверху, закидывая бедро на меня и подминая под себя. Мочевой от этого жеста попытался не лопнуть. Терпеть стало физически невозможно. — Том! — воздух вышибло из лёгких. — Мне… нужно в туалет. Он моргнул один раз. Второй. Возвращаясь из того далёкого места, где только что находился. Лицо было ещё наполовину во сне, взгляд тяжёлый, зрачки расширены, пара прядей выбилась из хвоста и падала на щёку. Он перевёл взгляд на нашу позу, на своё бедро, на моё лицо. Уголок рта едва заметно дёрнулся. — Разумеется, — хрипло сказал он. — Самое подходящее время для побега. — Я сейчас устрою здесь наводнение, — прошипела я. — Отпусти. Он выдохнул носом, как человек, который вынужден признать весомость аргумента, и откинулся в сторону, освобождая мне путь. Я практически спрыгнула с кровати и, не оглядываясь, метнулась к углу с краном, впервые в жизни искренне жалея, что магловские ночные горшки прижились в магическом мире.

***

Когда я вернулась, он уже лежал на спине, одной рукой прикрывал глаза, второй ощупывал край матраса, будто проверяя, всё ли сухо. — Когда мы… — я хрипло прочистила горло, — когда мы заснули? — Ты около трёх часов назад, — отозвался он, не убирая ладони с глаз. — Я примерно через час после тебя. — Значит, я только что придавила своим телом великого укротителя смерти, — констатировала я, садясь на край кровати. Он убрал ладонь, посмотрел на меня в полумраке. — Ты придавила волшебника, который ещё не закончил свои исследования, — поправил он спокойно. — Но, к счастью, не критично. Я осторожно забралась обратно, на этот раз устраиваясь аккуратнее. Легла рядом, оставляя между нами тонкую полоску воздуха шириной примерно в ладонь. Организм, получивший своё, начал расслабляться, сон снова потянул за собой, но мозг ещё цеплялся за бодрствование. — Том… — я всмотрелась в его профиль. — Завтра ты пошлёшь меня в библиотеку и… — Сегодня уже завтра, — заметил он. — Но да. После рассвета. — Я могу пользоваться заклинанием перевода? — уточнила я. — Или меня сдадут в местный отдел по делам ведьм. — В магловской библиотеке не принято проверять, какие именно языки знает посетитель, — сухо ответил он. — Просто не используй магию открыто. Читай. Запоминай. Пиши конспекты. Это то, что у тебя получается. Я кивнула, хотя он этого не видел. — Джинны, мёртвые, особенности местности и Чёрное, Мерлин помоги, море, — пробормотала я. — Очаровательный список чтения. Надеюсь, там будет хотя бы одна книжка с картинками. — Если найдёшь, возьми две, — совершенно серьёзно сказал он. — Одну оставим здесь, вторую заберём в Литтл-Хэнглтон. Я хмыкнула. Всё-таки только он может на полном серьёзе обсуждать бессмертие и джиннов, а затем тем же тоном просить дубликат книжки с картинками. Он повернул голову и посмотрел прямо на меня. Взгляд уже был ясным, без сонной расфокусировки, в нём появилась привычная сосредоточенность. — Спи, — сказал он. — До рассвета осталось немного. — А ты? — спросила я. — Опять не будешь? — Я уже поспал, — спокойно ответил он. — Этого достаточно. Я уставилась в потолок, считывая знакомое достаточно как диагноз. Ему достаточно того, что для любого нормального человека закончилось бы нервным срывом. Мне никогда. Мне всегда мало его сна, его времени, его будущего, его жизни. Я повернулась на бок, отворачиваясь к стене, чтобы он не видел лица. — Том? — позвала едва слышно. — Да. — Когда мы закончим в библиотеках… — я повозилась, подбирая слова, — ты уедешь один, как в Афинах? Пауза растянулась длиннее, чем обычно. Я почти услышала, как внутри него перекладываются кирпичи очередной внутренней стены. — Когда мы закончим здесь, — произнёс он наконец, — у нас обоих будет слишком много работы, чтобы задаваться этим вопросом. Но, учитывая наш совместный опыт в Бухаресте, я всё ещё думаю, стоит ли брать тебя с собой к джиннам. Меня будто толкнули изнутри. Я замолчала. В комнате слышно было только его размеренное дыхание и приглушённые звуки двора под нами. — Том, — сказала я после долгой паузы, — если ты всё-таки решишь идти к ним без меня… хотя бы скажи. — Зачем? — спокойно спросил он. — Затем, — выдохнула я, — чтобы я знала, в какой именно день начинать бояться, что ты не вернёшься. Он какое-то время молчал. Я уже успела пожалеть, что вообще открыла рот. — В день, когда мы приблизимся к ним достаточно близко, — произнёс он наконец. — твоё присутствие или отсутствие рядом не изменит того факта, что я пойду первым. Я хотела добавить, что бояться, будучи в одной с ним комнате, и бояться где-нибудь в доме Реддлов, не понимая, жив он или уже записан в чью-то книгу смерти, — это две очень разные вещи. Но слова застряли в горле. Если он решит идти к джиннам один, я всё равно найду способ оказаться рядом. Хоть через библиотеку, хоть через лампу, хоть через чёртову судьбу. С этими совершенно нереалистичными планами я провалилась обратно в сон, с ощущением тёплой тяжести сбоку и чувством, что мир пока ещё не успел разнести нас в разные стороны.

Побережье Чёрного моря, Стамбул, Турция

17 июля 1954 года

От лица Тома Реддла

Мы прожили в Стамбуле до июля. Для обычного человека это были бы просто несколько месяцев в чужом городе у моря. Для меня несколько месяцев проверки собственных политических, магических взглядов и знаний, и границ терпения. На первый взгляд, это было спокойное время. Стамбул относился к англичанам мягче, чем Каир, и куда мягче, чем послевоенная Москва. Здесь я не чувствовал на себе прямой ненависти, лишь осторожный интерес и привычную насторожённость к чужаку. В другом смысле, это было время, когда любое спокойствие превращалось в тонкую плёнку над тем, что требовало решения. Софи к этому моменту вновь стала частью моего рабочего инструментария так же, как когда-то в Бухаресте и Румынии, но с некоторым отличиями. До мая она ходила через дорогу, в университетскую библиотеку напротив нашего двора, возвращалась с блокнотами, исписанными английскими заголовками и неуклюжими турецкими комментариями. С мая я велел ей не выходить без необходимости. Дневной порт, жара и растущее напряжение в городе делали её слишком заметной. В плане теории я продвинулся не так далеко, как рассчитывал. Большую часть черновой работы делала она: собирала тексты, молитвы, описания джиннов, упоминания о защитах от мертвецов, классификации духов, привязанных к местности. Я же выдёргивал нужное, отбрасывал мусор и фиксировал повторяющиеся точки на карте. Параллельно я работал с Исламом в мечети. Меня удивило не столько то, как именно работает местная магия, к этому я привык в Египте, сколько то, как здесь устроено разделение мира. Турция была расколота не только в магловском правительстве, раскол проходил и по магическому слою. Ислам вел себя сдержанно до педантичности. Чем дольше я сидел с ним во внутренних двориках мечети, слушал его арабскую речь под размеренный шум омовений и глухой гул азана, тем яснее становилось, что передо мной не очередной провинциальный маг, а часть тщательно выстроенной структуры. Вторая Турция, о существовании которой я до этого знал только по косвенным признакам. В моём прежнем понимании магический мир делился просто. Есть те, кто добровольно сосуществует с маглами в рамках Статута секретности и привыкли терпеть унижения, считать себя меньшинством, цепляясь за любую форму союза, даже если их держат на коротком поводке. Есть такие, как я, кто не желает мира, построенного по магловским лекалам, и не видит причин считать маглов партнёрами. Стамбул разрушил эту удобную двухцветную схему. Для Ислама и его круга Статут секретности был не компромиссом, а препятствием. Не для магии, а для веры. Магия, с их точки зрения, была одной из сторон послушания Аллаху, а скрывать её означало скрывать часть истины. Их задача, как они её понимали, заключалась не в защите маглов от магии и магов от маглов, а в распространении единой веры. И делали они это в союзе. Верхушка состояла из маглов и магов одновременно, и именно эта смесь делала систему живучей в их реальности. Их не интересовали мои британские игры в чистоту крови, Гринготтс и родовые дома. Но, к моему удивлению, они очень быстро заинтересовались мной. Позже я понял, что для людей вроде Ислама, любой, кто приходит с собственной идеей переустройства мира, — это потенциальный союзник. Даже если он не разделяет их веры. Особенно если не разделяет. Такой союзник удобен, пока полезен, и не опасен для догм. Я видел, как через три месяца плотной работы во дворе мечети и в её внутренних комнатах я становлюсь для них своим. Не братом по вере, а инструментом по цели. Они говорили со мной о том, что мир должен стать миром ислама и открытой магии, о том, что Статут рухнет, когда люди наконец увидят все знамения. Они с готовностью озвучивали то, о чём многие в Европе уже говорили только шёпотом, что разделение магов и маглов искусственно, а настоящая линия фронта проходит между теми, кто верит в один порядок мира, и теми, кто его разрушает. Я не поддерживал их конечную картину. Я не собирался жить в мире, где религиозная доктрина диктует магам границы использования собственной силы. Но отмахнуться от их знаний было бы глупо. Такие структуры идеальные носители. Через них можно проводить артефакты, идеи, людей, не засвечивая свои… пока это выгодно. Проблема была в другом, сколько бы я ни говорил с Исламом и его людьми, к джиннам они меня так и не привели. Они рассказывали о молитвах, которые нужно читать, чтобы защититься от беспокойных мертвецов, и я аккуратно записывал эти тексты, сопоставляя их с тем, что приносила Софи из библиотеки. Они объясняли, как отличить обычного покойника от того, кто связан с иным миром. Они описывали леса, которые на картах значились как «непроходимые», и деревни, возле которых никто не строит домов. В описаниях же местных джинны также жили в лесах, но встречались записи о побережьях Чёрного моря и гор. В Турции не осталось священнослужителей, которые имели бы с ними прямой контакт, вера отступала от этих зон, как от болот, оставляя их пустыми пятнами. Ислам говорил об этом с оттенком сожаления и надежды. Он понимал, что в этих местах лежит не только опасность, но и потенциальный ресурс для его идеи. Существа, о которых столько сказано в писаниях, но с которыми никто давно не говорил. Я предложил ему простую сделку. В случае налаживания контакта с джиннами, он помогает мне выстроить цепочку поставок артефактов, которые ещё хранятся в руках консервативной части магического сообщества. Без необходимости напрягать Мальсибера и собственную, хоть и небольшую, но всё же сеть по перевозке. Мои новые турецкие союзники сами наладят путь от лесов до стамбульских лавок, оттуда в Лондон. Я получу первую точку на карте с постоянным потоком редких предметов, за которые в Европе придётся драться. Они получат дополнительный рычаг в собственной религиозной политике. В перспективе такие сети можно будет использовать и для другого. Когда придёт время войны, мне будут нужны люди, привыкшие жить на стыке магии, веры и оружия. Восток умеет в это лучше, чем вся моя холодная родина, зажатая между министерскими указами и традициями Хогвартса. Но для начала нужно было сделать самое простое в этой схеме, то, что обычно не вызывает интереса у политиков и священников, а требует только упорства исследователя: найти джинна. Я смотрел на карту, где зеленели пустые пятна, и сжимал руку в кулак.

— نحن هنا،

— говорил Ислам, указывая на точку на карте. (Мы здесь)

— وهم بعيدون عنا. لا يأمرنا الله أن نطلب المواجهة من غير حاجة، لكن يمكنكم أن تحاولوا.

(А они далеко от нас. Аллах не велит нам искать столкновения без нужды. Но вы можете попробовать.) Стамбул дал мне больше, чем я ожидал: новых союзников, новые точки опоры, новую схему легальной контрабанды артефактов. Но пока он не дал главного. Значит, придётся забрать это самому.

***

Мы ушли из двора на рассвете и трансгрессировали на дикий пляж Чёрного моря. Ветра здесь было больше, чем людей, и именно это мне было нужно. Софи к этому моменту уже выучила наизусть четыре арабских молитвы, которые, по разным источникам, должны были защищать живого от мёртвого и человека от джинна. И с каждой её записью, с каждым новым контуром на карте я смотрел на неё критичнее. Афины выбили из неё физический стержень. Греция, с её морем и бездельем под солнцем, оставила в её теле больше мягкости, чем мне было нужно. Турецкие сладости, к которым она быстро пристрастилась, дополнили картину и выносливость падала. Джиннов мне предстоит искать не в архиве, а в лесу, на море, в горах, по местам, которые даже местные обозначают как опасные. В её походке ещё оставалось то, что я выстроил за месяцы тренировок в Мунго, но я видел, как жизнь в тёплых городах размягчает эту форму. Вести с собой человека, который задыхается после часа подъёма в гору, значит сознательно нести лишний риск. Она повернула ко мне голову, и в её взгляде отразилось то, что она говорила вслух полгода назад. Любовь, обрамлённая страхом за моё мнимое мёртвое тело. Эти признания были для неё слабостью, для меня удобным маркером. Каждое «я буду любить тебя» подтверждало, что я правильно выбрал рычаг. С такой зависимостью работать проще, она не уйдёт по собственной воле. Она не знала, зачем мне джинны. И не должна была знать. Ей достаточно было знать текст молитв и то, что в лесах нас, возможно, придётся защищать не только от мёртвых, но и от живых. Это был первый день её возобновившихся тренировок как тела, а не только как женщины в моей жизни и волшебницы. Софи, разумеется, злилась и цеплялась за каждое слово, но когда я спокойно предложил альтернативу остаться в Доме Реддлов, пока я буду искать джиннов один, раздражение как-то быстро уступило место упрямому «я пойду». Любопытно. Иногда достаточно показать человеку дверь, чтобы он сам вцепился в цепь, удерживающую его рядом. Я планировал потратить на это не больше двух недель. Если уж она так любит воду, нет смысла спорить с материальной реальностью, плавание было идеальной нагрузка, чтобы вернуть телу форму. Заодно я ещё раз зафиксирую, что афинские каникулы закончились давно. Плавать она будет теперь не ради загара и красивых историй, а ради выносливости. Она стянула с себя платье, и солнце легло на кожу так, как оно умеет это делать только у моря. Форма была хороша для постели. Но не для того, что нас ждало впереди. Забавно, когда-то я терпеть не мог пышных фигур, связывая лишний жир только с ленью и излишками на столе. И эта логика прекрасно работала, но после афинских ночей мне пришлось сделать поправку, что чувственные удовольствия и функциональность не всегда одна и та же категория. Самое сильное физическое удовольствие в моей жизни было связано именно с этим телом. Проблема заключалась в том, что то, что идеально в темноте и на матрасе, не всегда годится для многодневного марша по лесам с набором высоты и дефицитом сна. А в моём дневнике список ближайших этапов выглядел как маршрут для невменяемых туристов: затопленные чащи Игнеады у побережья, склоны Качкарских гор возле Чамлыхемшина, каменный коридор долины Ихлара в Каппадокии. В каждом из этих мест кто-то клялся, что видел джинна. Почти все, кто клялся, давно были мертвы. Мы пройдём через эти точки. Мы найдём их. Купальник, который она выбрала для сегодняшней тренировки, был отдельным комментарием к Афинам. Чёрный, до отвратительного откровенный, половина бёдер была едва прикрыта, вырез на груди больше, чем позволяет любая приличная европеизированная мораль. В некоторых местах её бы за это отправили на костёр. Меня за то, что я не остановил. Она остановилась в двух шагах от меня, упёрла руки в бёдра, и линия талии прорисовалась ещё отчётливее. — Заснул, что ли? — бросила она с вызовом. Я скользнул по ней взглядом сверху вниз и обратно, не потрудившись скрыть оценку. — Я прикидываю, сколько времени потребуется, чтобы из этого снова сделать рабочий инструмент, — ответил я честно. Внутри смешалось сразу несколько наблюдений. Та самая жадная к жизни искра, с которой она когда-то шла в Бухарест, в Каир и даже в Ленинград, заметно притушилась. Афины её размягчили. Турция закрепила эффект. К этому добавился страх перед будущим, которого она не может просчитать. И ещё, слабый, но ощутимый протест против того будущего, которое рисую я. Я не мог пока сказать, что из этого весит больше: банальная леность, полученная вместе с кольцом и правом называться моей женой, или всё-таки страх. Но результат один, она стала меньше хотеть идти вперёд, чем стоять на месте и обсуждать собственные опасения. — Прекрасно, — фыркнула она. — Надеюсь, у вас есть инструкция по эксплуатации. — Я уже один раз сгонял с тебя жир, — ответил я в тон её сарказму. — Так что да, инструкция есть. Я перевёл взгляд на воду. — В море, — сказал я. — Пятьсот метров вдоль берега, не дальше двух десятков от меня, потом возвращаешься. Темп такой, чтобы могла говорить, если бы не была занята делом. — Как удобно, — прищурилась она. — Если я утону, ты всегда сможешь сказать, что это был тест на выносливость. — Если ты утонешь, — спокойно уточнил я, — это будет означать, что я серьёзно ошибся в оценке твоих возможностей. А я не ошибаюсь так часто. Она коротко выдохнула через нос, что-то вроде смешка, развернулась и пошла к воде. Я стоял на месте, пока волна не накрыла мои стопы. Соль ударила в воздух, ветер перебивал её запах сырой травой и глиной. Софи нырнула резко, без долгих подготовительных вздохов. Вода обрезала её силуэт, остались только плечи, руки, ритмичные взмахи. Я шагнул глубже, до колен, поднял палец и, не пользуясь палочкой, наложил на неё согревающие чары. Она держала темп лучше, чем я ожидал. Афины прошли не зря. Но через несколько минут я уже видел знакомые признаки, как плечи чуть пошли вверх, удар по воде стал резче, дыхание сбилось. Она не остановилась и это было важнее, чем все рассуждения о любви и войне за последние месяцы. Я стоял на границе песка и прибоя, прислушиваясь к ней. С каждым днём на этой местности, я собирался сбивать с неё афинский налёт, слой за слоем. Вернуть ей тело, пригодное не только для постели и красивых фраз про вечную любовь, но и для реальной работы в полевых условиях, где важно выдержит ли человек ещё один подъём, ещё одну ночь без сна, ещё один разговор с теми, кто не видит в нём личности. Для этого, в первую очередь, нужно было вернуть её к себе. Не к моим кольцу и браку, а к той самой упёртой, раздражающей, живучей Софи, которая однажды пошла через полмира ради выдуманного героя из письма. Софи развернулась и поплыла обратно. Лицо было напряжённым, на губах привычная для неё смесь злости и азарта. Она всё ещё шла вперёд, как бы ни пыталась рассказать мне и себе, что боится. Хорошо. Это то, что мне нужно. Если я получу обратно эту версию Софи, то джиннов мы найдём. Если нет, то придётся искать в одиночку.