Глава XLI «Восток — дело тонкое» (Софи Сентвен)

Лес на краю Чёрного моря, Игнеада, Турция

2 августа 1954 года

Мы вывалились из воронки трансгрессии прямо в жар, ветер и неровное поле. Трава местами была вытоптана, местами шла мне по колено, где-то левее угадывалась просёлочная дорога, прямо перед нами лежало чёрное море, а позади поднимался сплошной тёмно-зелёный вал леса. Игнеада. За последние месяцы я слышала это название столько раз, что оно стало раздражать, и только сейчас впервые увидела место, ради которого Том гонял меня по стамбульским пляжам, как по полосе препятствий. Реддл, едва стабилизировав шаг после трансгрессии, не потратил на пейзаж ни секунды. Быстро отряхнул рубашку, и уже повернулся к лесу, даже не удостоив море взглядом. Ну да. Красота в его системе координат стояла где-то между редким проклятым артефактом и удачной схемой влияния. Я задержалась на месте ещё на пару вдохов, давая телу привыкнуть к новой картинке. Чёрное море здесь было другим. Не тем, что у Стамбула, с шумом, чайками и далёкими кораблями. Вода казалась плотнее, темнее, волна тяжелее, берег был пустым. Соль пахла не только солью, к ней примешивалось что-то болотное, запах тех самых затопленных лесов, ради которых он нас сюда притащил. За две недели под Стамбулом я, как мне казалось, успела выпить половину этого моря. Плавала, пока не горели плечи, пока ноги не сводило судорогой, пока в голове не оставалось ничего, кроме счёта и линии горизонта. И всё равно здесь всё было иначе, как будто нас выбросили на край карты. Всё было не напрасно, он взял меня с собой, и я была рада до смерти. — Сентвен, — позвал он, даже не оборачиваясь. Я сглотнула, подтянула ремень сумки, поправила шляпу и пошла следом, чувствуя, как сухая трава цепляется за брюки. Мы оба были одеты легко, но закрыто. Никаких голых рук и открытых ключиц. Не пляж, а полевая работа. Первые деревья встретили нас без всяких эффектов, стволы, тени, привычный треск веток. Но чем глубже мы заходили, тем понятнее становилось, почему в книгах это место называли лесом, который так и не согласился стать сушей. Корни стояли прямо в воде, под ногами чавкала жидкая грязь, и казалось, что комаров разводят здесь промышленным способом. Я машинально вспоминала собственные конспекты. Джинны — существа из огня, не души умерших, не христианские демоны, а отдельная ветка разумных существ. Споры богословов о том, есть ли у них свобода воли, обязаны ли они следовать шариату, будут ли на Страшном суде отвечать наравне с людьми. И пара особенно нервных трактатов про то, что мешать им опаснее, чем играть с кровью. — Ты идёшь или конспекты повторяешь? — спросил Том, не сбавляя шаг. — По-моему, джинны выбрали идеальное место, чтобы спрятаться от общества, — отозвалась я. — Нормальный человек сюда второй раз не полезет. — Тем лучше, — спокойно ответил он. — Значит, конкурентов у нас меньше. Я закатила глаза. Он двигался так, будто под ногами паркет, а не каша из глины, корней и воды, сапоги почти не хлюпали, брюки не цеплялись за ветки, руки были свободны. Я же через каждые десять шагов либо спотыкалась, либо отдёргивала штанину, либо пыталась не увязнуть в очередной луже. Да, тренировки сделали моё тело выносливее. Но они не отменяли факта, что я всё равно была городской девочкой, у которой лес до прошлого года ассоциировался со школьными походами и барбекю, а не с поиском существ из преданий. Особенно удачная ветка хлестнула по лбу, и я тихо выругалась. — Том, — позвала я. — Мы что ищем? Табличку «Здесь живёт джинн»? — Мы ищем границу, — ответил он. — Место, где пространство ведёт себя не так, как должно. — Прекрасно, — буркнула я. — Значит, мне надо смотреть под ноги, а не на твою спину. Он коротко хмыкнул, редкий знак, что шутка зачтена, и чуть замедлил ход. Почти до человеческого темпа.

***

Мы шли долго. Солнце перебралось выше, свет рвался сквозь кроны лоскутами. В какой-то момент лес перестал быть зелёным и стал темным. Птицы замолкли. Ветер, который на поле свистел в уши, здесь как будто исчез вовсе. Я поймала себя на том, что стала тише дышать, будто боялась спугнуть что-то невидимое. Пальцы сами сложились в кулаки. — Бисмилляхир-рахмаанир-рахиим… — шевельнулись губы, вытаскивая из памяти первую из защитных молитв, которые он заставил меня учить по-арабски, без перевода. Не потому что я внезапно уверовала, а потому что в таких местах очень хочется держаться хоть за какие-то звуки. Мы вышли к почти неподвижной воде. Не ручей, не река. Широкая чёрная лужа, гладкая как зеркало. Комаров вокруг неё почти не было, и это само по себе выглядело неправильно. Деревья по краям росли плотнее, стволы тянулись к воде, как если бы пытались заглянуть в своё отражение. Холод появился так, будто кто-то выкрутил невидимую ручку холодильника. Том остановился, посмотрел на воду, потом вверх, на переплетённые кроны, и провёл пальцами в воздухе. — Заметила что-то? — спросил он. Я всмотрелась, вслушалась… и ничего. Всё тот же лес, вода, корни, тени. Только кожа под рубашкой покрылась мурашками от холода и атмосферы. — Ничего такого не вижу, — честно сказала я. — Только чувствую, что мне не по себе. — Этого достаточно, — отозвался он. — Видеть ты не обязана. Спасибо, успокоил. Именно об этом я мечтала. Я вдохнула глубже. Пахло влажной землёй, гниющей листвой, водой… и где-то на самой границе слабым запахом серы. Возможно, я себе это додумала, но от этого легче не становилось. Он посмотрел на меня пристально и кивнул сам себе. — На сегодня хватит, — сказал он. — Возвращаемся к морю. Завтра будем искать, а не только смотреть. Я нервно хмыкнула, но спорить не стала. По дороге назад страх никуда не делся, но к нему добавился знакомый, почти забытый зуд в грудной клетке. Когда-то эту смесь вызывал только Том. Теперь же было ощущение, что стоишь на пороге чего-то такого, чего в твоей прошлой жизни просто не существовало. На этой весёлой мысли нога ушла в вязкую жижу, и я чуть не села в неё целиком, вцепившись в ближайший ствол. — Осторожнее, — бросил он, даже не обернувшись. — Мерлинова борода, — выдохнула я, выдирая сапог из трясины.

***

К вечеру лес за спиной стал казаться плотнее, а море темнее. Когда мы вышли на песок, ветер от воды встретил нас как старых знакомых. Том опустил сумку на землю, махнул палочкой и из сумки вылетел наш новый фетиш последних дней: палатка. Том принёс её на прошлой неделе, когда мы проводили последние дни в постоялом дворе. Выглядел он тогда таким довольным, будто построил дом и посадил дерево, а не достал свёрнутый кусок ткани. Палатка снаружи была размером с приличную собачью конуру, но внутри, с магией расширения, превращалась в жильё, ничуть не хуже нашей московской квартиры. По крайней мере, по его минималистическим стандартам. Сейчас он уже работал без слов и через пару минут на месте свёртка стояла аккуратная палатка с небольшим входом. Я села на песок, облокотилась на согнутые колени и уставилась на море. Помогать было бессмысленно, один раз я уже сунулась и половина мебели внутри превратилась в груду обломков. Потом полчаса слушала лекцию о чувствительности трансфигурации к корявым рукам. Когда всё было готово, Том уже успел закатать рукава рубашки и распустить волосы. Сапоги стояли в стороне, он был босиком, и песок прилипал к ступням, как к обычному человеку, а не как к идущему к бессмертию тёмному магу. Я поймала себя на идиотской мысли, что эти босые ноги есть самое человеческое, что было в сегодняшнем дне. Я поднялась, отряхнула брюки. Он взглянул коротко, оценивающе, и отодвинул полог. — Завтра ещё поплаваешь, — сказал он, как факт. — Неизвестно, сколько мы сможем оставаться у берега. Чем дальше уйдём в лес, тем меньше будет воды и времени. Он исчез в проёме. Свет от его Люмоса ещё на секунду залил песок, потом полоска света исчезла, и осталась только чёрная масса моря и далёкий гул. Я нащупала вход руками, откинула полог и шагнула внутрь. Сердце неприятно дёрнулось где-то в глубине. Небольшая комната, в которой были кровать, стол, шкаф, дверь в крошечную ванную с металлическим умывальником и тазом. Ничего лишнего, ни одной случайной вещи, которая привязала бы к месту. Зато всё устроено так, что здесь можно жить сколько угодно. Хоть неделю, хоть год. В этом я уже разбиралась лучше, чем в магических кредитах. За пять лет в прошлом мы успели сменить столько домов, что я могла бы читать лекции о временном жилье великого тёмного мага. Том стоял у шкафа, расстёгивал брюки, уже голый по пояс. Я инстинктивно опустила взгляд, чувствуя, как где-то между желудком и горлом поднимается привычная, упрямая смесь желания и усталости. Вот тебе и полевые исследования, Сентвен. Джинны, лес, палатка и он, раздевающийся в трёх шагах. Пусть вселенная в этот раз ограничится только этим набором и не подкидывает очередную пирамиду или вампира, если ей не трудно. Я отпустила за собой полог и сделала шаг вперёд, к нашему очередному времени и месту. — Снимай сапоги у входа, — не глядя, сказал он. — Я не собираюсь каждое утро отскребать от пола половину Игнеады. — Да, сэр, — буркнула я, послушно нагибаясь. — Ваш лес, ваша чистота. Я стянула сапоги, почувствовала под босыми ступнями прохладный, слегка пружинящий пол, который на вид был обычным деревянным. Он бросил на меня быстрый взгляд поверх плеча и кивнул в сторону стола, где уже стояли кружки и тарелка с чем-то простым. — Нужно поужинать, — сказал он. — Завтра будет тяжелее. Я прошла мимо кровати, чуть коснувшись рукой спинки, и села к столу. Внутри ещё ворочался лес с его тишиной и лужей, запах серы и липкая мысль о смерти, но поверх этого медленно растекалось очень простое ощущение. Мы снова в месте, которое он устроил сам, под свои правила. Это значит, что ночь, как бы ни рычал снаружи лес, мы переживём. Мы вместе.

***

Проснулась я от слишком знакомого, почти домашнего ощущения. Он лежал вплотную, прижав меня к себе, его дыхание уходило мне в волосы, а в мою поясницу упирался тот самый утренний намёк на взрослую жизнь, к которому за последние годы я привыкла не меньше, чем к стуку его сердца за спиной. До смешного бытовая картинка. Если вычеркнуть фамилию Реддл, джиннов, медальон и двадцатый век с обоих концов, мы могли бы сойти за обычную пару, ночующую в палатке у моря. Только вот внутри сидела тревога, и вычеркиваться она категорически отказывалась. Я осторожно попробовала вывернуться из его объятий. Он отпустил почти сразу и, не открывая глаз, перекатился на другой бок. Уже выучил, что если не отпустит, то велик шанс получить истерику под лозунгом «или ты меня отпускаешь, или я тут же устрою локальный потоп». Я поднялась, потянулась, в спине приятно потянуло после вчерашнего леса, схватила полотенце и майку и выскользнула наружу. Снаружи было по-настоящему пусто. Небо только серело, море было размеренным, и весь этот дикий пляж существовал исключительно для того, чтобы по нему ходила одна слегка повреждённая временем женщина. Поплавать казалось самым здравым решением. Вода всегда лучше всего укладывала мысли, даже те, на которые не действовали ни сигареты, ни разговоры, ни ругань. Я вошла в море и зажмурилась. Вода была прохладной, но после палаточного душа казалась почти неприличной роскошью. Сделала несколько глубоких вдохов, нырнула, потянулась руками вперёд и вокруг остались только вода и шум крови в ушах.

***

Через какое-то время, по ощущениям минут через десять, по факту через час, я вынырнула, смахнула волосы со лба и увидела его. Том стоял на берегу и тянулся. Похоже, мои ежедневные заплывы с разминкой заразны, великий тёмный маг, исследователь смерти и политических кризисов, разрабатывает суставы у моря. Я застыла в воде, наблюдая, как он неторопливо идёт к кромке, входит и, оттолкнувшись, уверенно плывёт. Щёки предательски потеплели. Это я его учила. Я, Софи Сентвен, сквиб, гроза магловских бассейнов, научила Лорда Волдеморта плавать. Он остановился примерно посередине между берегом и мной, выровнял дыхание и завис на воде. Ты уже час барахтаешься, а не плаваешь, — прозвучало в голове ровно, с привычной интонацией. С чего ты взял, ты этот час храпел, — тут же отозвалась я, нагло соврав. Даже во сне у него всё под контролем, это раздражает почти физически. Ответ пришёл не сразу. Сначала была короткая пауза, в которой я почти услышала, как он считает до трёх, чтобы не повестись. Приготовь яйца, как ты делала в Афинах, — наконец сказал он. Я фыркнула и чуть не захлебнулась. Мы никогда не вернёмся в Афины, Сентвен, — отбила я тем же тоном, каким он последние полгода бьёт по моим нервам, и, делая вид, что просто меняю направление, поплыла к нему. Он даже не попытался плыть навстречу. Просто ждал, оставаясь в воде, чуть поджимая ноги, чтобы быть на месте. Когда до него осталось метра два, я перешла на спокойный кроль и, вынырнув, остановилась рядом. — Мы и так слишком задержались в Афинах, — уже вслух сказал он. — Но яйца ты готовила сносно. — Какой щедрый комплимент, — выдохнула я, откидывая мокрые волосы назад. Он развернулся к берегу и поплыл размеренно, без спешки. Я осталась ещё на пару вдохов, глядя ему в спину, а потом рванула вдоль берега, отмеряя очередной круг.

***

К тому времени, как я вернулась в палатку, свет окончательно стал утренним, небо голубым, а я предсказуемо выжатой. Тело, правда, к этому режиму уже приспособилось, не было той паники и безнадёжности, что была в Мунго, когда каждый шаг казался наказанием. Я вытерла волосы полотенцем и досушила себя магией. Волосы стали сухими, рубашка тоже, зато соль оставалась и делала ткань колючей. И всё же вода в Чёрном море была не такой солёной, как с Средиземном. Том стоял у стола. На нём уже лежали яйца в миске, над магическим пламенем ждала сковорода, хлеб был нарезан. Почти домашний завтрак, если не смотреть, чьей рукой на входе держится охранный контур. — Ты хотела Афины, — сказал он, не оборачиваясь. — Вот возможность повторить хотя бы их гастрономическую часть. — Там было лучше, — отозвалась я, подходя ближе. — Там ты лезла в воду без предупреждения и чуть не утопила меня, — сухо напомнил он. — Я тебя вытащила, между прочим, — напомнила я в ответ. — Так что ты до сих пор должен мне минимум неделю отдыха на пляже. — Я женился на тебе, — отрезал он. Я закатила глаза, взяла миску и вилку, разбила первое яйцо. — Если когда-нибудь у тебя появится совесть, — пробормотала я, — она сгорит на работе в первую же неделю. — Когда-нибудь ты вспомнишь, что она должна быть и у тебя, — спокойно парировал он. Я взбивала яйца, стараясь не захлёбываться раздражением. Пахнуло чем-то пряным, судя по всему, он успел добавить в миску щепотку местных трав. — Ты нервничала ночью, — вдруг сказал он. Рука дёрнулась, но я продолжила движение. — С чего ты взял? — попыталась уйти в сторону. — Я просто не выспалась. — Я знаю это состояние ещё с Болгарии, — напомнил он. Я сжала губы. Конечно знает. Лучше, чем кто бы то ни было. — Лес, джинны, мёртвые, — перечислила я. — Этого мало, чтобы нервничать? — Ты под моей защитой, — спокойно сказал он. — Всё остальное обсудим, когда вернёмся. — Ты всё ещё надеешься их использовать? — спросила я, уже смирившись, что разговор не свернуть. — Я хочу понять, как они работают, — поправил он. — Использовать можно только то, что предсказуемо. — А если окажется, что они на твою логику плевать хотели? — не отступила я. — Что у них свои правила, и им безразличны твои крестражи, войны и политические схемы? Он перевёл на меня взгляд. В нём не было ни раздражения, ни усталости. Только внимание. — Тогда мы уйдём, — произнёс он. — И я найду другой объект. Я не зависимый, Сентвен. Я не влюблён в джиннов. Я влюблён в результат. Вилка в моей руке звонко ударилась о край миски, брызнув яйцом на стол. — Приятно слышать, что из всех вещей, в которые ты мог бы влюбиться, ты выбрал результат, — буркнула я, выливая яйца на сковороду. — Этот завтрак становится всё романтичнее. Он промолчал. Когда яйца схватились, снял сковороду с огня, сел, дождался, пока я поставлю тарелку, и начал есть с деловым видом. Мы ели молча. Снаружи гудело море, палатка едва слышно потрескивала под ветром. Я доела первой, отодвинула тарелку и уставилась на него. — Том, — тихо сказала я. — Если там, в лесу, что-то пойдёт не так… ты сможешь уйти один? — Смогу, — ответил он без паузы. — И уйдёшь? — выдохнула я. Вот тут пауза всё-таки возникла. Короткая, но ощутимая. — Я вытащил тебя из Карпат, — сказал он. — Из зависимости. Из рук русского ублюдка. Я не вижу причин менять статистику. — Это не ответ, — упрямо повторила я. — Это максимум честности, который ты получишь, — отрезал он. — Дальше будут только гипотезы. Он поднялся, забрал свою тарелку, отнёс к раковине. Одно движение и остатки еды исчезли, щётка сама начала тереть посуду. — Переоденься, — бросил он. — Через десять минут выходим. Я молча кивнула, встала и потянулась к сумке. Тревога никуда не делась. Но я знала, что если сейчас спрячусь под одеяло и скажу «я не пойду», это будет не просто удар по нему. Это будет приговор себе. Если уж мне удалось вывалиться из одного времени в другое, влюбиться в Тома Реддла и дожить до турецкого леса с джиннами, логично хотя бы досмотреть, чем всё это кончится. Хотя бы до обеда. Я застегнула брюки, накинула лёгкую рубашку, обмотала голову платком. В зеркале, которое он предусмотрительно повесил над умывальником, на меня смотрела женщина за тридцать, у которой в глазах плескалось одновременно море, страх и раздражающе живая решимость. — Готова, — сказала я, выходя к столу. Он окинул меня быстрым взглядом с ног до головы, кивнул, без комментариев, но с оттенком: годится. — Сегодня мы пойдём дальше, чем вчера, — сообщил он. — Если почувствуешь, что не справляешься, скажешь сразу. Я предпочитаю решать проблемы до того, как их выносят на руках из леса. — Постараюсь не портить тебе статистику, — отозвалась я. Мы вышли на пляж почти одновременно. Песок уже нагрелся, море блестело, лес впереди казался темнее, чем вчера. Я на секунду задержалась, оглянулась на воду, как на последнюю мирную картинку и догнала его, чувствуя, как под ногами хрустит гравий.

***

У нас ушло около полугода, чтобы пройти от глуши под Игнеадой до Чамлыхемшина. Полгода грязи, сырости, палатки, вечерних заклинаний просушки белья и утренних руганий на комаров. И за все это время мы не нашли ничего. Ровным счётом ничего. Ни шёпота в лесу, ни сдвинувшейся тени на побережье, ни намёка. То есть странного вокруг было полно, но этого касалось всего, кроме джиннов. Зато я познакомилась с Турцией так, как в моём времени её не знал ни один турист. Мы ночевали под соснами в Белградском лесу. Смотрели, как на деревьях прямо на коре растут какие-то дикие грибы, которые Том категорически запретил даже нюхать. Сидели у костров вместе с пастухами где-то между деревнями, которых нет ни на одной моей карте, слушали истории о людях, уходящих в горы, и о старых байках о монстрах в морях и на полях. Том вёл себя уважительно. Уважал систему, в которой сейчас копался, потому что понимал, что без этого его отсюда выкинут быстрее, чем он успеет открыть рот. Он общался с местными имамами, стариками, странными одинокими мужчинами, которые слишком много знали о лесах. Слушал, задавал вопросы, записывал. И с каждым разом становился всё более сухим. Не злым, злой Реддл — это гром, молния и ледяной тон. А здесь было холодное, методичное уплотнение. Кладбищ мы обошли столько, что я теперь совершенно точно знала, как именно должно выглядеть моё собственное место захоронения. Без пафоса и желательно без ангелов. С кипарисами, камнем, который не развалится через двадцать лет, и нормальной скамейкой, а не деревянной издёвкой, от которой отваливается спина. Я выбрала себе несколько вариантов, мысленно поставила на каждом галочки и решила, что обязательно забуду всё это, если доживу до старости. Палатка стала нашим домом, и это был дом, с которым приходилось вести переговоры. Магические чары обогрева Том накладывал тщательно, как всё остальное, но холодная осень на Чёрном море не интересовалась его тщательностью. Пару раз защитные заклинания просто гасли под утренним ветром, и мы просыпались ледяными, как две замороженные рыбы в магловском морозильнике. Я просыпалась от того, что зубы стучат так, будто они собрались эмигрировать, а он от того, что я, ещё не очнувшись, лезу к нему под одеяло, пытаясь найти хотя бы один тёплый участок. — Ты могла бы хотя бы раз сделать это по другим причинам, — однажды буркнул он сквозь сон, когда я вцепилась в него, как в грелку. — Если ты одной рукой удержишь чары, а другой причину, — ответила я, — обещаю пересмотреть приоритеты. Он только фыркнул и подтянул меня ближе к себе, согревая уже без комментариев. Физически я странным образом держалась. Вспоминая Бухарест, я ожидала свалиться с температурой ещё в сентябре, но болезнь так и не пришла. Зато иногда в воде был особенный вкус, не только солёный или речной, а какой-то травяной, терпкий, как те зелья в Мунго, после которых я перестала видеть двойные потолки. Пару раз я поймала себя на вопросе, а подсыпал ли Реддл туда что-то, но вслух спросить так и не решилась. Слишком хорошо знала, что если и добавляет, то не спросит разрешения и будет уверен, что прав. Здоровье физическое держалось. Ментальное не очень. Иногда вечером я сидела у входа в палатку, смотрела на чёрный, бесформенный лес и ловила себя на том, что надеюсь увидеть хоть что-то ненормальное. Хоть один неправильный отблеск, рябь, силуэт. Всё, что угодно, лишь бы это не оказалось ещё одним обычным лесом, который нас терпит из вежливости. Однажды Том поднял глаза от дневника и внезапно сказал: — Если бы джинны были доступны любому, кто решил, что достаточно просто выйти к ним с желаниями и просьбами, — ответил он сухо, — мир давно бы превратился в цирк из маглов с лампами. — Так он и так цирк, — буркнула я. — Только ламп нет. Он промолчал, но перо его задвигалось быстрее.

***

После ноября Том стал всё несноснее с каждым пустым днём. Его терпение, которое и в лучшие времена было размером с чайную ложку, к декабрю сократилось до размеров напёрстка. Мы всё реже выходили к людям, всё больше времени проводили в лесах, на склонах, у речек и под дождём и ранним снегом. Вначале я ещё пыталась радоваться, что вот она, полевая жизнь, которую я сама же выпрашивала, боясь его больших политических игр. А потом поймала себя на том, что не понимаю, чего боялась больше: войны или бесконечной дороги и его лица, становящегося всё более закрытым. В плохие дни он говорил только по делу. В совсем плохие вообще не говорил, только писал. К концу декабря мы уже знали, что со стороны Чёрного моря джиннов нет. По крайней мере, тех, которых ищет Том. Может быть, когда-то они и ходили по этим лесам, но точно не сейчас. Сейчас тут были только старые истории, следы, немного дикой магии и много очень живых существ. Я никогда в жизни так часто не доставала учебник по магическим тварям, как в тот период. В один из последних вечеров на берегу, он убрал дневник, погасил огонь и сказал: — На этом исследования Чёрного моря — закончены. Я смотрела на чёрную воду, на которой не отражалось вообще ничего, и впервые за долгое время честно подумала: Слава богу. Теперь картинка воды уже не казалась мне столь спокойной. — И что ты напишешь в своём дневнике? — спросила я, подтягивая плащ к подбородку. — Джинны отсутствуют. С уважением, Том Реддл? — Я напишу, — спокойно ответил он, — что все известные нам точки вдоль побережья не дали ни одного подтверждённого контакта. А значит, либо информация устарела, либо контакт был единичным, либо объект не связан с этой территорией так, как мы предполагали. — И куда дальше? — спросила я. Он посмотрел туда, где над горизонтом уже маячили тёмные, почти чёрные силуэты будущих гор. — Подальше от моря, — ответил он. — К тем, кто ушёл вглубь по записям. Его логика была безупречна, как таблица. Моя куда менее стройной. Меня в этой схеме смущало одно, чем дальше вглубь, тем меньше людей. Чем меньше людей, тем больше мы остаёмся один на один с тем, что ищет он и чего боюсь я. И тем сильнее трещало что-то у нас обоих в голове. Когда мы завершили последний вечер у берега моря, я оглянулась только один раз. Скалистый берег остался позади чёрной линией, древней, как будто море было здесь всегда, а мы временной ошибкой. Я поймала себя на странной мысли, что если когда-нибудь вдруг окажусь туристкой в Турции, я никогда сюда не приеду. Том стоял впереди, привычно рассчитывая шаги перед полётом. Я догнала его и, не думая, взяла за рукав. Зима в морском климате оказалась тяжёлой и липкой. То, что ждало нас впереди, могло быть чем угодно от настоящего прорыва до очередных шести месяцев пустоты. Он схватил меня и мы оторвались от земли.

Паб в Каппадокии, Турция

30 декабря 1954 года

Ближе к новому году мы добрались до окрестностей Каппадокии. На пару дней поселились в местном пабе и я с облегчением вошла в тёплый зал, после третьего дня поисков, где пахло дымом, едой и людьми, а не мокрой землёй и нашей пересушенной обувью. Люди сновали туда-сюда, в основном турки. Я знала, что в моём времени это направление только-только станет туристическим, но в 1954-м мои знания были бесполезны. Сейчас это был просто странный перекрёсток на нашем пути. Реддл сел напротив, поставив передо мной кружку с чем-то горячим и травяным. — Если здесь ничего не найдём, — спокойно сказал он, — заканчиваем с этим этапом поиска. Я направил пару писем. Возможно, придётся ехать в Багдад. — Мерлинова борода… Ирак? — выстрелила я, прежде чем успела подумать. — Я не хочу, — признал он, — но если судить по сказкам… — «Тысяча и одна ночь»? — я уставилась на него. — Том, а ты вообще уверен, что тебя не водят за нос? Что джинны реальные существа, а не любимая страшилка Востока? — Это сидело во мне уже пару месяцев. Просто сейчас слова наконец дошли до рта. Он отвернулся к камину. По тому, как резко дёрнулись мышцы на скуле, я поняла, что попала туда, где у него тоже нет ответов. Мы отдали этой стране почти год и нашли ровно ничего. Даже в Румынии вышло быстрее. Хотя, конечно, сравнивать вампиров и джиннов — это как сравнивать чуму и философский трактат. — Ты своими руками вытаскивала записи, — начал он. — Да. И по двум из них в деревушке под Карасу один «учёный» клялся, что джинн жил на берегу моря у его дома, — парировала я. — Что там было на самом деле? Сжатый воздух и тишина, но никаких джиннов, никаких мертвецов. Даже лампы, чтоб её. — Если ты устала, я напишу Валериуса, и ты вернёшься в Англию, — произнёс он своим любимым нейтральным тоном. Вот эта фраза и взорвала. Каждый раз, когда я говорила «нет», сомневалась, задавала неудобный вопрос, он доставал этот аргумент, как формальный порт-ключ. Не нравится — возвращайся домой. — Давай, — сказала я впервые. Я даже не была уверена, что говорю это ему, а не себе. Зима, бесконечный поиск ради поиска, отсутствие хотя бы понятного смысла. Я до конца не знала, что именно ему нужно от этих джиннов. Что он хочет вырвать у тех, кто и так живёт между мирами? Он ведь уже и так обманул смерть. Он резко поднял глаза. Взгляд резанул сильнее, чем любой удар. — Ты решила? — спросил он тихо. Меня словно ткнули грудью в стену. Все заготовленные язвительные ответы рассыпались. Я вдруг очень ясно увидела, что вопрос не об Литтл-Хэнглтоне. Вопрос был про него. Уйду ли я от него. — Ты уже полгода ходишь по краю и делаешь вид, что всё под контролем, — выдохнула я, сжимая кружку так, что пальцы побелели. Он чуть склонил голову, как будто прислушивался не к моим словам, а к тому, что творится у меня под кожей. — Я не хожу по краю, — отрезал он. — Я ищу. И я найду. Он поставил кружку на стол так, что дерево глухо звякнуло, поднялся, отодвинул стул и я тоже резко подорвалась. Обошла стол и, проходя мимо, я намеренно задела его плечо. Он не отреагировал, только едва напрягся. Я подошла к стойке. — Merhaba… — начала я по-турецки, собирая в кучу всё, чем меня калечили последние месяцы. — Ben… şarkı söyleyebilir miyim? (Я могу спеть?) Хозяин паба, крепкий мужчина с лицом, у которого брови жили отдельно от всего остального, посмотрел на меня исподлобья, перевёл взгляд через моё плечо туда, где у лестницы уже стоял Том. Они говорили с ним перед тем, как мы сели за стол. — İngiliz misin? — уточнил хозяин, как будто это могло что-то изменить. (Ты англичанка?) — Karışık, — выдохнула я честно. (Смешанная.) Он чуть качнул головой, и, к моему облегчению, переключился на английский: — Три галлеона, — сказал он ровно. Я закатила глаза. — Всё, что заработаю, отдам вам, — ответила так же по-английски, потому что мой турецкий для этих торгов был ещё слишком жалок. — А если будет совсем плохо, можете меня выгнать, я даже не обижусь. Он хмыкнул. — Bir akşam, bir şans. (Один вечер, один шанс.) — сказал он. — Если людям понравится, то берёшь чай себе. Если нет, то три галлеона. Anlaştık mı? (Договорились?) — Anlaştık, — кивнула я, чувствуя, как внутри одновременно полегчало и стало хуже. (Договорились) Он махнул подбородком в сторону угла, где стояла потрёпанная гитара и небольшая площадка, больше похожая на кусок свободного пола. Я кивнула ещё раз, отошла в сторону и только тогда позволила себе посмотреть на Тома. Он стоял у камина рядом с лестницей, опершись рукой о деревянную стойку, в профиль к залу. Лицо было спокойное, почти пустое. Из тех, которые он надевает, когда держит себя за шиворот изнутри. Наши взгляды встретились на секунду. Он ничего не показал и не сказал через ментальную связь. И это было хуже, чем любое сядь или замолчи. Я отвернулась первая. Гитара была расстроена, но не безнадёжно. В зале шумели, кто-то смеялся, кто-то спорил, солдат в углу пытался обнять девушку, а она ловко уходила из его рук, не проливая при этом ни капли из своей кружки. Обычный вечер, обычный паб в стране, которой я не принадлежала. Я села на высокий стул, проверила струны, вдохнула. Горло дернуло, как перед всеми теми моментами, когда от моего голоса зависело гораздо больше, чем просто настроение публики. Уйдёшь? Уйду ли я? В Литтл-Хэнглтон, в его аккуратную лондонскую систему, где для меня всегда найдётся полка с маркировкой «переменная, пригодная к транспортировке»? Я провела пальцами по струнам и поняла, что ответ у меня один и сегодня я буду петь его до хрипа, даже если он этого не услышит. «Let's say goodbye with a smile, dear Just for a while dear we must part Don't let this parting upset you I'll not forget you, sweetheart» (Давай попрощаемся с улыбкой, дорогой, Нам ненадолго, любимый, нужно расстаться. Не позволяй этому расставанию огорчать тебя, Я тебя не забуду, милый.) Некоторые головы повернулись. Кто-то фыркнул, кто-то вздохнул. Я поймала аккорд, второй, третий и голос сам нашёл дорогу. Песня была такой, как и всё то, что я везла с собой всю жизнь. В ней не было восточных ладов, только моё привычное, простое, американское пение. Я пела про тех, кто не знает, вернётся ли, про тех, кто никогда не признается, что боится. «We'll meet again Don't know where Don't know when But I know we'll meet again some sunny day» (Мы встретимся снова. Не знаю где, Не знаю когда, Но я знаю, мы встретимся снова Одним светлым днем.) На втором куплете разговора в зале стало меньше. На третьем у стойки стало тихо. Я не смотрела на него. Хотя чувствовала, как у камина на меня смотрит чья-то очень определённая тень. Когда последние ноты повисли в воздухе, зал не взорвался аплодисментами. Но несколько человек хлопнули, кто-то свистнул, на полу передо мной звякнули монеты. Хозяин бара кивнул мне одобрительно, как кивают лошади на рынке, когда она не сдохла по дороге. Я подняла голову и всё-таки позволила себе посмотреть на камин. Его там не было. Пустое место, остывающее от его присутствия, оказалось неожиданным ударом под дых. Прекрасно, Сентвен. Спела. Молодец. В горле встал ком, но я сглотнула, отодвинула его вниз вместе с выдохом и взяла гитару покрепче. —Bir tane daha mı? — крикнул кто-то из угла по-турецки. (Ещё одну?)

***

Я добралась до нашей комнаты, когда небо уже начинало светлеть этим мерзким молочным предрассветным светом, от которого режет глаза хуже, чем от яркого солнца. Лестница под ногами скрипела, колени подрагивали. Дверь была не заперта. Я толкнула её плечом, вошла и замерла на пороге. Его чемодан, мои вещи, аккуратная стопка книг, стул у стены, стакан с водой на столе — всё было на своих местах. И Том лежал на кровати, растянувшийся поверх одеяла, в рубашке с расстёгнутым воротом, одной рукой закрыв глаза. Я тихо прикрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Горло саднило не от песен, а от того самого «давай», под которым я пару часов назад расписалась. Он не шевельнулся, но я знала, что он слышал каждый шаг ещё на лестнице. Я дошла до стола, взяла стакан, сделала несколько больших глотков. Вода была тёплой, с привкусом дерева, но всё равно лучше, чем пабный дым, который до сих пор стоял на языке. — Ты делаешь это специально, — сказал он в тишину, без привычной жёсткой интонации, но и без сонной мягкости. — Знаешь, как я ненавижу эти твои выходки. — Уж прости, милорд, — поставила я стакан, даже не оборачиваясь. — Либо ты, либо я сойду с ума. Вариант оба мне уже надоел. Он убрал руку с лица и сел. Длинные волосы были растрёпаны, глаза тёмные и не от недосыпа, от того состояния, когда он всю ночь держит себя за горло. Я повернулась к нему. — Почему ты так вцепился в этих джиннов, Том? — спросила прямо, пока не передумала. — Что тебе ещё вообще нужно от смерти, кроме того, что ты уже у неё отрезал? Он поднялся слишком резко для человека, который только что делал вид, будто мои глупости его не задевают. Подошёл вплотную, его пальцы легли мне на плечи слишком крепко, сразу ощущалась натренированная хватка. — Ответь на мой вопрос, Сентвен, — произнёс он тихо. Было больно, но я даже не дёрнулась. Если сейчас уйти в привычное «ты меня не понимаешь», мы опять провалимся на тот же круг, который тянем ещё с Москвы. — Я вышла на сцену, — сказала медленно, подбирая слова. — Потому что если я ещё один вечер проведу, глядя, как ты разговариваешь с пустым лесом и молчишь со мной, я перестану помнить, зачем вообще сюда пошла. Если я уйду, то в свою голову. И ты меня оттуда уже не вытащишь. Он смотрел прямо, не моргая. На долю секунды в его глазах дрогнуло что-то живое и тут же ушло под лёд. — Это тяжело, София, — произнёс он. — Тяжело не только для тебя. И так будет проходить следующий год, и следующий за ним, пока я не найду то, что ищу. А потом я начну свой политический путь. Я буду выступать, заводить связи и вновь искать, но уже не только информацию. — Мы движемся как проклятые, так нельзя. Дай ещё хоть немного времени, не только себе, но и мне. Можно вернуться в Англию, в Лондоне полно людей, которые могли бы помочь в поисках… — сказала я, но он перебил меня: — Значит, ты хочешь уйти, потому что тебе страшно, ты устала. А как же твоя любовь? И клятвы, что тебе не нужен мир без меня? Пальцы сжались сильнее, впиваясь в плечи через ткань. — Неприятно, когда тебя берут твоими же словами, да? — добавил он. — Неприятно? — я коротко усмехнулась, хотя во рту стало сухо. — Знаешь, что действительно неприятно? Следовать за человеком, который носится по миру как ищейка, даже не удосуживаясь объяснить, зачем. И каждый раз слышать, что тебя могут отправить домой, как ненужную книжку обратно в библиотеку. Он отпустил меня так резко, как схватил. — Я ищу то, что сделает меня сильнее, — отчеканил он. — То, что поможет поднять магический мир. Это всё, что тебе следует знать. Ни больше, ни меньше. Он провёл пальцами по своему лицу, надавил на глаза. — Том, — сказала я, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Это уже ненормально. Если ты серьёзно рассчитываешь на Ирак и сказки. Это звучит… нездорово. — Считаешь себя умнее меня? — он опустил руку, и я поймала взгляд. Алый вспыхнул в сером, как отблеск пламени на стали. Он сделал шаг назад, голос стал таким же жёстким, как в доме Реддлов в худшие дни: — Проваливай в Англию. Оставайся в доме. Я не обязан оправдываться ни за поиски, ни за то, что ищу. — А я не обязана притворяться, что мне до этого нет дела, — ответила я, чувствуя, как предательски подступают слёзы. — Потому что была идиоткой и связала свою жизнь с тобой не только магией, но и всем остальным. Слова выходили без контроля, а внутри поднималась старая, липкая волна волнения, злости, любви, страха — всё в одной каше. Удобный коктейль для него. Я опёрлась ладонью о край стола, чтобы не шагнуть к нему. — Ты хочешь джиннов, — сказала. — Отлично. Ты хочешь новую модель власти над смертью — ещё лучше. Но полгода ты таскаешь меня по болотам и лесам, даже не удосужившись честно сказать, что ты не знаешь, что именно ищешь. Что идёшь вслепую. Он скривился, как от слишком кислого зелья. — Я знаю, — отчеканил он. — что я ищу. Мне не нужны ни твои страхи, ни твоя вера в меня, ни твоя забота, ни твои переживания, ни твои умные мысли и догадки. И твоя грязная, беспомощная любовь тоже не нужна. На этих словах у меня внутри что-то хрустнуло. — Грязная и беспомощная, — повторила я, чувствуя, как голос чуть садится. — Хорошая формулировка. Запишешь в свой дневник рядом со записями о своей матери? Он замер, как будто я ударила его физически. Лицо не дрогнуло ни на миллиметр, но воздух в комнате стал тяжёлым, словно сюда разом загнали весь дым из паба внизу. Пару секунд он просто смотрел на меня. — Повтори, — тихо сказал он. — Беспомощная и грязная, как… — прошипела я, не успев закончить, как он дёрнулся и его ладонь взлетела и я застыла на полпути, замолчав. Его пальцы чуть согнулись, превратившись в когти, и я почти физически услышала, как у него внутри с визгом встаёт на ручник всё то, что он называет самоконтролем. Он смотрел на меня так, будто впервые за все эти годы после Лондона видел не Софи, не проект, не удобный сосуд для своей магии, а цель, по которой можно и нужно ударить. Потом ладонь медленно опустилась, ни на секунду не отрываясь от моего лица во взгляде, и он шагнул ближе, сминая расстояние. Его пальцы обхватили мой подбородок по-хозяйски, и голова сама откинулась назад, подчиняясь этому жесту. — Ты решила, что если я делю с тобой кровать, планы и магию, это делает тебя равной, — сказал он спокойно, как приговор. — Ошиблась. В темноте, в постели, даже в своих жалких попытках укусить, возможно. Но не здесь. Не в голове. Он коротко постучал костяшками по своему виску, будто подчёркивая границу, куда меня не пустят ни под каким соусом. — Здесь ты никогда не станешь равной, — продолжил он тем же ровным тоном. — Так было, когда я лежал в приюте. Так было, когда я убивал отца. Так будет, когда я буду разговаривать с джиннами. Мне нет равных. Пальцы на моём подбородке сжались ещё на долю, ровно настолько, чтобы хрустнули суставы его пальцев. В горле подступила сухая, почти тошнотворная смесь из смеха и крика, и я с трудом проглотила её, чтобы не вывалить ему в лицо всё сразу. Где-то глубоко под этим глухо шевельнулась магия, и на секунду мне показалось, что она дрогнула не в унисон с ним, а против. Он заметил, как дёрнулось моё веко, и только тогда отпустил, отступив на шаг, чтобы лучше видеть, что именно он сейчас сделал. В комнате было душно, хотя окно приоткрыто, за занавеской шевелился холодный воздух, но внутри всё горело от злости, стыда и того самого чувства, которое он только что назвал грязным и беспомощным. Удивительно, как за один разговор можно дойти до того, что и так вырисовывалось после полугода лесов, болот и мёртвых следов, ведущих в никуда. Слова сами поднялись из глубины, как если бы кто-то изнутри толкнул меня к краю. — Пиши Валериусу, — сказала я. — Я хочу быть в Англии к рассвету. Он развернулся ко мне плечом, и отошёл к столу. Его движения были до противного будничными. Ни театра, ни шага навстречу, ни попытки остановить. Он просто вытащил из чемодана папку, положил на стол чистый пергамент, чернильницу, своё перо и придвинул стул чуть в сторону, освобождая мне место. — Ты взрослый человек, София, — произнёс он, уже не глядя. — Способна оформлять свои решения самостоятельно. Я какое-то время стояла, не двигаясь, чувствуя, как внутри будто вбивают кол в центр грудной клетки. Взрослый человек. Способна. Оформлять. Слишком много бюрократии для того, что сейчас с грохотом трещало во мне. Потом ноги сами донесли меня до стола. Я села, опустила взгляд и поняла, что не знаю даже, с чего начать. Чернила на кончике пера дрогнули и сформировались в каплю на листке. Я подняла глаза, он стоял у окна, как силуэт на фоне предрассветного света, с руками за спиной. В какой-то момент до меня дошло, что это тоже его эксперимент: посмотреть, дойду ли до реального письма. Я опустила взгляд обратно на лист, вдохнула, ощущая, как болит сердце, и вывела первую букву, словно подписываясь под собственной линией фронта.

***

Я не писала писем с 80-го года. Последнее ушло Сириусу, и уже само это казалось другой жизнью. Тем более я никогда в здравом уме не писала писем мужчинам из 50-х. Тем более тем, кто входил в круг Реддла. Удивлена ли я, что он заставил меня писать самостоятельно? Ещё как. Зачем он это сделал было очевидно. Но думать слишком долго о его мотивах я не хотела. Я хотела ударить его так, как могла сейчас тем фактом, что я сама решаю, кому и когда писать. Возможно, это было единственно правильное решение на этот момент — дать время себе, а не его джиннам. Я снова опустила глаза на бумагу. ____ Уважаемый мистер Мальсибер. Надеюсь, Вы прочтёте это письмо в ближайшие часы. Буквально молюсь, чтобы канун Нового года не занял Вас настолько, чтобы оно затерялось среди дел. Дело в том, что у меня возникла срочная необходимость вернуться в Англию как можно скорее. Т. осведомлён и полностью поддерживает моё отбытие. Буду ждать Вашего прибытия в Каппадокию в ближайшее время. С. С. ____ Я перечитала строчки раз десять, дуя на чернила, будто от этого письмо могло исчезнуть. Морщилась, возвращалась к началу, снова читала. Каждое слово одновременно казалось слишком глупым и слишком правильным. Реддл ушёл в ванную и не появлялся уже больше часа. Вода там то ли текла, то ли давно была перекрыта, я не знала. За дверью стояла идеально выверенная тишина. Наконец я поднялась, взяла письмо, чувствуя шершавый край пергамента пальцами, дошла до двери и постучала костяшками. — Твой филин доставит? — спросила я без просьбы и без интонации подумай, пожалуйста. Просто поставила перед фактом. В ответ ничего. Ни плеска воды, ни скрипа, ни раздражённого Сентвен, подожди». Ничего. Я стиснула зубы и начала колотить кулаком по двери. — Доставит?! — прошипела я. — Доставит или нет? Дверь распахнулась рывком, и он появился на пороге в одном полотенце. Длинные чёрные волосы были ниже плеч, лежали мокрыми тяжёлыми волнами. Капли воды скатывались по ключицам, исчезали где-то у края ткани. Он смотрел мне прямо в глаза спокойно. На мгновение мы просто стояли так, почти вплотную, с письмом, зажатым у меня в пальцах. Потом он опустил взгляд на бумагу, едва заметно качнул подбородком. — Доставит, — сказал он ровно. — Оставь на столе. Он обошёл меня буднично, прошёл мимо в комнату, пахнущий мылом и своим, давно знакомым запахом. Я задержалась в дверях на секунду дольше, чем нужно, с идиотским ожиданием, что сейчас он скажет остановись или подумай ещё, но он не сказал ничего. Я подошла к столу, положила письмо поверх аккуратной стопки его бумаг и невольно задержала ладонь на пергаменте, будто могла через него передать хоть малую часть того, что сейчас бурлило во мне. Он скинул полотенце на дверцу шкафа, и ткань начала сушиться под тихим заклинанием, пока он одевался, двигаясь размеренно, как будто у нас был обычный вечер в дороге, а не ночь, в которую я формально запросила эвакуацию из его жизни. — Я буду внизу, — произнесла я и пошла к двери, чувствуя на затылке его немой взгляд, который так и не оформился ни в один вопрос.

***

Когда я спустилась на первый этаж, паб ещё даже не пытался притворяться живым. На столах стояли вверх ногами стулья, воздух был вонючий от вчерашнего дыма, но людей не было вообще. Слишком рано даже для тех, кто привык проводить ночь, обнимаясь со стаканом. Я перевернула ближайший стул, села, положила руки на стол и уткнулась в них лбом. Что ты делаешь, Сентвен? Ты правда это делаешь? Слёзы пришли сразу, будто только этого и ждали. В голове по кругу шли его слова. Мои были не лучше, прожить рядом с ним столько лет и всё ещё уметь за пару фраз довести его до состояния, когда рука поднимается почти машинально. Отличная пара, ничего не скажешь. И что дальше? Англия? И чем ты там займёшься, стратег отступления? Будешь сидеть в Литтл-Хэнглтоне, ждать сову с запиской «любимая, ты была права, никаких джиннов нет, я всё бросаю, лечу к тебе, хочу дом и детей»? Я всхлипнула громче и сама скривилась от звука. Прекрасно. Истерика в турецкой дыре. Новый год, достойный отдельной главы в учебнике по психиатрии. Если не врать себе, перспектива была предельно ясной. Он пойдёт дальше строить политическую сеть. И если в его графике когда-нибудь найдутся лишние пять минут, он, возможно, вспомнит обо мне, чтобы снять напряжение. А возможно, и нет. В той чёртовой Англии у него уже есть Миллисент Бэгнолд — старая сука, лизавшая ему в шею так, словно там выжжено его политическое будущее. Вот и вся сказка. Я резко выпрямилась. Мерлин, какой же жалкой тряпкой я успела стать. Неужели это правда его магия так держит? Потому что любовь не должна быть настолько жестокой. Не должна так выжигать изнутри, оставляя на дне только горечь, страх за него и липкую ненависть к собственной несостоятельности. Я поднялась, сначала просто встала, а потом почти побежала к лестнице. Сейчас, пока письмо ещё можно считать технически в пути, пока никто, кроме нас двоих, не знает о моём желании исчезнуть, это всё ещё обратимо. Можно успеть подняться наверх, сказать ему отмени. Я останусь здесь. С ним. Ещё немного. До начала того самого «политического пути», который он рисует как будущее, а я как конец всего, что ещё можно назвать «мы». Я уже схватилась за перила, готовясь рвануть наверх, когда дверь паба со скрипом распахнулась. В проёме, перекрыв собой вход, возник Валериус. Большой, широкоплечий, в длинном чёрном пальто. Уши красные от ветра и мороза, тёмно-каштановые волосы блестели влажными прядями, на плечах ещё держалась ледяная крошка дороги и зимы. Он остановился на пороге, провёл по пустому залу быстрым, профессионально оценивающим взглядом, потом нашёл меня. В этом взгляде не было ни удивления, ни мягкости, только усталость человека, которого 31 декабря оторвали от дел и отправили вытаскивать чью-то проблему из очередной дырки на карте. Я застыла, вцепившись в перила, как школьница, пойманная за попыткой сбежать с урока. Письмо, филин, Англия — всё разом перестало быть теорией и материализовалось в дверях. — Мисс Сентвен, — сказал Валериус и чуть кивнул. Голос был хриплым от холода и дороги. — С наступающим. Фраза прозвучала как поздравление и как приговор одновременно. Я медленно отпустила перила, развернулась к нему лицом, чувствуя, как внутри хоронится ещё одна версия будущего, где я успеваю добежать наверх и отменить письмо, чтобы остаться здесь. Я облизнула пересохшие губы, стёрла тыльной стороной рукава слёзы. — И тебя, — ответила я осипшим голосом. Я сделала шаг вниз, собираясь спуститься, когда сверху послышались знакомые шаги. Через мгновение Реддл уже спускался к нам в одной рубашке и брюках. Никакого намёка, что он пойдет со мной. Волосы убраны непривычно высоко, глаза смотрели поверх нас, не на меня и не на Валериуса, а в ту точку, где у него в голове всегда висела следующая схема. Он подошёл к Валериусу и обнял его коротко, по-мужски, но по-настоящему. Валериус ответил тем же и чуть отступил, освобождая ему пространство. Я смотрела на дверь, упрямо не поднимая взгляд выше. Не хотела дарить ему вид моего лица после часа, проведённого носом в столешнице. — Нужно будет остановиться в Стамбуле, — негромко сказал Валериус. — Жена просила привезти специи. — После Дувра остановитесь у вас, — так же буднично отозвался Том. — В доме Реддлов нужно разобраться с садовником. Валериус перевёл взгляд на меня, словно проверяя, слышу ли я. — Хорошо. У нас не будет большого ужина. Только родители и мы, — ответил он. — Не нужно никаких ужинов, — лениво, но отчётливо сказал Реддл. — Сентвен не гостья, а временный багаж. Я резко вскинула на него глаза. Временный багаж. В груди что-то дёрнулось, но не хрустнуло, наоборот, будто встало на место. Валериус едва заметно дёрнул уголком рта, он знал нас слишком давно, чтобы верить в эту версию, но записал её в общую картину. Том даже не повернул головы в мою сторону, просто бросил: — Всё необходимое найдёшь в своей комнате. Жди филина с моими инструкциями. — Это всё? — спросила я, поджав губы, почти удивляясь, что голос не сорвался. Он всё-таки повернулся, на долю секунды задержал на мне холодный, собранный взгляд, без единой трещины. — Да, — ответил он. — Тогда с днём рождения, Реддл, — сказала я, и на его фамилии голос дрогнул. Мышца на его скуле едва дрогнула, настолько слабо, что это могло быть и игрой света, и моим воображением. Я развернулась к двери, толкнула, и холодный воздух улицы ударил в лицо, вымывая из головы звук его голоса. Снег под ногами оказался мокрым, турецкая зима упорно не хотела быть настоящей. За спиной скрипнула дверь. Я сделала ещё пару шагов по пустой улице и только тогда позволила себе выдохнуть. Двадцать восемь лет человеку, который собирается разговаривать со смертью и джиннами, а меня отправляет по почте, как чемодан.

Египетский базар в Эминёню, Стамбул, Турция

31 декабря 1954 года

До Стамбула мы трансгрессировали молча. Валериус даже не посмотрел на меня, когда нас выкинуло на узкую торговую улицу Египетского базара в Эминёню, у лавок, где продавались специи, сладости, ткани. — Пойдёшь со мной? — спросил он, как будто речь шла о самой обычной прогулке. Я вскинула брови. Вау. В Софии Реддл поставил за мной Эйвери буквально до дверей комнаты, а здесь вот так. Значит, я, по его мнению, достаточно безопасна, чтобы оставить меня одну среди людей в таком состоянии? Или, наоборот, уже не представляю интереса. Прекрасный выбор. — А какие есть варианты? — уточнила я. — Не знаю, — он чуть повёл плечом. — Может, тебе что-то нужно купить. Новый год всё-таки. — У меня ни праздничного настроения, ни тех, кому могу что-то подарить, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Некому? — он приподнял бровь. — Насколько я знаю, Малфой был бы не против получить хотя бы письмо. Тем более теперь, когда у него растет сын. У Малфоя растет сын. Ну конечно у него сын, я знала это ещё с разговора с Эйвери и всё равно кольнуло так, будто услышала впервые. — Ты вообще понимаешь, что говоришь и кому? — спросила я вслух. Он снова чуть поднял бровь, на этот раз с оттенком сухого интереса. — Судя по всему, четыре с половиной года странствий с Томом не прошли даром. Слышала бы ты себя со стороны, — ответил он, ошибочно приняв мой наивный вопрос за высокомерие. Неужели я и правда со стороны звучала как Реддл? — Я не это… — начала я, но он перебил: — Мне нужно оказаться дома через два часа. Астория ждёт свои специи, а мне их ещё искать, — проговорил он. Я моргнула. Я не имела ни малейшего понятия, кто такая Астория и почему она ждёт от него специи. Ещё одна жизнь, в которую меня не приглашали. — Я буду здесь через два часа, — сказала я. Мне нужно было время и пространство, хотя бы видимость выбора. — Через час, — спокойно поправил он. — Ещё час уйдёт на порт-ключи, их пойдём забирать вместе. И мне их ещё настраивать. Он уже развернулся и пошёл вперёд, растворяясь в потоке людей и запахов. Так я и осталась в Стамбуле одна на пороге 1955 года. Без Тома, без мужа, без оси. Без своего сердца. Я повернулась к знакомой лавке с пахлавой, той самой, где весной зависала после библиотеки. Тогда случались почти мирные моменты, когда он стоял у дверей, не желая входить в магловский сладкий ад, но терпеливо ждал, пока я выберу, что именно собираюсь съесть, чтобы восполнить энергию. Я закрыла глаза, на секунду увидела его силуэт у двери, высокую фигуру в тени, и тут же открыла. Витрина отражала только меня. Что толку рвать сердце по кругу. Нам нужно время. Ему, чтобы наконец разобраться в своих джиннах, крестражах и политике. Мне, чтобы хотя бы попробовать не умереть от отсутствия его голоса в соседней комнате. Он отпустил, значит, так должно быть. Значит, ему это нужно меньше, чем мне хотелось бы. Я сжала пальцы в кулак, отвернулась от витрины, повернула налево и пошла вдоль улочки. Лавки тянулись одна за другой. Медная посуда, специи, сухофрукты, дешёвые украшения. Торговцы перекрикивали друг друга, предлагали чай, сладости, ковры. Я шла мимо, как призрак, отмечая только запах корицы и гвоздики. Где-то в стороне ревел трамвай, над головами путались провода. В другой жизни я бы остановилась, купила бы открытку, мыло с запахом розы, шарф. Сейчас всё это казалось реквизитом. Временная декорация к единственной сцене: Сентвен без Реддла. Попытка первая. Я задержалась у уличных музыкантов, которые пытались играть рождественские мелодии на восточный лад. Скрипка тянула знакомый мотив. Получалось странно, чужое Рождество, такое же искривленное, как всё, что было со мной в последние годы. Я постояла, послушала пару тактов и подумала, что дальше по логике должен быть только гроб. Настроения не было вообще. Жди филина. Отличная перспектива. Значит, так это всё и будет выглядеть. Я буду сидеть в своей комнате в доме Реддлов, слушать, как старый дом дышит по ночам, и ждать письма. Или не ждать, какая разница, если исход один и тот же. Я резко шагнула в сторону, уходя от очередной волны мыслей, и влетела в кого-то так, что из рук у пострадавшей вылетели вещи. Девчонка вспыхнула мгновенно, как спичка. Лицо смуглое, правильные черты, большие тёмные глаза. Турчанка или что-то из этой линии, но с каким-то очень аккуратным, почти европейским штрихом в выражении лица. Я автоматически вскинула руки, показывая пустые ладони: — Affedersiniz, Мерлина ради… — выдала я, торопливо подбирая окончания турецкого языка. (Простите) Она распахнула глаза ещё шире, и на секунду мне показалось, что сейчас начнётся поток очень быстрой речи, в которой я пойму от силы три слова. Поэтому я не нашла ничего лучше, чем просто опуститься на корточки и начать собирать всё руками: пакеты, платки, какие-то коробочки. И тут увидела, что одна из разорвавшихся бумажных обёрток рассыпалась сахарными перьями. Не магловская сладость. Я резко подняла взгляд. Девчонке было не больше шестнадцати. Длинные тёмные волосы, перевитые лентой, тёплая мантия, и на манжете был знакомый вышитый знак, который я уже видела однажды на себе в 49-ом. Только там была змея, а здесь чёрный ворон, распростёрший крылья. — Вы англичанка? — спросила она внезапно по-английски, без намёка на восточный акцент. Я моргнула. — Да, — ответила и, по инерции, выстрелила в ответ: — А вы? Вопрос был идиотским, она никак не тянула на англичанку, но мозг отвык от нормальных встреч с незнакомыми волшебниками и пытался хотя бы имитировать вежливость. — Ох, хвала Мерлину! — выдохнула она с таким облегчением, будто я только что достала её из озера, а не сбила с пакетом. И только тут до меня дошло, что узнала она меня не по акценту и не по лицу, а по невинно брошенному «Мерлина ради» посреди турецкой улицы. Я быстро дособирала платки, подцепила пару сахарных перьев, сложила всё в аккуратную кучку и поднялась. Девушка на вещи почти не смотрела, хотя по ткани и коробкам было видно, что это не дешёвый базарный хлам. Всё внимание она переключила на меня. — Я потерялась! — выпалила она. — Ах, я подумала, что так и останусь здесь до вечера! Она вспыхнула ещё раз и схватила меня за локоть. Пальцы оказались ледяными. — Как же я рада, что встретила взрослого мага! — искренне выдала она, и так явно забывая, что мы стоим посреди магловской улицы Стамбула, что у меня в голове одновременно включились все отделы здравого смысла. Вопросов было больше, чем ответов. Но сам факт, что меня только что назвали взрослым магом, слегка подлатал самооценку, которая последние сутки лежала под столом. Я кивнула, пытаясь подтянуть остатки достоинства. — Возьмите ваши покупки, мисс, — сказала я максимально уверенным голосом, протягивая ей пакеты. — И расскажите, что с вами случилось. Звучало так, будто я действительно была взрослым магом, способным решить проблему. Я уже почти успела мысленно одёрнуть себя. С каких пор я беру на себя такие роли? А потом вспомнила, что полгода жила в этом городе, колдую без палочки, знаю местность лучше любого туриста и управляюсь с невербальной магией, как с ложкой. И в голове стало чуть спокойнее. Если не я, то кто? Она шумно выдохнула, бережно взяла платки, опустила их в сумку, продукты отправились туда же. — Мой брат… — заговорила она, и слова посыпались, как из прорванного мешка. — Мы пошли вместе на базар купить подарки к праздникам, но я засмотрелась на магловские вывески, и… когда поняла, что его нигде нет, уже оказалась в другой части улицы! Она нервно поправила волосы. Я накрыла её пальцы своей ладонью. — Давайте для начала я вас согрею, — предложила я. — А потом вместе попробуем найти вашего брата. Согласны? Глаза девчонки стали ещё более круглыми. — Ох, благодарю, мисс! — почти пропела она. — Меня зовут Сабрина Шафик. И я была бы вам очень признательна, если вы наложите согревающие чары. Моя палочка у брата, он хотел нанести на неё защитный лак… но где же была та лавка? — она снова завертелась, оглядывая улицу так, будто из земли сейчас вырастет нужная дверь. Я чуть крепче сжала её пальцы. — Не шевелитесь, Сабрина, — сказала спокойно, так, как всегда говорил Том, когда собирался экспериментировать надо мной. — Сейчас всё будет проще. Я провела по её руке взглядом, сосредоточилась и позвала тепло ровной волной. Магия откликнулась послушно, привычно, как мышца. От моих пальцев вверх по её руке пошла мягкая теплая дрожь, цвет кожи с синеватого сменился на нормальный. Сабрина ахнула. — Это… это вы без палочки? — прошептала она поражённо, даже забыв оборачивать голову по сторонам. — Да, — коротко ответила я. — Сначала вашего брата, а уже потом будете удивляться. Я огляделась по сторонам, прикидывая по памяти, куда мог уйти старший брат, раз уж он решил оставить сестру без палочки в городе, полном маглов, лавок и кривых входов в магический мир. Где-то за лавками с пахлавой, орехами и специями прятались нужные мне вывески. Я уже вела нас по тому самому магическому отделению Стамбула, которое пряталось почти так же, как в Женеве. Не в отдельном магическом квартале, а прямо внутри магловской улицы, между лавками. Если знать, куда смотреть, то улица дрожала лёгкой рябью. Некоторые вывески чуть темнее, чем должны быть, окна, отражающие не тот угол, двери, которые будто бы не замечают прохожие. Я помнила лавку с волшебными палочками почти на уровне мышечной памяти, она была между магловской мастерской по ремонту обуви, где в витрине всегда торчали три одиноких сапога, и лавкой с кожаными сумками. Летом мы с Томом пару раз проходили здесь, и он, конечно, запоминал планы улиц, а я витрины и товары. Я шла быстро, лавируя между людьми, тележками и прилавками, и заметила это только тогда, когда пальцы Сабрины на моём локте исчезли. Я автоматически сделала ещё два шага, только потом обернулась. Девчонка немного отстала, остановилась и пыталась отдышаться, прижимая сумку к груди. Щёки раскраснелись, дыхание сбилось, на лице была смесь смущения и восторга. — Простите, я, кажется, увлеклась, — сказала я, вернувшись на шаг назад. Она покачала головой и чуть закашлялась, прикрывая рот ладонью. — Всё в порядке, мисс, — выдохнула она. — Вы довольно высокая… и очень спортивная. Неудивительно, что вы так быстро ходите. Я почувствовала, как уши и щёки вспыхнули от того, насколько непривычно это звучало. Жить рядом с Реддлом — это жить в системе, где ты всегда ниже среднего. Почти «тролль» по шкале Хогвартса, только с полезной магией. А тут я внезапно высокая, взрослая и, внимание, ещё и спортивная. Плюс колдую без палочки. Почётный набор, которого мне никто никогда не озвучивал вслух. Я невольно усмехнулась про себя и кивнула: — Нам нужно пройти лавки со специями, — показала я вперёд, — а за перекрёстком будет лавка с палочками. Сабрина послушно закивала, подбирая полы мантии, чтобы не наступать на них в толчее, и снова взялась за мою руку, чуть легче, чем раньше, то ли доверия прибавилось, то ли согревание окончательно дошло до пальцев. Я повернулась к улице, сделала пару шагов вперёд, обходя тележку с мешками, и в этот момент из ближайшей лавки вышел знакомый силуэт. Валериус. И не один. За его спиной наружу вышел ещё один мужчина. Высокий, красивый, с восточным профилем, чёрные волосы зачёсаны назад, лоб открытый, подбородок выверен, как у человека, привыкшего к зеркалам и вниманию. На нём был классический английский костюм, сидящий так, как костюм должен сидеть на мужчине, у которого есть вкус и деньги, а поверх было длинное серое пальто, явно сшитое не в турецкой лавке. Валериус, удерживая ногой дверь, как раз прикуривал сигарету, подняв воротник повыше от ветра. Он поднял взгляд, машинально скользнул по улице. Наше столкновение с ним было делом пары секунд, ещё шаг, ещё вдох… Но нас опередил чужой голос: — Амар! — звонко выкрикнули у меня за спиной. Сабрина сорвалась с места так, будто с неё сняли заклятие оцепенения. Ещё мгновение назад она держалась за мой локоть, а в следующую секунду моя новообретённая подопечная уже неслась вперёд, прижимая сумку, и буквально влетела тому самому красивому арабу в грудь. Он успел только распахнуть руки шире, чтобы смягчить удар. Сладости и платки на этот раз, к счастью, остались при ней. Он громко рассмеялся, коротко, с явным облегчением, как смеются люди, которые всерьёз успели представить, как будут объяснять родителям, куда делась их младшая дочь в чужом городе под Новый год. Его пальцы крепко легли ей на плечи, он наклонился ближе и засыпал её быстрыми вопросами, одновременно оглядывая улицу. Я застыла на месте, не дойдя пары шагов до низ. Валериус уже смотрел не на улицу, а на меня. От макушки до пальцев. Мужчина, которого Сабрина назвала Амаром, всё ещё держал её за плечо, одной рукой прижимая к себе, другой успокаивающе гладил по локтю, и одновременно продолжал что-то спрашивать, иногда кидая беглый взгляд в мою сторону. Через мгновение все трое двинулись ко мне почти одновременно. Сабрина шла первой, вприпрыжку, держа сумку на сгибе локтя и сияя. За ней шёл Амар, широким уверенным шагом мужчины, который привык раздвигать любой поток людей, не повышая голоса. Чуть позади, неторопливо, затягиваясь сигаретой, шёл Валериус, как будто у него есть весь день впереди, хотя я отлично знала, что его дёрнули сюда в последний момент. — Как тесен магический мир, — негромко сказал Валериус, выдыхая дым в сторону, чтобы не пускать его Сабрине в лицо. Интонация была почти ленивой, но я уловила металлический оттенок. Вероятно, он уже примерял на ситуацию письмо, которое придётся писать после. Амар в этот момент шагнул вперёд и протянул мне руку. Движение было правильным, отточенным, таким, каким учат в домах, где манеры — часть фамильного капитала. — Амар Шафик, к вашим услугам, мисс, — произнёс он с чистым лондонским акцентом, без единой примеси. Ни турецкой гортани, ни восточной растяжки, ни того певучего акцента, который обычно слышишь в этом городе. Чистая Британия, только глаза слишком тёплые для Лондона, живые, внимательные, с той самой мягкой вежливостью, которая никогда не была чертой Реддла и его круга. — София Сентфор, — сказала я, вытягивая руку навстречу, ловя себя на том, что уже машинально пользуюсь привычной легендой. В тот же миг, когда наши пальцы коснулись, стало понятно, что он не собирается ограничиваться простым рукопожатием. Вместо того чтобы просто пожать мою ладонь, Амар чуть наклонился, поднёс мою руку к губам и легко коснулся кожи. Я на секунду застыла, как статуя. Магловский жест в магическом окружении, вписанный в старую школу, где дамам всё ещё целуют руки. Внутри всё дёрнулось от неожиданности, от слишком явного контраста с тем, как привык обходиться со мной человек, к которому я была привязана последние годы. Я резко, но аккуратно выдернула руку, не желая устраивать сцену на середине стамбульской улицы. Вернула её себе. Кожа всё ещё помнила его сухое, тёплое касание, и именно это бесило больше всего. Чужие жесты слишком легко врезаются в память, если твоя собственная жизнь давно отдана одному человеку и его экспериментам. Валериус, разумеется, не упустил ни секунды. Я перевела взгляд на него и наткнулась на кривую ухмылку. Очевидно он прикидывал, что именно можно будет добавить и аккуратно намекнуть в отчёте Реддлу сегодня вечером. Я чуть сжала пальцы, и в этот момент Сабрина словно опомнилась. — Я такая рассеянная! — выпалила она. — Я ведь даже вашего имени не спросила! — добавила она и тут же снова вцепилась в мой локоть, сжав его чуть по-детски, с той откровенной восторженной непосредственностью, которая у меня в мои шестнадцать уже успела покрыться толстым слоем цинизма. Я посмотрела на неё сверху вниз мельком, но внимательно. Девчонка из явно хорошей семьи, ткань мантии дорогая, сапоги не для грязи, а для города. Взгляд открытый, доверчивый. — Вы были слишком напуганы, — сказала я, позволяя себе короткую улыбку и подмигнув Сабрине, — так что никто из нас не расскажет, что вы на мгновение забыли весь королевский протокол. Она вспыхнула ещё сильнее и залилась смехом, торопливо прикрыв рот не то ладонью, не то запястьем, как будто боялась, что смех вырвется слишком громко и разлетится по всей улице. Я перевела взгляд на Валериуса. — К сожалению, нужно идти, — негромко сказал он, будто ставя точку под всей этой встречей. В тот же момент Амар повернулся к нему и уверенно протянул руку. — Был рад встрече, Валериус, — произнёс он совсем другим тоном, уже более деловым, и уголки его губ едва заметно дрогнули. — Передавай привет Астории. — Амар перевёл взгляд с Валериуса на меня, мягко, но пристально. — Мисс Сентфор, — сказал он, словно пробуя мою фамилию на вкус, — вы ведь не откажете нам с сестрой в завтраке? Мы должны отблагодарить вас за помощь. Я ощутила, как внутри чуть сжалось что-то похожее на усталый смех. Этот Шафик понятия не имел, кто я на самом деле и к кому привязана. Не знал, что формально я должна сейчас развернуться, пойти за Валериусом и послушно ждать дальнейших указаний, как положено временному багажу. В такие моменты особенно остро не хватало способности Тома говорить через ментальную связь. — Софи, пойдёмте, пожалуйста, — вмешалась Сабрина, вставая почти между мной и братом. Я выдохнула, принимая решение так же быстро, как когда-то давно принимала все решения в жизни. — Только если ненадолго, — ответила я, достаточно громко, чтобы услышали оба мужчины, и быстро, почти незаметно, бросила взгляд на Валериуса. — У меня через полчаса встреча. Амар улыбнулся теперь уже открыто, и я уловила в этой улыбке знакомый, семейный рисунок. Тот же изгиб губ, что и у Сабрины, та же мягкая уверенность человека, который привык, что мир реагирует на его предложения. — Я знаю одно хорошее место дальше по улице, — сказал он, чуть отводя локоть в сторону, явно приглашая меня взять его под руку. Я не стала сразу цепляться за его локоть, позволила себе секунду паузы и повернулась к Валериусу: — Валериус, ну неужели вы не присоединитесь? — спросила я нарочито просто, вовлекая его в этот маленький спектакль, прекрасно понимая, что без него никуда я не пойду. Он проследил за моим движением глазами, задерживая взгляд на руке, которую я, наконец, положила на локоть Амара. Затем его внимание скользнуло ниже к другой руке, где я, будто между делом, стянула кольцо Реддла с безымянного пальца и надела его на указательный. Не снимала, нет, пока не была к этому готова, но и не оставляла на месте, где оно однозначно читалось как статус. Валериус знал лучше любого, насколько легко я умею врать и как быстро выстраиваю легенды. Тот день в Гизе, когда я обманула его и не раз, наверняка до сих пор сидел у него в памяти. — Так вы знакомы? — неожиданно спросил Амар, оборачиваясь через плечо к Валериусу. Тот только вдохнул, готовясь ответить, но я опередила его. — Мы с Асторией подруги, — мягко, почти беззаботно соврала я. — Я навещаю её, когда приезжаю домой. Имени Астория ещё час назад для меня не существовало, и всё же сейчас оно ложилось в фразу естественно, как если бы я действительно проводила вечера в их гостиной за чаем и разговорами о погоде. Слово «домой» прозвучало так, будто Англия и в самом деле была моей точкой отсчёта, а не чужим островом, на котором я отдала все свои кости и сердце одному человеку. — Вот как, — Амар чуть наклонил голову, рассматривая меня уже с другим интересом. — Значит, вы англичанка? — Я смешанная, — ответила я, не моргнув. — Но да, можно и так сказать. Вопросы, разумеется, не закончились. — Быть может, вы и в Хогвартсе учились? — спросил он. — Какой факультет? — Гриффиндор, — без единой паузы сказала я, внутренне только надеясь, что он не окажется оттуда же. Других факультетов, кроме Слизерина, я почти не знала, а называть Слизерин вслух в такой компании казалось опасным. Слишком много выпускников этого факультета уже прошлись по моей жизни. Сабрина вдохнула так резко, словно я только что объявила, что лично дружу с Мерлином. — Так и знала! — воскликнула она. — Я так и знала! Она схватила меня за вторую, свободную руку, и теперь я была буквально зажатая между братом и сестрой, как гувернантка и почётная гостья. — Почему бы и нет, — спокойно сказал Валериус, словно речь шла о самом обычном обеде, а не о том, что меня только что вписали в чьи-то семейные планы. Сабрина рядом едва не подпрыгнула от восторга, пальцы сильнее сжали мою руку.

***

Мы дошли до того самого хорошего места, и у меня на пару шагов сбился ритм. Я, конечно, много чего видела за свою жизнь, но это было уже из другой лиги. Перед нами возвышалось здание, больше похожее на городской дворец: высокие белые колонны держали тяжёлый карниз, широкие каменные ступеньки поднимались к крыльцу, у входа дежурил мужчина в безупречном тёмном костюме. Он скользнул по нам взглядом и тут же распахнул дверь, как будто заранее знал, кто именно должен войти. На секунду мне показалось, что я снова у Малфой-Менора. Я машинально подумала, что отсюда я точно не выйду с пустыми руками. Совсем не была уверена, чем именно меня здесь наградят, но чуйка подсказывала, я не зря начала этот спектакль, пустоты после таких мест не бывает. Амар мягко высвободил руку, когда мы с его сестрой переступили порог. Внутри воздух буквально шевелился от магии, встроенной в линию балюстрад, в узор мозаичного пола, в мягкий дневной свет, который явно не имел ничего общего с тем, что творилось снаружи на улице. Столы располагались на разной высоте, как ложе в театре, где-то звучала негромкая живая музыка, в запахах перемешивались специи, жареное мясо, сладкий дым и какой-то терпкий аромат, который я не смогла сразу опознать. Да, в такие места Реддл меня не водил. Самое близкое было, наверное, Большое театральное чудовище в Москве, куда он притащил меня как часть тщательно рассчитанного опыта, а не позавтракать. Но там не сидели семьями, не смеялись за столами, не перехватывали взгляды через зал. Здесь люди ели, спорили, улыбались, поднимали бокалы, и внутри у меня слегка повело. Ты действительно успела стать взрослой ведьмой, Сентвен, раз сидишь в подобном заведении под локтем чистокровных магов и делаешь вид, что так и надо. Нас провели к столу у окна, из которого открывался вид на город, прикрытый тонкой вуалью чар от посторонних глаз. Сабрина почти прижалась ко мне плечом, пока Амар обменивался парой слов с официантом на таком чистом турецком, который выдавал в нём человека, давно живущего на две страны. Валериус устроился напротив, небрежно откинувшись на спинку стула, но его взгляд оставался внимательным, как у человека, который наблюдает сразу за тремя партиями на доске. Я положила ладони на край стола, чувствуя под пальцами гладкое, отполированное до зеркала дерево, и вдруг очень отчётливо поняла, что этот обед может оказаться не просто вежливым жестом благодарности. Такие совпадения в моей жизни давно перестали быть просто совпадениями. Когда все уселись и сделали заказ, Сабрина с каким-то священным энтузиазмом взяла на себя роль личного распорядителя еды, особенно моей. Казалось, она поставила цель накормить взрослую гриффиндорскую ведьму до состояния, когда я забуду, как дышать. Я пару раз вяло попыталась остановить это кулинарное наступление, но официант едва успевал, записывая одно за другим блюдо с мезе, острыми мясными рулетиками, супом, который явно собирался прожечь мне дыхательные пути, и ещё три вида сладостей. Сквозь это весёлое добивание официанта заказом я отчётливо чувствовала взгляд Амара. Такие взгляды я знала слишком хорошо, слишком много времени провела в американских барах и забегаловках, чтобы не отличать, когда мужчина одновременно приценивается и благодарит. — Значит, Гриффиндор, — протянул Амар, когда официант отошёл и шум немного стих. — Странно, я раньше не слышал вашу фамилию… хотя лицо кажется удивительно знакомым. Вот он, момент, когда знакомятся, мило улыбаются, а на самом деле аккуратно вытаскивают информацию тонкими щипцами. Конечно, он где-то меня видел. Например, на развороте весеннего Пророка 50-го года, где я стояла с ребёнком Мордекая под гербом Лестрейнджей, как пример образцовой чистокровной жены. — Боюсь, меня унесло из Англии очень-очень давно, — ответила я, мягко уводя разговор в сторону. — Я довольно рано… сменила маршруты. — Вот как? — его бровь едва заметно приподнялась. — Да. Я много путешествовала и до сих пор живу в таком режиме, — продолжила я и чуть наклонила голову. — Но, может быть, лучше о вас. Вы тоже любите дороги? Я включила ту самую улыбку, которой пользовалась в Бостоне. Лёгкий прищур, спокойный интерес и ни намёка на готовность к чему-то большему. Просто вежливый, аккуратно дозированный флирт. Лицо Амара заметно смягчилось. Плечи расслабились, голос стал теплее. Судя по всему, ему нравилась игра. — О себе? Прямо с самого начала? — уточнил он, охотно подхватывая предложенную партию. — Боюсь, тогда мы просидим здесь до Нового года, который уже на подходе, — сухо, но без агрессии вмешался Валериус, сначала посмотрев на Амара, а потом задержав взгляд на мне. Тон у него был чуть жёстче, чем требовала вежливость, но именно этим он аккуратно поставил рамки. Амар тихо рассмеялся, бархатистым баритоном, от которого половина здешних студенток, наверняка, падали бы штабелями. — Ладно, не с самого начала, — уступил он. — Пусть с момента, когда я понял, что жить в Лондоне совершенно не обязательно. Он сделал глоток воды, провернул бокал в пальцах так, чтобы свет поймал грань стекла, и уже более деловым тоном продолжил: — Я живу между Стамбулом, Багдадом и Дубаем. Иногда посещаю Лондон, по семейным делам. Работаю с инвестициями, недвижимостью, немного с артефактами. Я кивнула, Реддлу понравилось бы это досье. Настолько понравилось бы, что он никогда больше не выпустил бы эту фамилию из поля зрения. И тут же я отрезала себя от этой мысли. Никакого Реддла, сейчас речь не о нём. Хотя трудно не замечать, как этот Шафик ходит сразу с козырей, то ли действительно хочет впечатлить, то ли так принято в его кругу. — Между мирами удобно жить, — сказала я. — Там, где ты для всех немного свой и немного чужой. — Это вы очень точно подметили, мисс Сентфор, — отозвался он, и в его взгляде впервые мелькнуло не только любопытство, но и уважение. Сабрина в этот момент тянулась через стол за хлебом, задела локтем тарелку, та опасно накренилась, но девочка машинально поймала её. Магия у неё, судя по всему, была в порядке, хуже обстояли дела с элементарной дисциплиной и способностью смотреть под ноги. — Амар, перестань допрашивать Софию, — вспыхнула она. — Ей и так пришлось спасать меня, а ты сразу со своими факультетами и биографиями. — Я не допрашиваю, — мягко возразил он. — Мне просто интересно, кто способен найти заблудившуюся Шафик на рынке Стамбула, довести до правильной улицы и при этом быть такой милой. Я едва не закатила глаза. Нет, Сентвен, тебе не показалось. Он действительно подкатывает. — Милой? — Сабрина ахнула так, словно он только что выдал государственную тайну. — Видел бы ты уровень её магии! Мисс Сентфор наложила согревающие чары так, как даже Флитвик не смог бы! — выпалила она, заглатывая кусок хлеба и одновременно размахивая руками. Амар перевёл взгляд с сестры на меня, ещё более пристальный, изучающий. — Вы, наверное, даже не знаете, о ком речь, — сказал он уже чуть спокойнее. — Профессор Флитвик появился в Хогвартсе, когда я заканчивал последний курс. Я машинально поискала глазами Валериуса, надеясь увидеть подсказку, и, конечно, не увидела ничего, кроме ядовитой полуулыбки. — Так и есть, никаких Флитвиков я не знаю, — ответила я впервые за всю эту встречу абсолютно честно. Амар уже втянул воздух, собираясь продолжить, но на этот раз вмешался Валериус: — Шафик на три года младше меня, а учитывая, сколько тебе лет… Он даже не успел закончить. Я перехватила инициативу быстрее, чем успела испугаться. — Неужели вы тоже из Слизерина, Амар? — спросила я как можно непринужденнее, пытаясь перевести подколы Валериуса обратно в светский допрос Шафика. Сабрина расхохоталась так, что чуть не уронила вилку. — Амар? Слизерин? Нет, что вы! — она почти подпрыгнула на месте. — Мы же потомственные Рейвенкло, — объявила она с гордостью и поправила фирменный свитер, который был под мантией, что она сняла раньше. Рейвенкло, факультет ума и учёных, всплыло в голове голосом Эйвери, как комментарий к очередной лекции. — Это хорошо, — сказала я и позволила себе улыбнуться шире. — Я не то чтобы большой поклонник Слизерина. Валериус тихо хмыкнул, не спуская с меня глаз. На стол начали выкатывать блюда, разговор на секунду сбился, все занялись тарелками, но я всё равно чувствовала, как иногда ловлю взгляд молодого араба на себе. Багдад, пронеслось в голове, он говорил про Багдад. Идиотка. Первое, что я ухватила — деньги и статусы, а главное пропустила. Я уже открыла рот, чтобы вернуть разговор к этому городу, когда Амар заговорил одновременно со мной. — Значит… — начала я. — Слизерин всегда отличался сильными волшебниками… — произнёс он и посмотрел на меня, улыбнувшись. Мы попали в унисон почти в такт. Он поставил бокал с вином, чуть подвинул его в сторону и продолжил уже почти играя: — Прошу прощения, мисс Сентфор, я, кажется, немного увлёкся воспоминаниями. Не могли бы вы повторить? Валериус не отводил взгляда, медленно, почти педантично разделяя мясо на аккуратные куски. Сабрина переводила глаза с меня на брата, будто физически ощущая напряжение между «взрослыми», но ещё не понимая его причин. — Когда ещё, если не в конце года, предаваться воспоминаниям? — сказала я. — Значит, вы высокого мнения о факультете змей? Он усмехнулся и перевёл взгляд на Валериуса, который после подачи блюд так и не сказал ни слова. — Выпуск мистера Мальсибера был на удивление плодовитым, верно, Вал? — произнёс Амар с лёгкой, почти ленивой улыбкой. — Малфой, Эйвери, Лестрейндж… и даже тот староста с магловской фамилией… На последних словах у меня внутри всё сжалось в тугой, ледяной узел. Мир на секунду стал уже, шум зала отступил, запахи еды превратились в глухой фон, осталась только эта фраза, слишком близкая к тому, от кого я буквально несколько часов назад ушла. Я механически потянулась к бокалу, пытаясь сделать глоток воды. Староста. Он был старостой, ну разумеется. Это слово ударило почти так же сильно, как и следующее: магловская фамилия. Как бы сильно Том ни старался выстроить вокруг себя чистокровные фамильные стены, первым, что вспоминали такие вот идеально воспитанные выродки с правильными родословными, всё равно оказывалась его магловская фамилия. В этот момент я остро почувствовала, почему именно он так упрямо выжигал фамилию Реддл из собственной биографии. Хотя откуда взялось это «парящий над смертью», я, прожив рядом с ним пять лет, так и не знала. Фантазия у него всегда была бурная, особенно когда дело касалось собственной легенды. — Мистер Реддл, — невозмутимо добавил Валериус, глядя прямо на меня, как будто ставил подчеркивание в нужном месте. Амар кивнул, прожёвывая мясо и запивая вином, и было видно, что он одновременно наслаждается обедом и разговором. — Да-да, точно. Реддл. Том Реддл. Герой школы, — сказал он. — Герой и Слизерин? — я приподняла бровь, очень хотелось уколоть Валериуса за шутку про возраст. — Вижу, вы совсем невысокого мнения об этом факультете, — весело заметила Сабрина, отломив кусочек хлеба и машинально смочив его в соусе. — Мой бывший был слизеринцем, — произнесла я почти легкомысленно, улыбнувшись, и услышала, как Валериус чуть громче обычного поставил бокал на стол. Амар внимательно посмотрел на меня, уголки губ дрогнули. — Вероятно, если бы вашим бывшим был кто-то вроде Тома Реддла, вы были бы не столь категоричны, — сказал он, и в тот же миг вода попала не в то горло. Я поперхнулась, захрипела, чувствуя, как ледяной ком застревает в трахее. Сабрина подскочила, усиленно хлопая меня по спине так, будто собиралась выбить из меня всю историю моей личной жизни. — Всё… в порядке… с-спасибо, — выдохнула я наконец и подняла глаза. Валериус сидел с прежней самодовольной полуулыбкой, словно наблюдал за хорошо знакомым спектаклем. Амар напротив выглядел искренне обеспокоенным, чуть подался вперёд, будто готов был встать из-за стола. — Простите, я не думал, что… — начал он. — Лучше расскажите, — перебила я, выравнивая голос и откидываясь на спинку стула, — какое такое геройство совершил ваш герой. Я постаралась, чтобы в голосе звучало просто живое любопытство. На самом деле мне хотелось только одного: услышать побольше о Томе. Амар чуть улыбнулся, благодарный за то, что я не зацепилась за его неудачную фразу, и аккуратно поставил бокал. — Насколько я помню, — начал он, — это было в 42-ом или 44-ом. В школе говорили, что Хогвартс собирались закрыть из-за череды странных происшествий. Что-то связанное с какой-то комнатой и какой-то тварью, которая нападала на студентов. Официально никто ничего не подтверждал, но у детей слухи обычно точнее любых протоколов. Он на секунду отвёл взгляд, будто перебирав в памяти обрывки чужих пересказов, и продолжил: — История была такая: никто толком не понимал, что происходит, ученики боялись, родители писали в Министерство, ходили разговоры о том, что школу просто закроют. А Реддл оказался тем, кто помог директору Диппету во всём разобраться. Вывел на свет виновного, дал показания, которые остановили панику. Говорили, что он буквально спас школу от позорного конца и бесконечных разбирательств. Он усмехнулся, но мягко, без язвительности: — Для нас он был фигурой почти из недавнего прошлого. Талантливый, безупречный, из тех, о ком преподаватели вспоминают даже после выпуска. Думаю, половина моего набора пыталась хотя бы отчасти быть на него похожей. Я смотрела на него, сжимая вилку чуть сильнее, чем требовалось, и чувствовала, как внутри медленно переворачивается всё, что и так лежало криво. Герой школы. Спаситель Хогвартса. Человек, который «вывел виновного». Идеально. Особенно если помнить, что своё первое убийство он совершил именно в школе. — Восхитительная история, — произнесла я, чувствуя, как слова выходят слишком ровно, чтобы быть совсем уж правдой. — Очень… английская. Сабрина энергично закивала, Валериус опустил взгляд в тарелку, но уголок его рта нервно дёрнулся. — Но он ведь пропал? — небрежно продолжил Амар. — Я в последний раз видел его в лавке у Горбина и Бёрка. Признаюсь, я был поражён, с его-то талантами… — Сам же говорил, магловская фамилия, — неожиданно влезла Сабрина. — У них всё сложнее в жизни, — добавила она. Я перевела на неё взгляд. Интересный поворот. Избалованная чистокровная девица рассуждает о том, как тяжело живётся с магловской фамилией. То ли играет в просвещённую, то ли действительно верит, что понимает, о чём говорит. Вот тебе и наивная простота. — Мистер Реддл — человек занятой, — спокойно произнёс Валериус, как будто подводя промежуточный итог. — Люди его склада не задерживаются в рамках, которые вокруг них выстраивают другие. В его голосе прозвучала та самая нота, которую я уже слышала однажды в Гизе. То же фанатичное уважение, спрятанное под слоями воспитания и выдержки. То же негласное «если ты против него, значит, ты против чего-то большего, чем просто человек». Я поймала себя на том, что считаю вдохи, раз, два, три, чтобы не расхохотаться, не встать из-за стола, не сказать вслух, что этот самый «герой школы» сейчас отправляет меня в Англию как временный багаж, а сам собирается разговаривать со смертью где-нибудь между Багдадом и очередным кладбищем. Воздух в горле стал вязким и я машинально сделала ещё один глоток воды. Сабрина переглянулась с братом, и снова придвинула ко мне тарелку с пирожками, словно хотела сгладить любую остроту едой. Я сознательно перевела разговор в другую сторону. То, как Амар рассказывал о своей жизни между городами и границами, как ненавязчиво демонстрировал масштаб и капитал, рассчитывая этим произвести впечатление, вызывало во мне смутное раздражение. Нужно было говорить по делу. — Вы упомянули Багдад, сэр, — сказала я, откинувшись немного на спинку стула и как бы рассеянно крутанув бокал между пальцами. — И как вам Ирак? Стоит посещения? Валериус напрягся так, будто я только что вытащила из-под скатерти боевую гранату и стала вертеть её в руках. Улыбка слетела с его лица подчистую, в глазах щёлкнуло то самое внутреннее предупреждение, которое я уже научилась распознавать. Амар тоже переменился в лице, приветливое обаяние будто немного приглушили, осталась более сухая, осторожная маска. — Зависит от цели посещения, — ответил он коротко. Я перевела взгляд на Сабрину. Девчонка застыла с вилкой в воздухе, глаза округлились, в её голове Багдад явно существовал где-то между сказками о джиннах, газетными сводками и родительскими предупреждениями. — Заработок, разумеется, — сказала я, улыбнувшись Амару. — Видите ли, я провела в путешествиях по Америке три года в надежде заработать. Он заметно оживился. Я почти физически почувствовала, как внутри него щёлкнули нужные шестерёнки: Америка, деньги, Восток — язык, который он понимал куда лучше факультетских баек и споров о чистоте крови. Заодно одним этим предложением я аккуратно подвесила объяснение того, где меня якобы носило последние годы, не вдаваясь в подробности. Полуправда, разбавленная нужной дозой фантазии, всегда звучит убедительнее, чем честное признание, о том, что я бегала за одним человеком через полмира. — Но практически безуспешно, — добавила я мягко. — И один мой знакомый сказал, что Восток, хоть и теряет связи с Англией, всё ещё может дать… определённые возможности. Новая легенда рождалась прямо на ходу, как всегда, одно предложение ложилось поверх другого, пока не выстраивалась приличная картинка, в которой не было ни Турции как тренировочного лагеря, ни египетских гробниц, ни того, чьё имя лучше не произносить, учитывая мой обет. — Какого рода заработок, если позволите узнать? — поинтересовался Амар,. Валериус резко поднял руку, подзывая официанта, словно внезапно вспомнил о времени, нашем расписании и порт-ключах. — К сожалению, нам нужно заканчивать. Время поджимает, — произнёс он, чуть громче, чем требовалось, выделив последнее слово. Это было не предложение, а напоминание: хватит играть с огнём, Сентвен. Я сделала вид, что не услышала. — Артефакты, сокровища, гробницы, — сказала я негромко, но отчётливо, почти заговорщицким тоном, и увидела, как у Сабрины полезли брови на лоб, а в глазах вспыхнул чистый восторг. Она подалась вперёд ко мне, позабыв и про еду, и про манеры. — Вы… вы работаете с гробницами? — прошептала она, как будто разговаривала не со мной, а с живой страницей из приключенческой книжки. — Настоящими? — Иногда, — ответила я, позволив себе лёгкую, почти ленивую улыбку. — Когда удаётся уговорить тех, кто любит засовывать в них головы ещё сильнее, чем я. Амар смотрел на меня очень внимательно, и в его взгляде проступило что-то новое, более тяжёлое, чем простой интерес мужчины к женщине за соседним столом. Сабрина переводила взгляд с меня на брата, словно пыталась по выражению его лица определить, насколько серьёзно всё только что было сказано. — И что же вы ищете сейчас, мисс? — тихо спросил Амар, чуть наклоняя голову. — Если не секрет. — Причины, по которым стоит уйти из Турции в Ирак, — ответила я с тем же спокойствием. — И остаться там достаточно надолго, чтобы это имело смысл. Стул Валериуса заскрипел по полу, он поднялся, отодвигая его назад, и протянул мне руку, предлагая встать. В его жесте не было ни галантности, ни приглашения, одна только сухая необходимость держать график. Амар встал следом, по инерции. Сабрина вскочила почти прыжком, едва не опрокинув салфетницу. Я оставалась сидеть на месте ещё пару ударов сердца, чувствуя, как внутри меня медленно сходятся две линии: Том, прикидывающий Багдад точкой разговора со смертью, и Амар Шафик, для которого Багдад — часть рабочей географии. — Возможно, я могу найти вам причины, и не одну, — сказал Амар наконец, подавая мне руку вслед за Валериусом. В голосе уже не было светской игривости, только ровная заинтересованность. Я сначала посмотрела на его ладонь, потом на Валериуса, который застыл с тем самым выражением, будто уже слышал, как в голове щёлкает счётчик событий, о которых придётся отчитываться Тому. Затем всё-таки вложила свою руку в руку Амара, позволив ему поднять меня со стула. Когда мы выровнялись в одну линию, я ощутила, как нелепо смотрится моё чёрное пальто, которое Реддл вытащил когда-то в Румынии, на фоне его безупречной ткани и сдержанной дорогой строгости. На чужом фоне оно казалось тряпкой, но я всё равно распрямила плечи, подняла подбородок и позволила себе роскошь держаться так, будто на мне была мантия лучшего пошива. — Вас проводить до… — начал он и осёкся, потому что, разумеется, не имел ни малейшего понятия, где я живу и чей порог считаю домом. — Нет необходимости, сэр, — ответила я спокойно. — Моя встреча будет недалеко. Я выдержала паузу, почти физически ощущая, как между нами провисает невысказанный вопрос и ждала, что же он предложит следующим шагом. Амар не заставил себя ждать. Он опустил руку, но не отступил, лишь чуть наклонил голову, снова внимательно вглядываясь в моё лицо, как будто пытался зафиксировать его в памяти. — Я бы не хотел, чтобы наше знакомство закончилось на одном случайном завтраке, мисс Сентфор, — произнёс он мягко. — Если вы всерьёз думаете о Востоке, вы можете прислать мне сову. В Стамбул, Лондон, Багдад, куда вам будет удобнее. Шафиков всегда находят. Он произнёс последнюю фразу без хвастовства, как простое констатирование факта, и я начала представлять фамильную сеть, деньги, коридоры власти, в которых его имя открывало двери не хуже заклинаний. Очень хотелось сказать, что я уже живу в чьих-то коридорах и едва не задохнулась, лишь кивнув, удерживая его взгляд. Обет связал мне язык. — Если я решу, что мне нужна причина для поездки в Ирак, — сказала я, — буду знать, к кому обращаться. — Нам пора, — напомнил Валериус спокойно, и это «нам» прозвучало как короткая верёвка, которая всё ещё была у него в руках. Мы направились к выходу. Сабрина, сияя, семенила рядом, то и дело оглядываясь на меня так, будто я уже автоматически значилась у неё в списке героев, с которых стоит писать сочинения. Амар шёл сбоку, не навязываясь, но и не исчезая окончательно из поля зрения. На крыльце влажный ветер ударил в лицо. Я вдохнула поглубже, будто могла этим вдохом на секунду вытеснить из лёгких запах Тома, когда Сабрина встала передо мной так, будто мы были подругами всю её шестнадцатилетнюю жизнь. Она чуть вытянулась, поднялась на носки и наклонилась ближе. — Обещайте, что напишете брату, — попросила она тихо, пока Валериус закуривал и о чём-то вполголоса говорил с Амаром. — Вы его заинтересовали. Я улыбнулась, больше уголками губ, чем глазами. Если бы она знала, как выглядит настоящий интерес взрослого мужчины, который годами строит из тебя карту, лабораторию и костяк собственной магии, её мерки быстро бы сбились. — Написать письмо не самая трудная часть, — ответила я мягко. — Гораздо сложнее потом жить с тем, что ты в нём пообещала. Сабрина нахмурилась, явно не до конца поняв, но кивнула с тем же серьёзным видом, с каким минуту назад рассуждала о факультетах. — Всё равно напишите, — упрямо сказала она, чуть крепче сжав мои пальцы. — Мир иногда становится лучше только из-за одного письма. Я почти рассмеялась, но сдержалась, позволив себе лишь лёгкий выдох. — Если мир и станет лучше от моего письма, — сказала я, — это будет уже третье чудо за один год. Но я подумаю. Этого оказалось достаточно. Сабрина отпустила мою руку, возвращаясь к брату. Амар обернулся, поймал мой взгляд и коротко кивнул. — До встречи, мисс Сентфор, — произнёс он. — Надеюсь, не в последний раз. — В нашем мире, мистер Шафик, — ответила я, — не стоит говорить «последний». Я улыбнулась Шафику в последний раз, и они с Сабриной повернули в сторону лавок. Валериус бросил окурок в сторону мостовой, ленивым взмахом палочки превратил его в пепел и чуть подался вперёд, обозначая, что наш спектакль на сегодня окончен. Я взглянула на него и уже открыла рот, чтобы сказать что-то едкое, когда запястье вспыхнуло такой болью, что у меня на секунду потемнело в глазах.