Глава XLII «Необыкновенное рядом» (Софи Сентвен/Том Реддл)

Паб в Каппадокии, Турция

31 декабря 1954 года

От лица Софи Сентвен

Мы собрались вернуться в Каппадокию через десять минут после того, как ушли в переулок с торговой улицы. Пришлось без подробностей происходящего уговаривать Валериуса, почему мне смерть, как нужно вернуться к Реддлу. Обет не давал ничего объяснять, пришлось умолять. Этот момент был похож на то, что мы пережили в той вонючей аптеке в Гизе, но на этот раз, меня мучала не жажда, меня буквально разрывало изнутри. Метка жгла, змея будто шевелилась и шипела. Боль была такой, что хотелось содрать с запястья кожу до мяса, лишь бы это прекратилось. Мир дёрнулся, и через мгновение нас выкинуло на задний двор паба. Я согнулась, упёрлась ладонями в колени, пытаясь просто вдохнуть и не заорать, когда Валериус схватил меня под локоть и потащил к двери. Лицо обдал жар, дым и запах алкоголя. Был обед 31 декабря, и казалось, что здесь собрались вообще все маги этого проклятого города. — Валериус, найди его. Я сейчас свихнусь, — прошипела я ему в ухо, вцепившись в его локоть правой рукой, что не горела огнём. Он был явно взвинчен и раздражён, посмотрел на меня коротко, кивнул и рванул наверх по лестнице. Я отошла в сторону и упёрлась спиной в дверной косяк, стараясь хотя бы стоять. Что за чёрт вообще происходит? Какого дьявола он меня зовёт, если сам отправил из своей жизни? Я злилась, но боль перекрывала всё остальное. Когда он ставил метку, было больно. Когда она заживала, тоже. Но сейчас, при первой же его попытке связи, казалось, что мне режут руку до самой плечевой кости. Дышать было больно. Дверь за спиной начала открываться, и я инстинктивно шагнула вперёд в зал, чтобы не завалиться назад. И в следующую секунду увидела его. Тома Марволо Реддла. Моего Тома Реддла. Он лежал на какой-то девице, прижав её к столу, согнув в талии. На миг я решила, что это галлюцинация на фоне боли. Я моргнула, сделала шаг ближе и уже разобрала детали. Он чуть поднялся, словно отталкиваясь от её тела, что-то сказал, а девица в следующий же момент оказалась у него под рукой, обняла за талию и стала под его плечо так, чтобы он мог на неё опереться. Я моргнула ещё раз. Что, простите? Через пару секунд я уже шла к ним, совершенно готовая выяснить, какого дьявола тут происходит. Первая мысль была, что он так развлекается. Вторая, что мстит, хватаясь за первую попавшуюся турчанку. Обе сгорели моментально, когда рядом со мной материализовался Валериус и произнёс таким голосом, который я ещё не слышала никогда: — Он, кажется, пьян. На секунду мне показалось, что сейчас у меня лопнут глаза, а вместе с ними и реальность. Пьяный Реддл — это сочетание, которое может существовать только в чужих устах и только из чистого шока. Я шагнула ещё ближе, прорезая гул голосов, и только теперь по-настоящему увидела его. Он не держался на ногах. Совсем. Второе ударило чуть позже. Его глаза. Они не были мутными, как у обычных пьяниц, которых я повидала сотнями, наоборот, зрачки были расширены до почти чёрного, а вокруг был тонкий ободок радужки. Кожа белее обычного, даже для него. У виска пульсировала вена. И ещё, вокруг него дрожал воздух. Магия вела себя, как перегретый чайник. Я перевела взгляд на девицу, которая держала его под руку. Турчанка, лет двадцать с небольшим, симпатичная, аккуратное лицо, волосы собраны, но в глазах чистый ужас. — Он упал, — выдавила она на ломаном английском, поймав мой взгляд, и только сильнее сжала пальцы у него на талии. — Ему стало плохо. Он… Она не успела договорить. Том попытался выпрямиться сам, без её помощи, и его качнуло так, что они вдвоём вцепились в край ближайшего стола. Я успела перехватить его за локоть, и в ту же секунду метка на руке взорвалась новой волной боли от резкого движения. — Отойди, — сказала я девице так, что она отступила сразу, даже не споря. Валериус уже был с другой стороны, перехватил его под плечо, разворачивая так, чтобы мы вдвоём приняли весь вес, пока он окончательно не сложился пополам. Том пытался сохранить хоть подобие осанки, держал подбородок, но ноги его не слушались, колени явно готовились сдаться. — Клади его на диван, — выдохнула я, кивнув в сторону свободного места у стены. Бармен, турок с дурацкими бровями, уже мчался к нам, тараторя по-турецки. Я выцепила из потока слов только şifacı (целитель) и мы с Валериусом одновременно рявкнули: — Нет! Бармен отошёл от нас, и он явно что-то замышлял, учитывая, что болтал себе под нос проклятия и злился. Но нам сейчас меньше всего нужен был местный целитель, который полезет руками и магией туда, где и так всё на грани. Мы вдвоём уложили эти шесть и четыре футов голой, взбесившейся магии на диван, и я опустилась рядом, едва сдерживаясь, чтобы не скрючиться от собственной боли. Я взяла его лицо ладонями, развернула к себе. Наши взгляды встретились. Он узнал меня и в ту же секунду метка перестала жечь. Просто выключилась, как будто её никогда не было, как будто все эти минуты боли мне привиделись. Том даже не успел моргнуть, глаза остались открытыми, он тяжело выдохнул и буквально рухнул вперёд, всем корпусом, уткнувшись мне лицом в плечо. Я инстинктивно обняла его за спину. Валериус стоял рядом, и я отчётливо видела собственный ужас, отражённый в его глазах. — Это что угодно, но не алкоголь, — выдавила я, пытаясь удержать дыхание ровным. — Маковое молоко? — тихо спросил он. — Надо уйти на второй этаж, этот чёрт так просто не оставит нас здесь. Все пялится, — сказала я и краем глаза заметила, что бармен, снова двинулся в нашу сторону. Мерлинова борода, ну никак его не отпустит. — Сможешь донести его? — добавила я уже жёстче, глядя только на Валериуса. Он коротко кивнул, взял Реддла за плечи, и тот буквально откинулся в его руки. Глаза при этом остались открытыми, он уже не смотрел на меня, а куда-то мимо нас, не моргая. Это был мак. Он был под кафом, слишком знакомая картина, чтобы я могла себе соврать. Мерлинова борода. С каждой секундой он всё дальше уходит в забытие. Валериус поднял его и закинул его руку себе на плечо. К счастью, этот маг был достаточно крупным, шире и тяжелее Тома, и смог взять на себя основную массу. Бармен остановился рядом, не решаясь подходить вплотную. — Он спуститься таким, — проговорил тот на ломаном английском. — Я предложил отрезвляющий зелье, но он разозлился, отказаться и заказал еда. Я вызову целителя и полицию, если надо. Я посмотрела на Тома внимательнее. Он был бледен, как мел, и странно худ не так, как когда я видела его утром. Что-то внутри сжалось в знакомый тугой узел. — Всё в порядке, сэр. Мы поможем ему в комнате, у меня есть зелья, — произнесла я максимально ровно, обращаясь к бармену. — Если он умереть здесь, я иметь проблемы, — сказал тот, и мы с Валериусом обменялись быстрым взглядом. По коже побежали мурашки. — Что вы, умрёт? Нет, нет, — я сама услышала, как скрипит мой голос. — Всё в норме, я уже знаю, что делать! Не беспокойтесь, мы поможем ему! Мы поможем — прекрасная формулировка, учитывая, что я совершенно не была уверена, чем именно. И что будет, если он действительно умрёт. Я поднялась с дивана, перехватила его руку с другой стороны, и мы двинулись к лестнице. Реддл едва переставлял ноги, с каждой секундой становясь всё тяжелее, будто разбираясь на части прямо у нас в руках. — Ты знаешь, что делать? Такое уже было? — спросил Валериус, не выдержав. — Валериус, помолчи. Все разговоры в комнате, за закрытой дверью, — прошипела я, глядя на него через плечо Тома. И в этот момент я увидела, как губы Реддла едва заметно дрогнули. Он улыбнулся. Сукин сын. Полуразобранный, едва соображает, а всё равно что-то улавливает, даже сейчас. Мы с помощью святой Изольды, которой я мысленно молилась, чтобы Валериус не уронил его на лестнице, дотащили Реддла до второго этажа. Я первой добралась до двери в наш номер и дёрнула за ручку. Ноль реакции, замок даже не звякнул, словно двери здесь были чистой декорацией. Я подёргала ещё раз, уже злее, потом повернулась через плечо к Валериусу. — Гостей он, мягко говоря, не ждал, — процедила я. — Попробуй Диссендиум, — предложил Валериус. Голос у него был чуть сорванный и неудивительно, он в одиночку держал на себе Реддла. Я чуть не фыркнула. Все двери Том всегда закрывал без слов, не заклинаниями для первокурсников. Маловероятно, что всё решится одним учебным шёпотом. — Ага. Давай лучше просто попросим открыться, — буркнула я себе под нос. Сначала была нужна тишина. Мне нужно было убрать лишний звук, пока я не начала ковырять его защиту в коридоре, полном магов, которые только и ждут, где бы устроить скандал. Я подняла руку, нащупывая пальцами привычную траекторию. — Силенцио, — проговорила я, вычерчивая в воздухе руну. Мгновение и нас накрыла тишина, как стеклянный колпак. Шум паба внизу, скрип пола, далёкие голоса отрезало так резко, будто выдернули вилку из розетки. Остались только наше сбивчивое дыхание и мягкое шуршание ткани рубашки, когда Валериус перехватывал Тома удобнее. — Теперь по-нормальному, — выдохнула я. Я упёрлась ладонью в дерево двери, представила пористую, хрупкую породу, и резко повела рукой по дуге. — Дефодио, — чётко выговорила я, почти выцарапывая руну в воздухе. Дерево ответило сразу. В месте, куда пришёлся удар, доски будто бы выщербило изнутри, и в полотне двери открылась неровная, но вполне пригодная дыра, с щепками по краям. Шум по-прежнему оставался внутри нашего маленького пузыря. Я обернулась и увидела, что Валериус смотрел на меня расширенными, почти круглым глазами. Над его ухом тяжело дышал Реддл, всё ещё вися у него на плече, с неподвижным, почти стеклянным взглядом, который меня пугал сильнее любых криков. — Прошу, мадам, — сказала я себе, как за кулисами, и первой пролезла в образовавшуюся щель, цепляясь плечом за торчащие щепки. Я повернула щеколду уже изнутри и распахнула дверь, впуская их обоих в комнату. Валериус аккуратно втолкнул Тома внутрь, и я подтянула его за предплечье. Реддл пошатнулся, попытался сделать шаг сам, но ноги снова повело. Мы практически дотащили его до кресла и посадили в него. Он сидел, слегка покачиваясь, глаза всё ещё открыты, будто в него встроили невидимую распорку. В зрачках по-прежнему ни намёка на фокусировку, только тёмное, вязкое где-то там, далеко от нас. — Запри, — коротко бросила я Валериусу, кивнув на дверь. Тот молча провёл палочкой по изуродованной двери, чиня её и устанавливая защитные чары. Я тем временем положила ладони Томy на лицо, под большим пальцем почувствовала бешеный пульс у виска. Я на секунду застыла, глядя на него, а потом сорвалась с места к его сумке. Пальцы дрожали так, что обычный замок казался головоломкой. Я распахнула сумку, стала лихорадочно перебирать флаконы. Контрацептивные и крововосполняющие зелья, универсальный порошок беозара, травы от сердечных спазмов, успокаивающие лосьоны… Маковое молоко. Это был мак, в этом я уже не сомневалась ни на секунду, увидев два пустых флакона в сумке. Вопрос только, какого дьявола он вообще к нему притронулся. Нашарив два нужных флакона с противоядием от стандартных ядов, я вернулась к креслу. Одну склянку я засунула в карман брюк и посмотрела, как Том сидел, бессмысленно уставившись куда-то в пространство, Валериус уже сидел на корточках рядом, одной рукой упирался в подлокотник, другой придерживал его за предплечье. Увидев меня, Валериус резко поднял глаза. — Ты уверена, что это мак? — спросил он тихо, хрипловато. — А ты? — отрезала я. — У меня версия одна. Это не алкоголь, от него не пахнет. Он под кайфом, дозу залил не детскую. И, судя по тому, что нёс бармен, совсем недавно. Я встала прямо перед Томом, раздвинув его колени так, чтобы подойти ближе. Он поддался, как тряпичная кукла. Редко заморгал. — Том, я сейчас помогу, — сказала я максимально ровным голосом, хотя внутри всё трясло. — Я дам зелье, и тебе станет легче. В следующий миг он дёрнулся с неожиданной резкостью. Его ладони легли мне на ягодицы, крепко, без промаха, и он резко потянул меня к себе, как будто собирался усадить прямо на колени. Я вспыхнула не столько от прикосновения, сколько от факта, что это происходит при Валериусе. Вряд ли такой жест когда-либо предназначался для чужих глаз. И всё же тело отреагировало предательски, где-то под рёбрами поднялось горячее волнение, неприятно знакомое и совсем неуместное после всего, что он успел мне наговорить за последние часы. Я перехватила свободной рукой его затылок, держа флакон между пальцев другой. — Нужно выпить, — проговорила я, глядя ему прямо в лицо. — И выйти из этого состояния. Он продолжал смотреть вперёд, словно я была шумом на заднем плане. Дышал слишком глубоко и слишком медленно. И только когда я уже почти открыла флакон поднося его ближе к его губам, глаза Тома резко сместились. Взгляд сфокусировался на мне, как будто кто-то дёрнул за невидимую нитку. Теперь он смотрел прямо, пронзая насквозь, и в этом была не пустота, а осознанность. — Это всё ты, — медленно произнёс он, почти выдыхаю каждое слово. — Ты виновата во всём. Твоя вина. Слова легли на меня липкой плёнкой, но времени спорить не было. — Открой рот, — коротко сказала я, беря его за подбородок, пытаясь заставить приподнять голову. — Сейчас будет легче. Я едва успела сделать движение вверх, как его пальцы вцепились в меня сильнее. Он просто вдавил меня в себя так, что у меня подкосились ноги. Я не удержалась, пол ушёл из-под стоп. Кресло жалобно взвыло, не выдержало веса и с треском опрокинулось. Я рухнула на него грудью, ударилась виском о его челюсть, воздух вылетел из лёгких рывком. Ноги остались выше, нелепо торчали с перевёрнутого сиденья. Том даже на секунду не разжал пальцев. Где-то над нами раздалось чуть охрипшее: — Салазар… — выдохнул Валериус. Я краем глаза увидела его, он стоял над нами с вытянутыми в нашу сторону руками, как идиот. Кровь стучала в моей голове, тело болело, но подо мной Том ощущался слишком живым и слишком тяжёлым. Я уткнулась ему в ключицу, чувствуя, как под кожей колотится сердце, сбивчиво, не по ритму. Вторая рука всё ещё удерживала флакон с противоядием, хвала Мерлину. — Это не тот случай, чтобы демострировать привязанность, мой лорд, — прошипела я ему в шею, пытаясь вывернуться. Он не ответил, только чуть сжал пальцы, будто не слышал слов, но реагировал на сам звук моего голоса. — Подними меня, а затем кресло, — бросила я Валериусу, не поднимая головы. — Если он начнёт захлебываться рвотой, нам уже точно понадобится целитель, а не моё зелье. Валериус резко нагнулся, подхватывая меня под локоть, пытаясь оттащить, но Реддл переместил руки с моей задницы на спину, вжимая меня в себя так, будто собирался встроить в собственную грудную клетку. Я отчётливо почувствовала, как он вдохнул глубже, уткнувшись лицом в мои волосы, и услышала тихий стон. Для постороннего уха это был тихий звук, но в комнате, где были только мы трое, он прозвучал почти неприлично громко. Валериус на долю секунды притормозил. Я попыталась повернуть голову к нему, но плечо упёрлось в плечо Тома, дыхание перехватило, ребра протестующе скрипнули. — Используй палочку, чёртов имбецил, — прошипела я, хватая ртом воздух. — Я сейчас задохнусь, а он умрёт подо мной. В голове вспыхнуло воспоминание о Стамбуле почти годичной давности, в котором была ворона на кладбище, холодный туман, его голос, сказавший, что я виновата. В чём именно? В том, что ушла? В том, что вернулась? Я уловила движение воздуха и почувствовала, как Валериус медленно поднимает нас обоих вверх Левиосой. Мир качнулся, кресло под нами встало на ножки и я соскользнула с Тома, оказываясь уже не на нём, а между его коленями, стоя на собственных коленях на полу, упираясь руками в его бёдра. Его тяжёлые и горячие ладони тут же легли мне на плечи. — Ты не имела права так поступать, — прошипел он, глядя на меня. — Ты моя. Моя магия, мой инструмент, моя жена. Вот и всё, занавес. Теперь Валериус Мальсибер знает точно, что мы женаты и какие разговоры он себе позволяет. Прекрасно. Можно считать, что ещё одна линия легенды провисла у него в голове с жирным подчёркиванием. Но я даже не попыталась посмотреть в его сторону. Всё, что имело значение сейчас, это мой Том и то, в каком он состоянии. — Том, выпей, пожалуйста, — сказала я. — Я пил, — медленно, отрывисто проговорил он. — И не помогло. Я горел. Всё горело. От этих слов меня пробрало по спине, словно по позвоночнику пустили ток. Я выдохнула через зубы, стараясь не дать панике прорваться наружу. — Валериус, держи его со спины. Надо влить, — скомандовала я, не оборачиваясь. — Сейчас он сам не сделает ни глотка. — Я всё ещё не уверен… — начал он, и в голосе прозвучало колебание, которого я не могла себе позволить. Я резко повернула голову, чувствуя, как пальцы Тома сжимают меня, но всё равно поймала взгляд Мальсибера. — Я знаю, что делаю, сукин ты сын, — сказала я жёстко. Верилось в это мне, конечно, с трудом. Было слишком страшно. — Я сказала, делай! Или проваливай к чёртовой матери. Он дёрнулся, как от пощёчины, и в глазах мелькнуло что-то очень похожее на уважение, нехотя, сквозь раздражение. Том в этот момент чуть шевельнул пальцами у меня на плече, и я физически ощутила, как в его теле поднимается волна магии. Времени спорить уже не было вообще. Валериус встал у него за спиной и дрожащими пальцами сжал Реддла за плечи. Я втянула воздух, пытаясь собрать остатки самообладания, и снова дёрнулась из его хватки. Бесполезно. Пальцы впились в плечи, как железные скобы, я стояла между его коленей, как привязанная. — Том, дай мне влить тебе в рот, — проговорила я медленно, по слогам, будто разговаривала с упрямым ребёнком. — Это противоядие от стандартных ядов. Я не наврежу. — Не уходи, — прошипел он, не слушая слов, только звук моего голоса. — Никогда больше не уходи. Поклянись, что не уйдешь. Голос был низкий, хриплый, почти нормальный по тембру, если не слушать содержание. С каждой его фразой в груди всё больше хотелось завыть, но времени на истерики не было. Я увидела, как пальцы Валериуса на его плечах сжались сильнее, побелели костяшки. Он стоял за ним, почти прижимаясь. — Ты поможешь? — прошипела я, не отводя взгляда от Тома. — Что делать? — выдавил Мальсибер, словно я была командиром. — Зафиксируй голову. Подбородок нужно поднять чуть вверх. Если он захлебнётся, я тебя убью. Глаза Тома чуть дёрнулись, будто слово убью всё ещё доходило до него лучше, чем любое помогу. Валериус подхватил его под челюсть, большим пальцем упёрся в скулу, второй рукой прижал затылок к своей груди. Для стороннего зрителя это, наверное, выглядело как жест поддержки. Для меня, как отчаянная попытка удержать крышку над кипящей кастрюлей. Я перекатила флакон между пальцами и попыталась освободить хотя бы одно плечо, но Том сжал меня ещё сильнее. — Расслабься уже, Том, — прошептала я, — и смотри на меня. На меня, а не туда, где ты горишь. Я не уйду. Не сейчас. Его взгляд, как ни странно, послушался. Медленно, словно через густую воду, глаза сфокусировались на моём лице. Я подняла флакон, дотронулась до его губ стеклом. — Открой рот, — попросила уже тише. — Ты либо доверяешь мне сейчас, либо мы оба зря прожили эти годы. Он молчал, но челюсть дрогнула. Валериус чуть подтолкнул его подбородок вверх, уголки губ разошлись, и на секунду показалось, что всё пройдёт легко. Разумеется, нет. В тот момент, когда я поднесла флакон ближе, Том неожиданно дёрнул руками, одной ладонью впившись мне в поясницу, второй сжав лопатку, и резко потянул на себя. Я въехала лбом в его грудную клетку. Стекло звякнуло о зубы, я машинально отдёрнула флакон, чтобы не разбить, чуть не выронив его. — Держи его крепче! — рявкнула я на Валериуса. — Это не ухаживания, это клиника! — Я держу! — так же зло прошипел он, вжимая Тома себе в грудь. Руки Реддла не отпускали. Он словно цеплялся за меня как за единственную точку реальности. Я снова подняла флакон. — Хочешь, чтобы я осталась твоей? — спросила я, сжав его бедро. — Тогда выпей, Салазар тебя возьми! Иначе ты станешь мёртвым телом! На слове «мёртвым» его ресницы дрогнули. Где-то в глубине этой угашенной голове всё ещё сидел он, тот, кто никогда не терпел собственного бессилия. Я не стала ждать второй попытки саботажа. Вложила горлышко флакона в уголок его рта и подняла зелье выше, заставляя зелье вылиться в рот. Половина пролилась ему на подбородок и на рубашку, но вторую половину он всё-таки проглотил по чистому инстинкту. Глотательный рефлекс никто маком не отменял. Он закашлялся, грудь дёрнулась, изо рта вырвался сиплый звук, почти рык. Я отдёрнула флакон, выкинула его куда-то на пол и ладонью провела по его горлу, как это делал когда-то Нотт, проверяя, дошло ли зелье до желудка. — Ещё, — выдохнула я. — Этого мало. Освободившей рукой я нащупала второй флакон в кармане. Нотт когда-то говорил, что чаще всего ошибка не во времени, а в дозе. Слишком мало и организм останется в дурмане, слишком много и уже неважно. Я поднесла второй флакон. На этот раз Валериус перехватил его рукой. — Дай, — сказал он. — Если он сорвётся, тебя он точно не отпустит. Мне этого, если честно, меньше всего хотелось. Отдавать контроль другому мужчине, но разум был на стороне Мальсибера. Я кивнула и чуть отпрянула, насколько Том мне позволил, всё ещё держась пальцами за его бёдра. Валериус встал сбоку, одной рукой всё ещё удерживая голову Реддла, второй аккуратно поднёс флакон к губам. — Том, — сказал он жёстким голосом. — Выпей. Это приказ. На секунду мне показалось, что ничего не произойдёт. Но в следующую долю мгновения упрямство Тома сработало не так, как обычно. Он чуть дернул шеей, подался вперёд, буквально сам насадился ртом на горлышко флакона, глотнул коротко и резко. — Достаточно, — прошептала я. — Хватит. Валериус тут же отдёрнул стекло. Капли жидкости скатились по подбородку, я машинально вытерла их пальцем и слизнула языком, даже не думая. По небу сразу пошёл знакомый металлический привкус. Зелье было качественным. Первые секунды ничего не менялось. Том всё так же тяжело дышал, грудь поднималась и опускалась как меха кузнеца, пот выступил на лбу, волосы прилипли к вискам. — Если через пару минут его не вывернет, — пробормотала я, — значит, я ошиблась. — Успокаиваешь ты отлично, — буркнул Валериус. Я на это не ответила, только смотрела на Тома. На то, как чуть дрогнули его веки, как мышцы на шее свело судорогой, как пальцы на моей спине наконец-то ослабили хватку, превращаясь из железа в кость и кожу. — Дыши, — сказала я тихо, наклоняясь ближе. — Просто дыши, слышишь? Не геройствуй, не сопротивляйся, дай зелью вытащить то, что ты туда залил. Он чуть дернул губами, что-то беззвучно шевельнул. Я уловила только одно слово. Ненавижу. — Взаимно, — так же шёпотом ответила я. — Особенно в такие моменты. Он резко оттолкнул меня сорвался вперёд, повис на подлокотниках кресла, и в следующую секунду его вырвало чем-то серым. Звук был такой, что у любого нормального человека желудок бы свернулся в узел, но у меня внутри всё сжалось от ледяного осознания, что зелье сработало. Валериус резко дёрнулся от Реддла, как от удара. Я увидела, как он отвернулся, хватаясь ладонью за рот, через миг из него вырвался булькающий звук подступающей рвоты, как у кота в три часа ночи. — Мерлинова борода… — прохрипела я, поднимаясь на ноги. — Мальсибер, перенеси его на кровать и проваливай вниз. Сама себе удивилась, насколько ровно это прозвучало. Тома скрутило второй раз, но теперь там была уже одна жёлчь. Валериус снова издал жалобный звук, как будто рвота Тома прокатилась по нему эхом. На миг мне почти захотелось расхохотаться. — Давай уже, — бросила я и махом вычистила пол под ногами Тома чистящими чарами, пока запах не заполнил всю комнату. Валериус наконец отлип от стены и повернулся. Цвет лица у него был чудовищно зеленоватый, как у сырой речной рыбы. Я не выдержала и расхохоталась в голос. Смех сам прорезал напряжение. — Запишу это в дневник, — выдохнула я, очищая пол чистящим заклинанием ещё раз. — Великий мистер Мальсибер, побеждённый видом рвоты. Он фыркнул, но отвечать не стал. Молча подошёл к креслу, подхватил Тома за плечи. Реддл был как выжатая тряпка, голова свесилась, руки безвольно соскользнули с подлокотников, веки дрожали, но он не пытался ни сопротивляться, ни помогать. — Тащи его на кровать, осторожно, — сказала я уже тише. — Если он приложится головой о стену, я с тебя сниму кожу и сдам Нотту на опыты. Он волоком дотащил его до постели. Матрас прогнулся под его весом, Том осел на бок, потом автоматически перевернулся на спину, как будто даже в таком состоянии помнил, как удобнее дышать. Я одним движением стащила с него ботинки, кивнула в сторону двери: — Иди вниз и следи, чтобы никто сюда не совался. Валериус кивнул, и вышел из комнаты. Я наклонилась над Томом, провела ладонью над его грудью, прислушиваясь к дыханию и к тому, как откликается магия. — Давай, Реддл, — прошептала я, глядя на его бледное лицо. — Раз уж позвал, то вылезай до конца. Не смей оставлять меня одну.

***

Я вырубилась прямо в кресле, как есть, с поджатыми ногами и головой, свалившейся на спинку. А проснулась от резкого, мерзкого звука, от которого желудок ушёл в пятки. Он снова блевал. Я рывком открыла глаза и увидела, как Том, полусогнувшись над краем кровати, нависал над полом, сжимая пальцами простыню. Из него выходила уже не то только желчь, но и остатки зелья, в виде вонючей, отработанной слизи. Я вскочила, подлетела к нему и сбросила тяжёлый чёрный хвост назад, чтобы он не свисал прямо в поток рвоты. Он наконец откашлялся, втянул воздух, тяжело перевалился на спину, и замер, раскрыв глаза. На меня смотрели нормальные серые зрачки, без этой чёрной прорвы и без бешеного расширения. Просто очень уставший Том Реддл, до предела вымотанный и до белизны выжженный. — О святая Изольда… Мерлин всемогущий и праведный Слизерин, Реддл… — выдохнула я, только сейчас по-настоящему понимая, что мы его вытянули. Что он здесь, а не валяется холодный в какой-нибудь подворотне Каппадокии. Он резко прищурился, как от ударившего в глаза света. — Тише, — прохрипел. Голос был сорванный, низкий, но уже внятный. Я мгновенно замолчала, словно по команде и снова прошлась чистящими чарами по полу. В этот раз там было немного, лужица, пара брызг, уже не страшно. Честно говоря, после сегодняшнего я могла убирать рвоту хоть с потолка, не моргнув. — Я даже не знаю, что тебе сказать, — произнесла я, чуть отступив, чтобы не висеть над ним. — Я впервые вижу тебя в таком состоянии. Он промолчал. Взгляд ушёл куда-то в сторону потолка, дыхание выровнялось, но челюсть оставалась сжатой, как будто он держал себя в узде уже не магией, а одной только привычкой к контролю. — Выпей воды, — сказала я уже мягче, взяла стакан, который наполнила ещё часов пять назад, когда мы сюда ввалились, и поднесла к его губам. Он отвернул голову, не понимая мою заботу. — Открой окно, — глухо произнёс он. Всё понятно, он пришёл в себя и чёрта с два примет помощь, хотя он и угашенный боролся со мной. Я развернулась, отодвинула задвижку, приоткрыла створку и поставила стакан на стол к графину. В лицо ударил холодный вечерний воздух, донёсся приглушённый шум паба, кто-то внизу уже орал поздравления с Новым годом. Я на мгновение прикрыла глаза, вдохнула, вернулась к кровати и, уперев руки в талию, посмотрела на него сверху вниз. — Ты расскажешь, что произошло? — спросила я, не смягчая вопрос. Он выдохнул медленно, почти раздражённо, как человек, которого вытянули с того света, а теперь ещё требуют отчёта. — Почему ты вернулась? — спросил он. — Приказа не было. Я моргнула, чувствуя, как внутри поднимается волна злости. — Приказа не было!? — переспросила я. Он снова сморщился, закрывая глаза от звука моего голоса. — Ты можешь говорить тише? — почти спокойно спросил он, но это спокойствие было из другой серии. — А ты можешь объяснить, какого чёрта ты принял мак и призвал меня? Моя метка горела так, что меня чуть не вывернуло следом за тобой. Он сжал пальцы на простыне, костяшки побелели. Взгляд поднялся на меня, уже более ясный, но упрямый, как всегда, когда его прижимали к стенке. В комнате пахло холодным воздухом, рвотой, зельем и им. И если бы не резь в руке, которая всё ещё помнила обуглившуюся метку, я бы решила, что это мне приснилось. — Я не звал тебя, — произнёс он. — Это ты звала. Звала и звала, как только ушла. Я в ту же секунду вскочила на постель, встала на колени рядом с ним и рывком закатала рукав, подставляя предплечье ему прямо в лицо. Том перевёл взгляд на змею, приподнял бровь. — Что? — спросил он. У меня от возмущения расширились глаза. — Что? — переспросила я. — Она, блять, обуглена, вот что! Я вновь сорвалась на крик. В следующий момент он поднял руку и сжал мои пальцы у запястья. Я дёрнулась всем телом, ожидая, что сейчас от прямого контакта с его кожей боль накроет так, что меня вырубит. Я уже начала отдёргивать руку, заранее сжимаясь. — У меня раскалывается голова, — прошипел он, наконец-то глядя мне в лицо. — Если ты не перестанешь орать, я выкину тебя в окно. И резко толкнул. Я отлетела назад и шлёпнулась спиной на постель, потеряв опору и дар речи одновременно. Я была в шоке. Сказать, что я была зла, — это сознательно приуменьшить. Я подняла руку, уставилась на неё… и выдохнула. Метка, змея, была на месте. Но не было ни малейшего намёка на то, что пару часов назад эта рука почти сгорела изнутри, как от чистого огня. Кожа целая. Ни трещин, ни ожога. Я подняла брови. — Что за… — выдохнула я, не понимая. Том приподнялся на локтях и сел. — Я спрошу ещё раз, — проговорил он медленно. — Зачем ты вернулась? Я села обратно на колени, опираясь ладонями о матрас. — Потому что! — сорвалась я, повышая голос. Он поднял ладонь. короткий жест, как щелчок по носу. Я резко выдохнула. — Хорошо, — уже почти шёпотом проговорила я. — Потому что, Мерлин тебя подери, эта чёртова метка горела. Мы пришли сюда почти сразу. А нашли тебя внизу, на какой-то девице, в состоянии овоща. — Ты ошибаешься и лжёшь, — спокойно сказал он. — Я не звал тебя. И… неужели Валериус тоже здесь? — Ты думаешь, я тебя сюда сама заволокла? — процедила я. — Ты весишь как взрослый бык. Разумеется, Валериус здесь. Сидит внизу, ждёт, пока я позову. Неужели ты не помнишь? Голос снова сорвался, стал слишком громким. Он поморщился, как от удара по виску, и выдохнул, снова опускаясь на подушку. — Я помню, как спускался вниз, в бар, — сказал он глухо. — Чтобы поесть. И я всё контролировал. — Контролировал? — я едва не рассмеялась. — Мы вернулись сразу после того, как у меня прожгло руку. И увидели, как ты придавил какую-то девицу к столу. Потом ты кое-как поднялся наверх на Мальсибере. И самое главное: ты, чёрт бы тебя подрал, сопротивлялся так, будто мы собирались тебя топить. Обвинял меня. Сказал при Валериусе, что я твоя жена. А потом, когда мы всё же смогли влить в тебя противоядие, ты блевал дальше, чем видел. Вот что ты контролировал, Реддл, — выпалила я, глядя на его профиль, пока он снова уставился в потолок. — Так что, если ты собираешься выгнать меня обратно в Англию, дай хотя бы убедиться, что ты действительно хоть что-то контролируешь. Например, свои ноги. Или руки, которыми ты меня хватал, как девицу в подворотне, на глазах у тех, кого, по твоим же словам, не должно волновать, что я твоя жена. Или хотя бы свой язык, которым ты… — Я принял мак, чтобы загасить твой зов, — перебил он резко. Слова легли, как пощёчина. Я замолчала. Он повернул голову, впился в меня взглядом. — Не ты пришла по моему призыву, — отчётливо произнёс он. — Это я сопротивлялся твоему, Сентвен. Я не звал тебя. Зато ты — да. И сейчас ты врёшь. Потому что я прекрасно знаю, почему ты явилась. Решила поиграть? Сказала, что уходишь, значит, уходишь. Я не мальчик, которого можно пугать такими вещами. Ты, не дождавшись, что я приду на твой зов, решила заявиться сюда сама. А сейчас строишь из себя героиню. Я прекрасно знаю, сколько я выпил и что со мной было. Никого я не звал, — закончил он. У меня брови поползли вверх сами по себе. Ахуеть. Я резко сорвалась с кровати, босыми ступнями хлопнула по полу и подошла к нему так близко, что всерьёз задумалась, не придушить ли его подушкой прямо сейчас. — Я тоже тебя не звала, — сказала я, глядя ему в лицо. — Я была занята, понял? Не только ты развлекался с местными. Я встретила красивого араба, как только мы оказались в Стамбуле, едва ты от меня отвязался. Он чуть повернул голову, посмотрел на меня сбоку. — Имя, — медленно произнёс он. Я фыркнула. — Что, внесёшь в список врагов? — Назови имя, — он почти не повысил голос, но воздух между нами стал тяжелее. — Амар Шафик, — отчеканила я, сплетая руки на груди. — Очень ему понравилась. Просил писать ему письма. — Спустись и позови Валериуса, — сказал он ровно, как приказ. Я подняла брови. — Серьёзно? — спросила я. — Ты недавно говорил, что я твоя магия, твоя жена, требовал, чтобы я поклялась, что не уйду. Хватал меня за задницу так, будто мы одни, а не при нём. Ты уверен, что хочешь звать Мальсибера сейчас, когда мы ещё вообще ничего не выяснили? Он на секунду прикрыл глаза, как будто собирал по кускам остатки терпения, а когда открыл, в голосе уже появился знакомый металлический цвет. — Сентвен, — произнёс он так, будто ставил меня в исходную позицию на тренировке, — Мальсибер сейчас сидит внизу вместо того, чтобы быть дома с женой и родителями. Он уже знает, что ты моя жена, можешь не переживать, этот пункт ты подстроила безупречно. Теперь мне нужно услышать факты, а не твою версию, переписанную так, как тебе удобно. И второе. Он сделал небольшую паузу, позволяя словам сесть. — Если ты действительно встретила в Стамбуле Шафика и он действительно просил тебя писать ему письма, я хочу услышать всё подробно. И где в это время был Мальсибер. Это называется контроль риска. У меня по спине прошёл холодок. — Контроль риска, — повторила я. — Как мило. То есть ты не ревнуешь, ты просто ставишь галочки в своём учётном журнале угроз. — Ревность — это плохо дозированная собственность, — устало отозвался он. — У меня с дозировкой всё в порядке. Поэтому сейчас ты спускаешься вниз, зовёшь Мальсибера и возвращаешься. Быстро. Пока я ещё могу разговаривать. Я какое-то время просто смотрела на него. Бледное лицо, на пальцы, сминавшие простыню так, словно он только что дрался с ней до смерти. Желание швырнуть ему в голову чем-нибудь тяжёлым никуда не делось, но поверх него поднималось другое, неприятно трезвое ощущение, если я сейчас продолжу спорить, он просто отключится посреди фразы. — Ладно, — выдохнула я наконец. — Но, на всякий случай, зафиксируй, я не врала ни секунды. Держи в голове мою версию, когда Валериус подтвердит всё. — Мы до неё ещё дойдём, — тихо сказал он. — Со свидетелем. Я фыркнула, развернулась на пятках и пошла к двери. Запястье отозвалось тупой памятью боли, я машинально провела по нему пальцами. Кожа была абсолютно целой. Это бесило даже сильнее, чем его голос.

***

Лестница под ногами скрипела. Внизу гудел паб, кто-то уже орал тосты за Новый год, на столах стояли недопитые кружки. Валериус сидел на том самом диване, с которого мы поднимали Реддла. В руке у него был стакан с чем-то янтарным. Судя по хаосу вокруг, до полуночи оставалось совсем немного. Он поднял на меня глаза. Выглядел так, будто его пару раз прокатили в той же мясорубке, что и Реддла. Вероятно, он устал сильнее меня, сидя здесь. Хотя я спускалась к нему через час, после того, как поняла, что Том уснул, предложив подняться и отдохнуть в кресле. Он наотрез отказался. — Проснулся? — спросил он. — Я уже было решил, что он не проснётся до утра. — Проснулся и не верит, что было то, что было, — сказала я устало, потерев глаза. — Не верит? — уточнил он. — Чему именно? — Да всему, Мерлин его дери, — выплюнула я. — Сказал, что я вру. Я без особых церемоний выдернула у него стакан, допила остатки залпом и стукнула стеклом о стол. — Поэтому просит тебя подняться, — добавила я. — Хочет услышать твою версию. Он выдохнул, глядя куда-то поверх моей головы. — Салазар… Астория меня не простит, — проворчал он и поднялся, медленно вытягиваясь, будто каждую мышцу сводило.

***

Когда мы открыли дверь, Реддл уже сидел в кресле. Рубашка была переодета, волосы снова собраны в аккуратный хвост, но вид у него был такой, как будто его прогнали через пресс и забыли на полу. Он на секунду опустил взгляд, медленно выдохнул, словно застревая посередине вдоха, и только потом повернул голову к нам. — Валериус, заходи, — сказал он. Мальсибер вошёл, остановился напротив, но Том коротким жестом показал на край кровати. Я скривилась. Ещё несколько часов назад там было залито всем, что было у Реддла внутри. Валериус заметно помедлил, однако всё-таки сел, чуть отодвигаясь к краю, словно оставляя лишний сантиметр между собой и тем местом, где был ад. Я осталась стоять у стены, скрестив руки, чувствуя, как внутри меня всё ещё бурлит злость, вперемешку с выматывающим страхом. — Как ты? — спросил Валериус. — Было бы ещё лучше, если бы ты рассказал, что произошло, — ответил Том. Голос у него был всё ещё хриплый, но уже собранный. Валериус дёрнул щекой, явно мечтая оказаться за семейным новогодним столом, а не третьим лишним на нашем разборе полётов. — С чего начать? — осторожно спросил он. — С момента, когда вы вышли из паба, — отозвался Том. — До того, как я оказался на кровати. Валериус выдохнул, коротко кивнул и начал с самого начала: с того, как мы столкнулись с Шафиками, как Сабрина буквально прилипла ко мне с первой же минуты, как Амар слушал и смотрел, задавал вопросы о моём прошлом, а я врала, как проклятая, подгоняя детали под ту легенду, которую Том когда-то выстроил. Он упомянул, как в конце Амар проводил меня до двери, задержался, попросил писать ему и как я не оттолкнула эту просьбу. — Он явно понравился Сентвен, — сухо подытожил Валериус. — И это было взаимно. Настолько, насколько вообще может быть взаимным за одно утро. Том какое-то время молчал, смотрел на него, на меня, на нас обоих сразу. В комнате снова стало тесно. Потом он медленно кивнул. — Что было после? — спросил он, даже не зацепившись за слово «взаимно». — Софи сказала, что ей больно, что рука внезапно загорелась, — ответил Валериус. — Я ничего не видел, только татуировку. Том перевёл взгляд на меня. Я закатила глаза. Он медленно выдохнул. — Потом мы увидели тебя… э… в состоянии, — неуверенно продолжил Валериус. — Ну, в таком… — Угашенном, в конец угашенном, — подсказала я, не выдержав. — В тяжёлом, — сухо поправил меня Валериус и уже не отводил взгляда от Тома. Том облизнул уголок губ, будто возвращая себе чувство собственного тела. — Примечательно, — произнёс он. — Значит, фактическая часть у вас совпадает. Осталась интерпретация. — Осталась твоя вечная привычка называть моей интерпретацией всё, что тебе не нравится, — парировала я. Он сделал вид, что не услышал. — На сегодня достаточно, — признал он после короткой паузы. — Дальше я хочу спать, а ты выглядишь так, будто тебя прогнали через ту же мясорубку, что и меня. Валериус тихо фыркнул, но промолчал. — Спасибо за то, что не бросил меня внизу. Можешь считать, что это зачтётся тебе отдельным долгом. — Добавил Том уже почти буднично. — Прекрасно, — сухо отозвался Валериус, выпрямляясь. — София остаётся здесь? Я не удержалась, усмехнулась и посмотрела на Реддла, ожидая, как именно он сейчас сформулирует свой ответ. — Передавай Астории мои поздравления, — произнёс он, чуть приподнимая подбородок. — И жди письма. Этого было более чем достаточно, чтобы всё стало ясно без дополнительных формулировок. Когда дверь за Валериусом закрылась, я автоматически проводила его взглядом и только тогда заметила, как Том почти бесшумно смещается к кровати. Он вытянул руку, лениво подозвал к себе стакан, вода послушно скользнула ему в ладонь. Он допил остатки и поставил на тумбочку. Графин на столе был почти пуст. Значит, пока я ходила за Мальсибером, он уже успел выжать из него всё, что мог. Прекрасно. Если организм тянется к воде, значит, не всё так безнадёжно. Я выдохнула и опустилась в кресло, снова глядя на него. Было видно, что ему всё ещё плохо, кожа почти прозрачная, тени под глазами, пальцы иногда срываются на мелкую дрожь. И при этом была эта знакомая, доводящая до белого каления собранность. Он не разваливался, он держал себя, как мог. — Я принял мак, чтобы попробовать игнорировать твой зов, — спокойно сказал он, накрываясь одеялом. — У меня горело всё тело. С каждой секундой всё сильнее с того момента, как ты трансгрессировала отсюда. — Ну да, очень удобно, — устало отозвалась я. — Взял и принял. — Я принял немного, — продолжил он, не реагируя на тон. — Но не помогло. Значит, формулу придётся пересматривать. Так не пойдёт, учитывая, что такую метку получат все из моего ближайшего окружения. Если на каждый столь яркий импульс я буду заживо гореть, закончится это плохо. Даже опиоид не смог выключить голову. Я медленно подняла брови. Метка для всех из ближайшего окружения, а не только для меня. Отлично. Прямо сейчас это звучало одновременно и логично, и отвратительно. — Всё сходится, Том, кроме одной детали, — тихо сказала я. — Я не формулировала ни одной мысли, чтобы тебя позвать. — Я тоже тебя не звал, — так же ровно произнёс он. — И всё ещё уверен, что из нас двоих врёшь именно ты. И насчёт того, что не звала, и насчёт руки. Потому что в себе я уверен. А уверенность в тебе у меня подбита, и очень сильно. Он закрыл глаза, будто ставя точку. — Ну так выгони, раз я такая предательница, — прошипела я. — Я говорю тебе, что думаю, показываю то, что чувствую. Хуже может быть только то, что я ещё и твоя жена вдобавок, сидящая рядом. — Насчёт Шафика мы поговорим завтра, — спокойно сказал он, проигнорировав мой выпад, снова открывая глаза. Успех, учитывая, что было утром. — Когда моя голова хоть немного отдохнёт. И Сентвен… ты же понимаешь, что ты не нужна никому, кроме меня? Я напряглась, но он не дал вставить даже слова. — Любой мужчина, в котором ты увидишь красоту, возможность, перспективу и прочую ерунду, может и полюбит тебя, — продолжил Том, тихо, но отчётливо. — Возможно, ты даже сама убедишь себя, что любишь в ответ. Но любовь, как и любое другое чувство, проходит. Всегда. Единственное, что постоянно, — моя магия в твоём теле и эта связь между мной и тобой. Я молчала. Раздражало до дрожи то, как точно он попадает в самую суть. Но вся эта конструкция держалась на одной неудобной для него детали: я любила его, или как это вообще было принято называть. И он это прекрасно знал. Он чуть сдвинулся, освобождая край кровати, и бросил на меня короткий, требовательный взгляд. — Ложись уже, — сказал он. — Ты всё равно не уснёшь в кресле, а завтра нам обоим придётся думать. — Одна кровать на двоих, после всего этого? — спросила я, приподнимая бровь. — Ты уверен, что выдержишь такую нагрузку, мой лорд? — Если мне станет хуже, я сдвину тебя ногой, — отрезал он. Я фыркнула, но поднялась. Кресло не давало ни тепла, ни покоя, только вбивало ломоту глубже внутрь. Я забралась на свой край, натянула одеяло до плеч, оставив между нами добрых полметра и целую пропасть невысказанного. Некоторое время мы лежали молча. Снизу шёл глухой шум паба, кто-то уже кричал тосты, кто-то, наверное, считал секунды до нового года. Здесь, в комнате над турецким баром, существовало только его тяжёлое дыхание и мой сбившийся, всё ещё нервный ритм, никак не желающий выровняться. — Ты должен не только Мальсиберу, Том, — сказала я в темноту. — Мне ты тоже должен. Я второй раз вытаскиваю тебя с того света. — Ты сначала затаскиваешь меня туда, — так же спокойно ответил он. — А уже потом вытаскиваешь. — Шафик может знать про джиннов, — заметила я, игнорируя укол. — И про то, где их искать… — Засыпай, Софи, — сухо сказал он. Рука Тома потянулась ко мне, пальцы цепко ухватили за край одеяла и за ткань рубашки. Коротким, уверенным движением он подтянул меня ближе, так что я упёрлась спиной в его грудь. Тепло от его тела пробило через усталость сразу. Моё сердце колотилось всё ещё неровно, но оно было живым. И его тоже. Я усмехнулась про себя. Я точно знала, что не звала его. Это он позвал меня, магией, меткой, всем этим сумасшедшим сплавом, который сам же создал. Он произносил свои фразы о контроле, о том, что я никому не нужна. Утром он вытолкал меня из своей жизни, а сейчас держал, будто за шиворот над обрывом в Афинах. Он был самым противоречивым человеком, которого я встречала. И главное: себе он умел врать слишком искусно и верил этому так, будто это аксиома. Но меня он этим уже не обманет. Я поджала колени, устроилась удобнее и позволила себе провалиться в сон, чувствуя его дыхание у себя над плечом и стук его сердца, отдающийся в моём собственном теле.

Паб в Каппадокии, Турция

1 января 1955 года

От лица Тома Реддла

Я проснулся, когда солнце уже осветило комнату целиком, не оставляя ни одного угла в тени. Я держал Софи так, как держу всегда, если засыпаю рядом, навалившись всем весом, прижимая к себе. Всё выглядело привычно, кроме одной детали. Вчера в это же время я был абсолютно уверен, что следующие месяцы просыпаться вот так мне уже не придётся. Она в этот час была в Стамбуле, а я пытался выжечь из груди огонь, который разгорался с каждой минутой. Так плохо мне было всего пару раз в жизни: когда я делил душу ради крестражей и когда она проклинала меня Круциатусом. Вчерашнее ощущалось где-то между этими двумя точками. Я нахмурился. С меткой я где-то ошибся, связь работала не так, как должна. Боль была не просто сигналом, а полноценной пыткой. Нужно будет разобрать формулу чернил. За вчерашнее утро я перебрал сотню вариантов, чтобы избавиться от этой боли. Я стоял под ледяным душем, пока кожа не немела. Пробовал ходить, потом бегать по комнате, пока мышцы не забивались. Считал до тысячи и обратно, заставляя сознание цепляться за числа. Бесполезно. Огонь только разгорался. И чем яснее я представлял, что она в Стамбуле, далеко, в другой части страны, и при этом тянет меня к себе, зовёт, тем хуже становилось. Я знал, что она делает это намеренно. Она сама вчера утром сформулировала: «чтобы ты сошёл с ума». И это было на неё похоже. Я осторожно отодвинулся. Софи лежала в той же одежде, в которой ушла вчера. В голову пришла очень простая и приятная мысль: нужно сжечь всё это к чёртовой матери, чтобы ни одна нитка не напоминала о том, что я пережил вчера. Хотя передоз я получить не мог. Это было бы просто смешно. Я поднялся на локтях, притянул к себе сумку одним движением руки и стал копаться внутри, вызывая маковое молоко заклинанием. Запас на крайний случай у меня был всегда, учитывая, что за последние годы он понадобился в Москве и в Бухаресте. И оба раза для неё. Тогда я давал малые дозы, ровно настолько, чтобы она пережила то, через что прошла. Впервые за все годы странствий я позволил себе попробовать его на себе. Я знал принцип действия, знал, как он глушит, и был уверен, что мак справится с тем, с чем не справляется обычная дисциплина и заклинания. Флакон не появился на ладони и пришлось искать руками. Пальцы нащупали холодное стекло, я поднял бутылочку и увидел дно. Пусто. Один флакон. Прекрасно. Значит, я был прав, всего одна доза. На голодный желудок, да, это могло усилить эффект, но не до степени, чтобы голова отключилась и я не помнил ничего. Я не настолько слаб телом, чтобы меня можно было усыпить несколькими миллилитрами опиоида. Я уже собирался бросить стекляшку обратно, когда увидел рядом вторую. Тоже пустую. Меня чуть передёрнуло. Два флакона было гораздо хуже. В памяти не было ни самого момента, ни причин, по которым я решил, что первая доза недостаточна. Я щёлкнул пальцами по стеклу и вдруг заметил ещё одну бутылочку, перекатившуюся к самому краю сумки. Третью. Пустую. Я прикрыл глаза на секунду. Три флакона мака. Меня вырубило не случайно. И уж точно не с одного глотка. Как минимум часть вчерашнего дня была аккуратно вымыта этим самым «надёжным» средством, на которое я рассчитывал. Прекрасный эксперимент. В этот момент справа от меня прозвучал голос: — Ещё бы ты жаловался… Я вообще-то знаю парочку заклинаний… Я резко повернул голову. Софи лежала на спине, глаза закрыты, губы растянуты в ленивой улыбке. Волосы растрёпаны по подушке, щёки чуть порозовели. — Нет, залезай под одеяло, мой лорд, — пробормотала она ещё тише. Я моргнул несколько раз, наклоняясь ближе, чтобы убедиться, что не ослышался. Нет. Дыхание ровное, веки не дрожат, мышцы лица расслаблены. Она спала, а её рот выдавал то, что вполне могло быть продолжением весьма конкретного сна, который она видела. Я видел, как она облизывает губы, чуть шевелит бёдрами, и тихий стон вырывается у неё из горла, почти неслышный. Прекрасно. Я не звал её. Это было бы слабостью. Но её тело, её магия и, как видно, её сон зовут меня сами, даже без её сознательного участия. И врать тут может только один из нас. Взгляд дёрнулся к её закрытым глазам и застыл. Я смотрел на нее с подозрительной насторожённостью, которая у меня всегда включалась рядом с ней. Я не знал, что она умела говорить во сне. И всё-таки мысль пошла дальше. Сколько раз за последние месяцы мы вообще были по-настоящему близки? Всё это затянувшееся лето, осень, декабрь, мы больше спорили, торговались и мерились упрямством, чем прикасались. Вчера я мог лишиться даже этой, остаточной, близости. Очень показательный итог для человека, который убеждён, что власть над собой даёт власть над другим. Тот, кто в это верит, плохо знает людей. А женщин вроде Софи, тем более. Я перевёл взгляд ниже, по линии шеи, к мягким плечам, едва показавшихся под сбившимся одеялом. Она лежала так, как будто весь мир по умолчанию обязан её не трогать, пока я жив. Захотелось по-дьявольски простого решения: взять её, не объясняясь и не анализируя, вернуть привычную конструкцию, где тело подчиняется только мне. Я засунул руку под её одеяло и провёл ладонью по её бедру, ощущая знакомый отклик под тканью, позволил себе на несколько секунд забыть о вчерашнем. Потянул пояс её брюк ниже, нащупывая мягкую и тёплую кожу. Она не проснулась, только глубже вдохнула. Всё выглядело настолько привычно, что на миг действительно показалось, что вот оно, возвращение к норме, к тому порядку, в котором всё на своих местах. Я скользнул пальцами в её нижнее белье, и сразу же почувствовал влажность на кончиках пальцев. Я облизал губу, она была непривычно мокрой, если вспомнить последние месяцы в палатке. Кровь мгновенно опустилась ниже собственного пояса, когда я провёл пальцами по её скользким складкам и ввёл один палец внутрь, ощущая её стенки, что сразу же начали сжимать меня в ответ. И в ту секунду, когда её тепло почти вытеснило все рациональные мысли, произошло то, чего я меньше всего ожидал. — Ох, Амар… Это имя ударило, как холодная вода, вылитая за шиворот. Меня внутренне перекосило, будто кто-то резко провернул рычаг, меняющий угол зрения. Мир мгновенно сузился до одной точки: моего пальца, её тела и чужого имени, прозвучавшего там, где по определению не должно было быть никого, кроме меня. Я отдёрнул руку так, словно обжёгся, замер, почти перестал дышать, проверяя, не ослышался ли. Нет. Она лежала всё с той же ленивой улыбкой, как ни в чём не бывало, и это только усугубляло эффект. Слишком уж похоже на то, что это делается нарочно. Захотелось залезть на нее, хорошенечко тряхнуть, заставить открыть глаза и признать, что никакого Шафика в этой комнате нет и быть не может. Внутри стало тесно от злости, уязвлённого собственного «я» и того самого набора состояний, которые в моей системе координат всегда значились под одним словом — слабость. Софи приоткрыла один глаз, глянула на меня снизу вверх и, даже не сменив выражения лица, тихо прошептала: — Умеешь дозировать собственничество, говоришь? В её голосе было всё: насмешка, вызов и неприятно спокойная уверенность человека, который считает, что сейчас управляет и утром, и телами, и даже моими реакциями. Я смотрел на неё, не мигая, чувствуя, как злость поднимается по позвоночнику, почти физически подталкивая к грани. — Если ты считаешь это удачной шуткой, Сентвен, — процедил я, — то ты глупее, чем я думал. Она фыркнула и перекатилась на бок, так что её лицо оказалось почти напротив моего. В глазах вспыхнули знакомые искры. — Попробуй ещё раз, — почти неслышно ответила она. — Иначе я всерьёз подумаю, что ты ревнуешь. Я смотрел на неё уже спокойно, без утренней растерянности, и каждое слово складывалось само по себе, как формула. — В следующий раз, когда захочешь сыграть в игру, запомни одну вещь, — сказал я ровно. — Ты спишь здесь не потому, что у тебя нет других мужчин. И не потому, что я не нахожу других женщин. Ты здесь потому, что моя магия в твоём теле до сих пор важнее всего остального. И пока это так, в моей постели звучит только одно имя. Моё. Всё остальное только за её пределами. Она чуть усмехнулась, уголки губ дрогнули, но в глазах ещё держалась усталость от ночи. — Тогда, может, перестанешь списывать на меня то, что делает твоя собственная метка? — тихо отозвалась она. — А уж потом будешь читать лекции по технике безопасности. Я на секунду прикрыл глаза, выдохнул, давая себе пару ударов сердца, чтобы не сорваться на тон, который ей только и нужен. — К метке я вернусь, — сказал я, снова встречаясь с ней взглядом. — Когда я окончательно разберусь, как именно ты умудрилась в один день смешать мак, мой контроль и мою репутацию трезвого человека. Я наклонился чуть ближе, опираясь ладонью о матрас. — Но запомни, Сентвен, — продолжил я уже тише. — Я не ревную тебя к Шафику. Я ревную своё время, свою работу и свою магию к твоей привычке играть. — Я скользнул взглядом по кольцу на её пальце. — И сейчас мы будем разбирать не ревность и не постель. Мы будем разбирать, кто из нас двоих на самом деле тянет за верёвку. Она закатила глаза к потолку, выдохнула почти беззвучно. — Прекрасно, — пробормотала она. — Доброе утро, лорд Верёвка. Я позволил себе едва заметное движение губ. — Вставай, — ответил я. — Нам нужно думать о слишком многом. В том числе о твоём новом инкубе. — Инкуб? — она фыркнула. — Мерлинова борода, ты и такое слово знаешь. Тогда имей в виду, что главный инкуб в моих снах это ты. Просто там ты гораздо мягче в речах и куда жёстче в действиях. — Ты упустила момент, Сентвен, — сказал я, поднимаясь с кровати. — Следующий появится, когда перестанешь вести себя так. — Или когда в следующий раз увидишь меня голой, — тут же откликнулась она, — или когда я назову твоё настоящее имя целиком, или когда ты… Дальше я уже не слушал. Пошёл в ванную, захлопнул за собой дверь, отрезая её голос. Кран открылся почти сам, вода ударила в ладони ледяным потоком. Мне нужен был холодный душ, а чтобы голова наконец пришла в рабочее состояние.

***

Час спустя после того, как мы поели и привели себя в порядок, мы сидели в той же комнате, но уже в другом состоянии. Она устроилась на кровати в домашней сорочке, подогнув ноги, и листала свои записи о джиннах, время от времени что-то подчёркивая. Я сидел за столом и фиксировал на бумаге всё, что произошло со мной за последние сутки: от момента, когда она вручала мне письмо с намерением уехать, до того, как я очнулся под противоядием. Отрываясь от строк, я смотрел на неё. Вчера она стояла передо мной с тем самым видом человека, который решил вырвать себя из любой системы, включая мою. Сбежать от моих поисков, от моих маршрутов, от моих идей, от моей уверенности в том, что я знаю, куда мы идём. Сегодня она сидела спокойно, почти буднично, как будто никакого письма не было. Но мы оба понимали, что всё, что произошло между нами, никуда не денется, так же как не исчезли прошедшие пять с половиной лет. Я вернул голову к записям, поставил точку, перевернул лист и, не поднимая головы, произнёс: — Я подумал насчёт Шафика. Я напишу ему от твоего имени. Если будет необходимость, то вы встретитесь в живую. Она оторвалась от записей и подняла на меня глаза, приподняв бровь. — Ты напишешь? — уточнила она. — Технически ты, — поправил я спокойно. — Я не намерен светить своим почерком в переписке с людьми, которых не рассматриваю в собственном будущем. Она слегка нахмурилась. — Что это значит? Я выдохнул, отложил перо в сторону и заговорил чуть медленнее. — Отец Амара работает в одном отделе с Миллисент. Но в отличие от неё он не настолько завязан на политике. У него есть свои схемы, свои люди и старые каналы дохода, которые переходят по линии семьи ещё со времён прадедов. Для моей политики Шафики бесполезны. С другой стороны, если этот юный идиот решит продолжать с тобой общаться, я смогу вытащить из него то, что мне нужно. В том числе информацию о Багдаде. — Решит общаться? Встреча? Ты сейчас серьёзно? — выпалила она. — Ты сама злилась, что я опираюсь на магловские сказки о джиннах, — напомнил я. — Нам попался редкий зверёк. Его не отпускают, пока не снимут с него всё, что можно. Она резко захлопнула свой дневник. — Попался нам? Я вообще-то его нашла, а не мы, — сказала она раздражённо. — А теперь самая сложная часть, — продолжил я так же спокойно. — Заинтересовать его и обмануть. — Сложная часть? Он сам сказал писать ему в Стамбул, Лондон и Багдад. Куда захочу, и будет ждать. Его младшая сестра прямым текстом заявила, что я ему понравилась. Так что сложная часть уже произошла, ты её пропустил. Сейчас ты просто сидишь и комментируешь, — бросила она. — Я говорю о сложности в другом направлении, — лениво уточнил я. — Сделать так, чтобы ему было жизненно важно рассказывать тебе всё, что он знает о джиннах, а не о том, как ему понравились твои глаза. Она прищурилась, так внимательно, будто я только что выдал неосторожное признание, за которое бы она потом допрашивала меня под Веритасерумом. — Почему ты сказал про мои глаза? — спросила она медленно, словно проверяя, где именно я оступился. Я оторвался от листа, посмотрел на неё поверх бумаги, не торопясь. — Потому что он точно смотрел в них, — ответил я. — Так ведут себя люди при общении. Она улыбнулась, чуть дернув уголком губ. — Он смотрел не только на них, но я сейчас не об этом, — заметила она. — Ты сказал, что они ему понравились. Я выдержал паузу, рассматривая её уже открыто, без попытки прятаться за записями. — Сентвен, — произнёс я, — ты не прозрачный манекен из витрины. Если мужчина в здравом уме говорит, что ждёт твоего письма, значит, ему что-то понравилось в тебе. Глаза — это самый распространённый вариант у людей. Она тихо фыркнула. — То есть ты, — протянула она, растягивая слова, — только что признал, что у меня красивые глаза. — Я признал, что их достаточно, чтобы юный Шафик решил, что ты достойна переписки, — сухо уточнил я. — Не путай наблюдение с восхищением. — Главное, чтобы ты сам это не перепутал, — сказала она со смешком. — Надо записать: лорд Волдеморт любит большие зелёные глаза, обрамлённые тёмными ресницами. Хорошая запись? Я удержал лицо спокойным, хотя где-то внутри коротко щёлкнула досада. Формулировка была опасно точной. — Прекрасная запись для твоих несчастных записей, — ответил я. — Занеси её туда же, где лежит список всех твоих глупостей. — Там скоро места не останется, — отозвалась она. — Ты его и так половиной занял. Я чуть отклонился на спинку стула, крутанул перо между пальцами и вернулся к главному, не давая ей увести разговор в привычную словесную возню, где она чувствовала себя почти так же уверенно, как я в чужой голове. — Возвращаясь к письмам, — сказал я. — Первое ты пишешь сегодня. — Сегодня? — она откинулась на подушки, приподняв брови, не унимаясь. — Ты не хочешь сначала убедиться, что я не сбегу с ним в Лондон, пока ты будешь считать свои флаконы мака? — Если бы ты собиралась сбежать, ты бы уже это сделала, — отрезал я. — Вчера. Вместо того чтобы тащить меня по лестнице и заливать в меня противоядие. Она чуть дёрнулась, как от случайно задетого нерва, и опустила взгляд на свой дневник. — Не льсти себе, — пробормотала она. — Я просто не допускаю, когда люди умирают у меня на руках. Даже если очень старались. — Тем более, — спокойно согласился я. — Значит, на ближайшее время ты привязана ко мне не столько меткой, но и собственными привычками. Этого достаточно, чтобы использовать твой талант подбивать людей на признания. — Знаешь, Валериус вчера сказал, что я становлюсь похожей на тебя, — заметила она. — А с этими длинными волосами мы с тобой и правда выглядим как кузены. А если бы у меня были твои очаровательные кудряшки… Я медленно поднял взгляд от листка. — Великолепно, — перебил я её. — Вчера ты пыталась отправить меня в одиночное плавание, потому что устала, сегодня приравниваешь к родственнику. Темпы деградации впечатляют. Она резко расхохоталась, так искренне и внезапно, что я невольно выдохнул, словно по диафрагме ударили кулаком. Смех у неё был неприлично живой, слишком громкий для тесной комнаты и слишком свободный. Каждый раз он звучал так, будто мир, вне зависимости от моих планов, продолжал крутиться по своим законам, а я лишь подстраиваюсь под его скорость, а не наоборот. — Ладно, хватит, — сказала она, вытирая уголки глаз тыльной стороной ладони. — Скажу так, кузен. Я, конечно, прекрасно понимаю, как сильно ты хочешь поскорее вытрясти всё из этого араба, но искусство флирта говорит ровно обратное. Я сомкнул пальцы на столешнице и посмотрел на неё внимательнее. — Просвети меня, — спокойно произнёс я. — Всегда любопытно услышать, что говорит «искусство» в областях, где люди обычно полагаются на инстинкты и глупость. Она лениво вытянула ноги, закинула одну щиколотку на другую, сорочка чуть поползла вверх по бедру, но в глазах у неё был не флирт, а чистая сосредоточенность человека, который собирается читать лекцию. — Искусство говорит, — начала она, выдержав паузу, — что если мужчина за одно утро успел, первое, залипнуть на меня и, второе, выстроить мостик «пишите куда угодно, я буду ждать», то моя реакция не должна прилетать на следующий день. Иначе он подумает, что я отчаянно свободна и отчаянно голодна. А голодную женщину, мой лорд, легче всего либо использовать, либо бросить. Вас нужно мучить, сводить с ума, давать время на размышления, чтобы вы сами начали придумывать истории, пока мы молчим. Я чуть склонил голову, изучая её профиль. Говорила она спокойно, без игривости. — «Нас», — уточнил я. — Сейчас ты выступаешь как представительница вида? Она бросила на меня косой взгляд и усмехнулась. — Как женщина, которая слишком много лет смотрит на мужчин в разных состояниях, — ответила она. Я провёл большим пальцем по листку под рукой. Задержка ответа как дозировка — это метод старый, как дипломатия. Но в её устах мысль прозвучала неожиданно чётко. Она посмотрела в потолок и заговорила уже серьёзнее: — Если хотим удержать интерес и не превратиться в ещё одну девицу с улицы, — сказала она, — первое письмо должно быть не раньше чем через три–четыре дня. Не неделя, он ещё молод, у него всё горит. Но и не завтра. Дальше будет смотреть по его реакции. Если ответит слишком быстро, можно позволить себе замедлиться. Если потянет паузу, придётся чуть подсластить слова. Но главное, первое письмо должно звучать так, будто у меня есть жизнь, в которой нет дыры, ожидающей только его сову. Это совпадало с тем, что я и так знал о людях, но не считал нужным формулировать вслух. Те, кто слишком явно демонстрируют пустоты, годятся лишь в расходники. Пустот я не любил. Ни в себе, ни в других. — Тебе это нравится, не так ли? — спросил я, глядя на неё. — Не наши странствия и не мои схемы. Работа с людьми. Нотт, Малфой, Лестрейндж. Ты уже успела пошатнуть каждого, до кого дотянулась. Она приподняла подбородок. — Может быть, в твоём политическом пути я буду не настолько бесполезна, как ты себе рисуешь, — спокойно сказала она. — Учитывая моё природное обоняние и твои издевательства над моим характером последние годы. — Женщина и политика — вещи несовместимые, — тем же ровным тоном ответил я. — Миллисент же может. Почему я нет? — спросила она с тонким вызовом, который всегда означал, что спорить она будет до крови, пока её не остановить. — Миллисент работает по заданным правилам, — произнёс я. — И в конечном итоге останется лишь именем из газет. — Ты говорил, что она будущий министр магии, — напомнила Софи. Я едва заметно усмехнулся. — Это мы ещё посмотрим, — сказал я. — Сейчас я уже не был бы таким уверенным. — А что случилось? — прищурилась она. — Бросила тебя? Я откинулся на спинку стула и на секунду прикрыл глаза, отрезая удар на подходе. Она всегда знала, куда бить, даже не видя всей диаграммы. — Меня не бросают, Сентвен, — тихо сказал я, открывая глаза. — Меня иногда недооценивают, иногда пытаются использовать, иногда мстят. Она скептически мотнула головой. — Прекрасная формулировка, — пробормотала. — Особенно в устах мужчины, которого я уже один раз… как бы это сказать… оставила. — Ты не бросила, — отрезал я. — Ты попыталась выйти из системы, в которой живёшь уже пять с половиной лет. С провалом. Разница принципиальная. Она скривилась, но не возразила. Слова застряли у неё в горле и ушли внутрь. — Не сравнивай себя с Миллисент, — продолжил я. — Она инструмент для работы с Советом и старой школой. Ты слишком шумный раздражитель для этих людей. Но в других точках ты можешь быть полезна. — То есть я не подхожу для официальной картинки, — подвела итог она. — Зато прекрасно смотрюсь там, где нужно вытащить из людей лишнее и заставить их влюбиться в собственные признания. — Именно, — кивнул я. — В этом, Сентвен, ты действительно напоминаешь меня. Только я делаю то же самое в их головах, а ты в их иллюзиях о себе. Она улыбнулась краем губ, без радости. — Значит, я всё-таки становлюсь похожей на тебя, — тихо сказала она. — Валериус был прав. — Отчасти, — согласился я. — Но разница в том, что ты до сих пор позволяешь себе верить в людей. А я давно этого не делаю. Поэтому письма Шафику будет писать моя жена, а не мой двойник. Она дёрнулась, как от щелчка. Я отметил это движение и позволил себе ещё один шаг. — Что? — лениво спросил я. — Неужели ты перестала ей быть за вчерашний день? — Чёрта с два, — проговорила она, резко поднимаясь с постели и протягивая мне руку так, будто предъявляла улику. Кольцо на её пальце поймало утренний свет, блеснуло коротко и очень недвусмысленно. Этот жест был не столько ответом, сколько напоминанием, что все наши споры о бегстве и свободе разбивал один-единственный факт — старое кольцо на её пальце, связанное с моим именем и моей магией куда крепче, чем любая клятва. — Пока ждём четыре дня у нас есть время на небольшой отдых, — сказала она, не спрашивая, а констатируя. Словно уже расставила всё по полкам: письма Амару она пишет вместо со мной, а не под диктовку; совместный поиск джиннов в Ираке; нашу вчерашнюю войну; мой наркотический эксперимент и это чёрное кольцо, которое так удобно блестит в нужные моменты. Я на секунду задержал взгляд на её руке, позволяя себе вновь отметить, как естественно она держит этот символ. — Ты хочешь вернуться во вчерашний разговор? — спросил я спокойно. Она чуть приподняла подбородок, но промолчала, ожидая продолжения. — Раз уж мы пока в Каппадокии, — произнёс я, переводя взгляд с кольца на её лицо, — нужно пройтись по пещерам. Я говорил о пещерах вслух, но в голове продолжал перечитывать другие пункты моего плана. Каппадокия никогда не планировалась, как отдых. Она, судя по выражению лица, наконец-то это поняла и приняла.