Глава XLIII «Тысяча и одна ночь» (Софи Сентвен/Том Реддл)

Пещеры Каппадокии, Турция

6 января 1955 года

От лица Софи Сентвен

Мы пробыли в зимней Каппадокии ещё несколько дней, из которых последние Том решил провести в палатке. И, разумеется, мы ничего не нашли, как и в предыдущие полгода наших блужданий. Ни следа джиннов, ни намёка на что-то стоящее, только сжатый воздух, тишина, каменные грибы и туман, который вечером затягивал долину так, будто мир кончался в двух шагах от входа в палатку. Зато мы успели слегка отогреться друг об друга. Всё, что мучило меня с ноября, обида, злость за Чёрное море, за его привычку вычёркивать меня из своих планов одним движением, понемногу начинало таять. Не исчезло, нет, но перестало жечь изнутри. Иногда я ловила на себе взгляд Тома, что задерживался дольше, чем нужно было для бытовых вопросов. Например, когда я, стоя в этой крохотной комнате палатки, раскладывала его чистые рубашки в шкаф, когда перебирала шерстяные носки, когда молча помешивала суп в котелке над огнём. Он смотрел так, будто пытался приложить к нынешней версии меня все предыдущие, примеряясь, куда теперь меня ставить. На четвёртый день я напомнила ему о письме. Том, даже не отрываясь от карты, сказал, что мы займёмся этим, когда мы вернёмся в комнату над пабом. Сначала, по его словам, нужно исследовать «последнюю пещеру». По интонации было понятно, это не вспышка прежнего фанатизма, а скорее галочка в списке обязательных остановок. Необходимый визит, согласно его плану, что он долго разрабатывал весь прошедший год, а не реальная надежда. И я, действительно, видела, как у него поубавилось бешенства в поисках. Он уже не шёл вперёд так, будто мир обязан выдать ему результат за один только факт его существования, если он достаточно времени проведёт на холодном ветру. К тому же мне было вполне комфортно в новой схеме. Почти всё время я проводила в палатке или у костра на земле, а не на склонах бывшего вулкана, где камень под ногами норовил осыпаться вместе с тобой. Он взлетал ввысь, проверял верхние уровни и провалы в скалах. Казалось, хотя мне, вероятнее всего, это только казалось, он и сам понял, что перегнул в последние полгода. Официально всё, как водится, списывалось на удобство летать одному и лишнюю тяжесть в виде меня, но по вечерам он возвращался в палатку гораздо раньше, чем в те дни, когда мы жили на берегу или в лесу, и не пытался выжечь меня своим темпом. По вечерам всё выглядело почти прилично. Он садился, ел то, что я успевала приготовить, и, пока доедал, рассказывал, что видел: пустые коридоры пещер, следы старых чар, пару интересных мест с сжатым воздухом и тишиной, местных, что были слегка странными, хотя чудиков мы успели встретить достаточно с августа. Чему он удивлялся? Но и там не было ничего, что напоминало бы нам то, что было написано в легендах Востока. Утром он уходил снова, а я развешивала сушиться вещи, делала пометки в своих записках о днях и слушала, как ветер рвёт палаточные верёвки, думая о том, что мы оба застряли в этой странной точке между нашим общим прошлым и будущим.

***

Утром пятого дня я проснулась от поглаживаний и его дыхания. Он прижимался ко всё мне крепче, словно специально отгораживая от ледяного воздуха палатки, который всё равно просачивался под одеяло. В его движениях было неторопливое, уверенное спокойствие человека, который точно знает, что сейчас ему никто не помешает. Его рука легко скользила по моему бедру, пальцы задерживались чуть дольше на самых чувствительных участках кожи, проверяя, как я отреагирую на каждое новое прикосновение. Дыхание стало глубже, я слышала его прямо у самого уха. — Ты про какую последнюю пещеру говорил, мой лорд? — спросила я, стараясь не дрожать от холода, хотя скорее дрожала от волнения. Голос срывался на шёпот, в палатке был предрассветный свет, воздух пах нашей одеждой, пеплом костра и едва заметным снегом снаружи. — Про ту, до которой я пока ещё не добрался, — отозвался он, и его губы скользнули по шее чуть ниже уха. — Ты замёрзла, — констатировал он. Я фыркнула, уткнувшись носом в его плечо, и попыталась отодвинуться к краю кровати, но он не дал, крепче обхватив меня рукой за талию. — Мне иногда кажется, ты специально убираешь согревающие чары, чтобы я к тебе лезла, — бросила я, сглатывая слюну. Щёки горели от возбуждения, а он только усмехнулся, даже не удосужившись оправдаться. — Ты лезешь и с чарами, — заметил он совершенно спокойно, и поцеловал меня в висок, потом спустился ниже на шею, задержался на ключице, зная, где именно я слабею. Реальность не отпускала. В голове назойливо крутилась мысль о том, что пора бы встать и выбраться наружу, иначе утро начнётся совсем не романтично. Я попыталась его остановить, упираясь ладонью в его грудь: — Стой, Том, мне нужно в туалет. Прямо сейчас. — Голос прозвучал жалобно. — Наплевать, — ответил он, даже не задумавшись, — сейчас гораздо важнее другое. — Он, не отрываясь, склонился надо мной, наваливаясь всем телом, его колени раздвинули мои, а ладони скользнули под сорочку, цепляясь за соски. Он был тёплый, сильный, в его хватке не было ни грамма уступчивости. — Том, — попыталась я ещё раз. — Ты же сама говорила, что ощущения ярче, когда организм просит, — проговорил он, и на секунду я почти рассмеялась. Настолько неожиданной была его память на детали. — Ты запоминаешь всё самое… специфическое, — буркнула я, но сопротивляться не стала, чувствуя, как волна возбуждения уже накрывает. Он потянулся ко мне в поцелуе, сначала медленно, почти лениво, будто ждал, когда я сдамся окончательно. Когда наши губы встретились, он начал целовать глубоко, захватывая всё дыхание, как будто хотел растворить в себе всю мою усталость, раздражение, тревоги последних месяцев. Я обняла его за шею, ноги обвились вокруг его талии, отдавшись ритму, который он задал с первых секунд. Его рука соскользнула ниже, по бедру, и я, не выдержав, выгнулась ему навстречу. Сердце билось слишком быстро, дыхание стало рваным. Он придавил меня снизу, с лёгким нажимом прижимая к матрасу одной рукой за плечо, вторую переместил на внутреннюю сторону бедра, и я почувствовала, как его член скользит у самого входа через хлопковую преграду трусов. Я выдохнула через нос и тихо застонала: — Мерлин, если я сейчас намочу эту кровать… — но слова тут же захлебнулись в дыхании. Он не дал мне договорить. Уверенно и спокойно, как только он умел, отодвинул ткань в сторону и одним движением вошёл в меня, глубоко, без лишних пауз. — Позволь себе всё, что захочешь, — выдохнул он, и в этом голосе было столько разрешения, что я забыла вообще обо всём на свете. Он чуть изменил угол, и меня будто бы прошибло током, тело откликнулось моментально, вспыхнув волной острого, нечеловечески сладкого возбуждения. Я ощущала его жёсткость, его размер, его движение и всё это было настолько ярко, что даже лёгкий холод палатки исчезал, растворяясь в жаре между нашими телами. Влажность между ног становилась всё сильнее, каждое его движение заставляло меня терять контроль. Он двигался ровно настолько, чтобы дать мне разгореться, не отпуская, не позволяя кончить слишком быстро. Я старалась дышать ровнее, вцепляясь в его плечи, но в какой-то момент инстинкты взяли верх, я выгнулась сильнее навстречу, рвано втягивая воздух сквозь зубы, и услышала собственный голос, сорвавшийся на стон. Он посмотрел на меня сверху, прищурившись. В этом взгляде было столько собственничества и нежности, что я уже не различала, где заканчивается власть и начинается то, что держит нас вместе все эти годы. — Не сдерживайся, — тихо сказал он, и сильнее сжал моё бедро, двигаясь медленнее, глубже, но с остервенением, от которого не спрятаться даже самой стойкой душе. Я прижалась к нему крепче, он резко ускорился, будто срывая остатки контроля, вцепился в мои губы с жадностью. Всё смешалось: его член, его упругие длинные пряди волос, скользящие по моей щеке, его дыхание, смешанное с моим. Я ощущала запах его кожи, чуть влажной от пота, его грубые ладони на своих бёдрах и едва сдерживаемую дрожь внизу живота, подогреваемую наполненным мочевым пузырём. Всё тело звенело от эйфории, напряжения, предвкушения. Я чувствовала, как с каждым движением он будто подгребает меня под себя. Я откинула голову на подушку, но мысли были только об одном. Не отпустить контроль, не поддаться и не потерять себя, хотя всё внутри уже почти взорвалось. — Я сейчас… Ох, Мерлин, нет… не дай мне сделать это вот так в постели… — выдохнула я, ощущая, как последние остатки контроля ускользают, вот-вот сдамся, не удержусь, и прямо во время этой бешеной близости произойдёт то, чего никогда не было. Том вдруг резко остановился, вышел из меня, и схватил за запястье, потянул вверх. Я не успела опомниться, как оказалась на ногах, лицом к нему. Он был возбуждён, в глазах отражался голод и какая-то железная решимость, от которой у меня по коже пробежали мурашки. — Я… быстро… — попыталась пробормотать я, делая шаг, чтобы сбежать к туалету или куда угодно, но он не дал мне даже вздохнуть, развернул меня спиной, резко подтолкнул вперёд, чтобы я упёрлась руками в дверцу шкафа у кровати. Я чуть выдохнула, попыталась было вернуть себе хоть какое-то достоинство, но он встал позади, рывком стянул трусики на пол и вошёл вновь, ещё жёстче, не давая ни секунды подумать. — Я же сказал, делай всё, что хочешь, — прошептал он мне на ухо, одновременно прижимаясь грудью к моей спине. Я вцепилась пальцами в край дверцы, уже не зная, как держаться. Каждый толчок попадал прямо в ту точку, от которой сознание плыло, и я почти заплакала от того, насколько остро он чувствовал моё тело. Он набирал ритм, раз за разом, пока мои ноги не начали подкашиваться, а глаза не затуманились до белого света. — Мерлин, Том… — выдохнула я, полувсхлипом, потеряв контроль над голосом. — Ты ведь знаешь правила, — прохрипел он, и резко шлёпнул меня по ягодице, от чего по телу разошлась волна мурашек. Кожа вспыхнула, а соски застыли. — Мой лорд… — выдохнула я, голос дрожал, и в тот же миг его ладонь легла на грудь, пальцы крепко сжали сосок, а вторая рука настойчиво скользнула ниже, между моих ног, прижимая к себе так плотно, что я уже ощущала не только ритм его движений, но и каждый пульс его возбуждения внутри себя. Всё внимание, весь жар, который мы копили за эти долгие месяцы, был здесь, в этих движениях, где он словно подчинял меня. Он двигался жёстко, без малейшей паузы, сжимал грудь, играл с соском, и то надавливал на лобок, то скользил между складок, не позволяя ни мне, ни себе отвлечься или потерять темп. Каждый толчок разносился волной по позвоночнику. Я задыхалась от ощущения, что сейчас уже точно не выдержу. С каждой секундой грань приближалась, становясь всё реальнее, и меня начало трясти. В какой-то момент он прижался ко мне сильнее, горячее дыхание разлилось по коже, его зубы жёстко впились в мой затылок, и я сорвалась. Поток освобождения разорвал внутренний замок, и из меня вырвалась струя, о которой я даже не думала, что способна удержать так долго. Горячая волна растеклась по коже, по полу, по нашим ногам, и я застыла, чувствуя не стыд, а, наоборот, какое-то новое, животное облегчение, сродни тому, как будто сбросила всю усталость за месяцы. Том не сбавил ни ритма, ни давления, его рука продолжала держать меня, а вторая крепко прижимала к себе, не давая выскользнуть. Я чувствовала, что мы уже стояли в небольшой луже, но даже это уже не имело значения. Я не останавливалась, не пыталась вырваться, наоборот, давалась ему полностью, и услышала, как он зашипел мне в ухо. Голос сорвался, обрывисто, почти яростно: — Салазар… — прорычал он, и в последний раз резко вошёл до конца, сжимая мою грудь сильнее прежнего, а другой рукой буквально вдавливал меня в свой пах, не отпуская, не позволяя опереться ни на что, кроме него. Его зубы сползли с затылка на плечо, он с силой вонзился в кожу, и это ощущение стало спусковым крючком для него. Он кончил и я почувствовала, что по плечу потекла теплая жидкость. Я не была уверена, была ли это моя кровь или его слюни. Я ощущала, как всё его тело напряглось, мышцы вздрогнули, и он, не отпуская, остался застывшим внутри меня. Всё вокруг растворилось в жаре, пульсации, запахе и дыхании. Когда наконец его хватка ослабла, он чуть отстранился, положил подбородок на мой затылок, продолжая держать. Я дышала часто, сердце стучало где-то в горле, колени дрожали так, что если бы не он, я бы просто рухнула на мокрый пол палатки. Он медленно провёл ладонью по моей груди, задержал руку, прижимая к себе, и только спустя пару долгих секунд тихо выдохнул: — Стоять можешь? — Могу, — выдохнула я. — Не обещаю, что долго, но да. Он коротко фыркнул и вышел из меня. Я почувствовала, как его сперма потекла по тем же линиям, что и моя моча раньше. Он уже стоял сбоку с палочкой в руках. Мгновение, и пол под нами мягко пробежал рябью, ткань палатки чуть дрогнула от сработавших чар очистки. Я почувствовала, как тепло отступает от кожи, и только потом до меня дошло, что я всё ещё стою, оперевшись о шкаф, с задранной сорочкой и сползшими трусами. — Можешь уже не держаться за мебель, — спокойно сообщил он. — Она свою функцию выполнила. — Очень смешно, — пробормотала я, выпрямляясь и приводя одежду в относительный порядок. — Добавим в список неловких смертных грехов: обмочиться в палатке под твоим милордством. — Сентвен, — отозвался он так устало, что я сама чуть не рассмеялась, — если ты ещё раз назовёшь это неловким, я напомню тебе, кто первым начал теории о границах тела. Я повернула голову, посмотрела на него через плечо. Он стоял в полумраке палатки, всё ещё чуть чаще дышал, волосы выбились из хвоста, прядь липла к виску. На лице не было ни тени отвращения, ни смущения, только внимательный взгляд, как после сложного заклинания. — Это не отменяет того, что мне стыдно, — честно сказала я. — Немного. Ладно, не немного. — Стыд — это побочный эффект воспитания, — лениво заметил он. — Его можно переработать. Желательно в верные выводы, а не в попытку сделать вид, что ничего не было. Я закатила глаза, но внутренне укол попал. Он подошёл ближе, остановился напротив, опёрся рукой о шкаф рядом с моей головой, чуть наклонился, заглядывая в глаза, словно проверяя, что я сейчас придумаю в голове. — Что я с тобой сделала? — спросила я, глядя прямо на него. — Ты ведь был двадцатидвухлетним парнем из 49-ого, который таскал Библию в сумке. Он едва заметно усмехнулся, уголок губ дёрнулся, но глаза остались холодными и ясными. — Не переоценивай свой вклад, — спокойно сказал он. — Ты попала в уже испорченную систему. Я всегда был таким. Я фыркнула, но внутри что-то дрогнуло. — Всегда? — уточнила я. — Даже тогда, когда ещё пытался быть «хорошим мальчиком» для всех в Хогвартсе? Он выпрямился, оттолкнулся от шкафа, взял со стула рубашку и полотенце на ходу, не отводя от меня взгляда. — Я никогда не был «хорошим мальчиком», — тихо произнёс он. — Просто раньше я лучше маскировал то, что у меня внутри. Не ты открыла во мне тьму и не ты научила меня жестокости. Ты только освободила пару рычагов. Я отошла от шкафа, чувствуя, как дрожь понемногу отступает, а вместо неё приходит странное, тяжёлое спокойствие. — Отлично, — сказала я. — Значит, я просто живу в уже построенной тюрьме и иногда перекрашиваю тебе стены. — Иногда ты выбиваешь решётки, — отозвался он. — А иногда пытаешься сбежать и заканчиваешь на полу с разбитым коленом. Но к конструкции это имеет мало отношения. Я вздохнула, притянула со стула свой свитер, натянула его через голову, стараясь не думать о том, как пару минут назад меня прижимали к шкафу так, что под пальцами пропадало ощущение реальности. — Знаешь, — сказала я, уже вполголоса, — иногда мне кажется, что если убрать всю магию, все крестражи, все твои планы, останется только мужчина, который ведёт себя так, будто ему можно доверять. Он задержал на мне взгляд дольше, чем требовалось, и тихо ответил: — Ошибаешься. Если убрать всё остальное, останется мужчина, которому опасно доверять, и женщина, которая всё равно это делает. Я усмехнулась, глянула на пол, где уже не было ни следов, ни даже пятен, и подумала, что для нас это действительно идеальная формула. Всё чисто. Всё стерто. Кроме того, что теперь живёт в памяти и под кожей.

***

Я стояла снаружи, поёживаясь от холодного ветра. Возле подножия скал тянуло так, будто вся Каппадокия решила разом выдохнуть мне в лицо. Пальто держало тепло кое-как, воротник я натянула до ушей, но порывы всё равно пробирались под ткань, цеплялись за щиколотки, за шею, за мысли. Том собирал палатку так, как он делает всё остальное, без единого лишнего движения. Полог аккуратно складывался, верёвки сами ложились в нужные петли, колышки выдёргивались из земли и выстраивались в идеальную линию. Палочка работала плавно, без сбоев, в отличие от моей головы, где всё ещё крутилась утренняя сцена. Он не просто занялся со мной сексом. Он позволил мне перейти границы, которые мы оба привыкли считать закреплёнными. Позволил и не отстранился, не отрезал, не превратил произошедшее в ещё одну запись. Или превратил? Я, разумеется, в этой жизни успела попробовать многое, и Америка в этом плане была крайне образовательной, но то, что случилось сейчас… для меня это не был «ещё один» опыт. Это было что-то на уровне «я вижу твой стыд, твои страхи, я всё понимаю». Я поймала себя на том, что улыбаюсь, и глубже спрятала шею в воротник. Чёрт с ним, с ветром. Новенькое было даже не в самом сексе, а в том, что он не убежал после. Не полетел немедленно проверять свою «последнюю пещеру», не ушёл в привычный режим. Откровенно говоря, после пары его реплик я уже почти была уверена, что под «последней пещерой» он с самого начала имел в виду не геологию. Я хмыкнула сама себе. Абсурд достиг высшей точки. После всего этого я должна была писать другому мужчине. Флиртовать, выстраивать правильное расстояние, играть в игру «я слегка занята жизнью, но между делом могу подумать и о вас, дорогой Амар». Прекрасно. Просто идеально. Шорох шагов приблизился, и я почувствовала, как ветер на секунду сменился его присутствием. — О чём думаешь? — услышала я спокойный голос у себя за спиной. — Думаю, что мир сошёл с ума, — ответила я, не оборачиваясь. — Сначала ты, потом я. Теперь ещё и бедный юный Шафик, который ни сном ни духом не знает, во что вписывается. Он остановился рядом, на таком расстоянии, чтобы не касаться, но заполнять всё пространство между мной и ветром. Сбоку в поле зрения мелькнул аккуратно собранный свёрток, палатка уже исчезла, как будто её никогда и не было. — Бедный юный Шафик, — повторил он с лёгкой усталой насмешкой. — Удивительное выражение для человека, который уверял, что это мечта любой женщины — это переписка на три города. — Любой женщины, у которой в теле нет твоей магии, — уточнила я. — И в голове нет архивов о том, как ты смотришь, говоришь и всё контролируешь. — Ты серьёзно собираешься жаловаться на контроль после того, что произошло в палатке? — мягко спросил он. — Тебе дали возможность делать всё, что хочешь. Ты ею воспользовалась… весьма активно. — Не переводи разговор на меня, — буркнула я. — Это низкий приём. — Зато честный, — отозвался он. — И, заметь, эффективный. Мы постояли молча. Нос заледенел, пальцы в перчатках начали неметь. Я всё равно не двигалась, потому что любое движение означало признать, что да, утро закончилось, и теперь надо снова быть взрослыми, рациональными, страшно важными людьми. — Том, — сказала я наконец, не глядя на него, — Я только что занималась сексом с тобой так, что до сих пор подкашиваются ноги. И через несколько часов должна сочинить письмо другому мужчине, чтобы вытащить из него информацию. Это нормально? — Нормальным, — медленно сказал он, — я бы это не назвал. Но эффективным, да. Ты не собираешься влюбляться в него. Ты собираешься дать ему возможность влюбиться в твой образ. — А если я всё-таки начну завидовать его простоте? — спросила я. — Он не знает ничего из того, что видели мы. Он пожал плечами почти философски. — Тогда, возможно, ты наконец-то убедишься, что простота — это роскошь, которую ты давно потеряла, — ответил он. — И которую тебе не нужно пытаться вернуть. Но это всё равно не отменяет того, что он может знать то, что нам нужно. Нам. Не мне. Не моему проекту. Нам. Я поймала это слово и прикусила язык, чтобы не уцепиться за него вслух. — Ладно, — сказала я. — Пусть будет так. Он протянул мне руку. Я секунду помедлила, глядя на его пальцы, потом всё-таки вложила свою ладонь в его. — И они пошли на встречу, — тихо сказала я, — к будущему арабскому источнику информации. — К следующему этапу эксперимента, — поправил он. — А араб просто осложняющий фактор. В следующий миг воздух дёрнулся, мир сломался в точку, и пустырь Каппадокии растворился, оставив после себя только холод в пальцах и странное, до боли живое ощущение, что мы опять идём вперёд вместе.

***

Через пару дней я сидела в той же комнате над пабом, подбивая ногой в такт мелодии, которая лилась из патефона у окна. Мой подарок от арабского ухажёра, между прочим. В руках было уже четвёртое письмо от Шафика за неделю, и в этот раз мне удалось добраться до конверта раньше, чем Реддлу. Первое письмо мы отправили после ухода из пещер. Сова Шафика разбудила нас с Томом под утро, и в первый раз это казалось почти чудом, ведь Том подскочил с кровати так, будто это ему писал горячий восточный принц. Но чем больше он читал, тем чётче я видела, как Реддл хмурится и мрачнеет. Амар держался вполне джентльменски, интересовался погодой, моим настроением. И на этом, по сути, всё. Мы с Томом на горячую голову тут же накатали ответ, отправили ближе к обеду… а в следующем письме получили только флирт и фразу в духе: «Я дам вам тысячу и одну причину, чтобы вы влюбились в Багдад». Под Багдадом этот юный Шафик, естественно, имел себя. Реддл закатывал глаза, отодвигал письмо на край стола, снова брал его, снова закатывал. Каждый раз после особо липкой фразы он делал ту самую паузу, которая у него означала отвращение. Цитата моего мужа: «Беспомощность аристократов, которых с детства кормят с золотой ложки, огорчает. Они не способны ни на что, кроме глупых и напыщенных слов». В итоге флирт с ним он признал скучным и примитивным. На третьем ночном письме Том просто сорвался с кровати, рывком схватил конверт у совы и, даже не вскрывая, кинул его на стол. — Утром посмотрим. Нужно выспаться, — сказал он и по дороге обратно в кровать просто затянул меня к себе, утонув носом в моих волосах. Хотя высыпаться, по-честному, было бессмысленно. Эти дни он почти не уходил из комнаты. Мы разбирали и приводили в порядок записи из Греции, Болгарии и Турции, ели, ссорились, язвили, обменивались проклятиями вполголоса, а если силы оставались, то занимались сексом. И я видела, как внутри него уже закипает. Ненадолго его хватило на спокойную жизнь. Мелодия на пластинке была магловская, военная. Я слышала её пару раз в детстве, и Шафик, как ни странно, угадал. Настроение у меня было примерно как у певицы на этой записи. Том вышел из душа в одном полотенце, вторым вытирал волосы. Капли воды стекали по ключицам, он шёл от двери к столу, лениво, как будто никуда не торопился, но ко мне добрался подозрительно быстро. — Что там? — спросил он вроде бы равнодушно, но наклонился так, чтобы читать вместе со мной. Мы оба опустили глаза в последнее письмо. ____ Милая Софи! Надеюсь, вам понравился мой небольшой подарок… ____ Ага, «небольшой». Патефон был таким тяжёлым и громоздким, что вчера Реддл велел его выкинуть, как только он оказался у дверей паба, мол, нам и так негде развернуться. Я отказалась наотрез, настояла, чтобы он хотя бы стоял на полу у окна. Том нехотя согласился, но я прекрасно видела, как ему это не нравится. ____ …и теперь вам не так скучно. ____ Про скуку я завела не случайно. В Стамбуле я сказала Амару, что зарабатываю исследованиями, что ищу новые направления и рынки, и что Турция мне потихоньку надоедает. Это была моя идея, и Том, что характерно, её не зарубил. Обычно каждый оборот моей фантазии проходил его полную цензуру. Здесь он не сказал ни слова возражений. И, вероятно, я знала почему. Том уже мысленно попрощался с Амаром. Сегодня он собирался вернуться в Стамбул, поговорить с Исламом с кладбища, а переписку явно перестал воспринимать как ключевой канал. Несмотря на то, что мой расчёт был прост, я уже со второго письма начала аккуратно намекать, что Турция мне наскучила, что я ищу новые варианты заработка, а Ирак манит обилием артефактов, к которым стоит присмотреться. И я была уверена, что он клюнет и начнёт рассказывать про реликвии, фамильные сокровищницы, легенды. Но пока что в основном клевали гормоны. ____ Я услышал эту пластинку, когда мне было пятнадцать, и она стала моей любимой. Да, она магловская, но я никогда не слышал ничего прекраснее. Она напомнила мне вас и вашу историю. Такая же печальная и красивая… ____ Я пробежалась глазами ещё по паре абзацев восторженной воды и на последней строке вдруг почувствовала, как у меня сжимается живот. — Ох… — выдохнула я и подняла взгляд на Тома. Он уже нахмурился. — Ещё чего, — сказал он сухо и просто вытащил письмо из моих рук, чтобы посмотреть лично. В последней строке письма Амар просил колдографию, где смог бы увидеть мою милую улыбку, чтобы ему было легче просыпаться утром. Я посмотрела на Реддла. — Ты надолго в Стамбул? — спросила я, пытаясь перевести разговор на нейтральную территорию, хотя по его лицу было ясно, что было довольно опасно. Ни единого прямого признака ревности, только усталое раздражение и те самые жесты, когда он закатывает глаза на нищий флирт мальчика, который в жизни не жил без мягких подушек. И всё же за последние дни мы занимались сексом настолько часто, что это само по себе почти тянуло на эксперимент. И до меня начало доходить, что он перекрывал все эти милые письма близостью. Неосознанно, конечно, случайно совпало, просто раз уж мы всё равно дома… Только почему-то ни в Ленинграде, ни в Бухаресте, ни в Литтл-Хэнглтоне такого совпадения не случалось, хотя условия были похожими. После того утреннего опыта в палатке близость стала другой. Более открытой и честной, что ли. И от этого просьба о колдографии смотрелась особенно идиотской. Том уже отложил письмо и начал натягивать брюки. — До вечера, — сказал он, застёгивая ремень. — Я хочу поговорить с Исламом. Возможно, он даст информацию по Багдаду. А этот Шафик — глупец. Ужаснее выпускника Ровейнко я давно не встречал. Гормоны застелили ему глаза. В прошлом письме мы прямым текстом написали о гробницах в Египте и Румынии, но он даже не удосужился упомянуть это в ответе. Подумай, что ещё можно написать. Подумай, Софи. Это не соревнование по охмурению идиота. Нам нужна информация, — добавил он, застёгивая рубашку. Я выдохнула. Между ног всё ещё ощущалась приятная тяжесть от утренней близости, и это никак не помогало сосредоточиться. — Без флирта будет сухо, — сказала я. Том наклонился ко мне, застёгивая запонки, и какое-то время просто смотрел в глаза. — Флирта меньше, больше дела, — напомнил он спокойно. — Я говорил это ещё в первом письме. И вот что имеем сейчас: он хочет твою колдографию, чтобы расслабляться по утрам, — взгляд скользнул вниз, к моим губам, и только потом вернулся к глазам. Я снова опустила взгляд на письмо, на аккуратный, чуть витиеватый почерк Амара, и почувствовала привычное раздражение. — Ладно, — выдохнула я. — Никакой колдографии. Патефон я благодарно принимаю, пишу, что тронута, но дальше пишу только по существу. Я могу прямо спросить про джиннов. — Не можешь, а сделаешь, — поправил он. — Сформулируй так, чтобы у него щёлкнуло сразу в двух местах: интерес и вовлеченность. И ещё, — голос стал ниже. — Никаких больше «дорогих Амаров» и прочей слащавой дряни. Ты не девица, мечтающая, что её вывезут на ковре-самолёте. Хватит этого искусства флирта. Я скрестила руки на груди. — То есть идеальный вариант типа: «уважаемый господин Шафик, пришлите, пожалуйста, ведомость по джиннам за последние сто лет»? — протянула я. — Пару правильно расставленных намёков и дай ему возможность самому попросить продолжения. Я провела пальцами по краю конверта, обдумывая. — Хорошо, — сказала я. — Если после этого он продолжить присылать только пластинки и просьбы о колдографии, вернёмся к плану по сказкам, но уже после того, как я поговорю с Исламом. — кивнул Том. Его последние слова совсем исполнили все настроение. Я должна была начать давать ему в ответ то, что он давал мне сам. Отвлечение от Шафика его собственным телом против отвлечения от его безрезультативных поисков джиннов моей страстью к нему. — Поцелуешь на прощание? Такого у нас ещё не было, именно так, вслух и спокойно. Мне стало даже любопытно, как он отреагирует. Том прищурился, задержав на мне взгляд. — У нас была близость час назад, — напомнил он сухо. — Что-то такое помню, да, — ответила я. — Но близость и прощальный поцелуй — это разные статьи расходов. Он на секунду замолчал, как будто взвешивая, стоит ли поощрять такое. Потом всё-таки подошёл ближе, кончиками пальцев приподнял мне подбородок. — Один раз, — сказал он. Он коснулся моих губ быстро, почти по-деловому, без привычной глубины. Я едва заметно усмехнулась. Будто бы он знал, что я затевала заранее.

***

Я проснулась от уже до боли знакомого шума крыльев. Четыре часа ночи, и эта сова снова сидела на нашем подоконнике. Том лежал на мне, прижав грудью, и проснулся одновременно со мной. — Ему бы зелий пить перед сном или чего покрепче, — пробормотал Том, поднимаясь с кровати. Я поднялась следом, машинально закутываясь в одеяло, пока он открывал окно и впускал сову. В комнату хлынул зимний воздух, мгновенно остудив тепло. Том отвернулся от окна. Сова начала отряхивать крылья на подоконнике. — Что? Я виновата, что он дрочит на меня по ночам? — буркнула я, подтягивая одеяло до самого подбородка. — Виновата в том, что даёшь ему материал, — сухо отозвался он. Сова недовольно ухнула, словно её втянули в разговор без разрешения. Том снял с её лап конверт, мельком посмотрел на сургуч и инициалы, уголок губ дёрнулся. — Четыре часа ночи, — сказал он. — Либо у него хроническая бессонница, либо он пишет, пока дом спит. В любом случае это уже привычка. — Привычка думать обо мне по ночам, — проворчала я. — Ужас, какой кошмар. — Привычка подменять реальность фантазиями, — уточнил Том и прошёл к столу. Я перехватила одеяло под мышкой и, шлёпая босыми ногами по полу, села на край стула рядом. Том одним движением вскрыл письмо. Я наклонилась ближе, вдохнув лёгкий запах чужих чернил и далёкого дома, или мне уже казалось. — Ну? — спросила я. — Опять «милая Софи, ваши глаза мучают мои ночи»? — Замолчи, — сказал он спокойно. Глаза у него быстро пробежали по строчкам. Свет лампы резал тени по его скуле, и я видела, как меняется выражение лица от лёгкого скепсиса и складки между бровями, до прищура, который означал, что он наконец наткнулся на что-то полезное. — Ну? — не выдержала я. Он опустил лист на стол и постучал по полям пальцами. — Половина письма стандартный мусор, — сказал он. — «Я представляю, как вы гуляете по Каппадокии», «ваше путешествие по миру невероятно для столь прекрасной девушки», «Багдад был бы для вас домом». — Очаровательно, — фыркнула я. — А вторая половина? Том наклонил лист и прочитал вслух, выбирая фразы: — «…в нашем доме всегда говорили, что джинны — это не сказки для детей…» — он скривился. — Наконец-то. «…мой дед служил в управлении, которое сейчас называют министерством магии в Ираке, и занимался делами, связанными с запрещёнными существами…» — пауза. — «…если вы правда интересуетесь ими не только ради сказок, возможно, я мог бы рассказать немного больше, но это дело не для бумажных писем…» Внутри у меня щёлкнуло, как будто мы наконец попали в нужную шестерёнку. — Не для бумажных писем — это хорошо, — сказала я. Он ткнул пальцем в строку: — Я бы предпочёл рассказать вам об этом при встрече… — процитировал он. — Он уже строит маршрут, где ты прилетаешь к нему в Багдад. — Или он прилетает ко мне в Каппадокию, — заметила я. — Или куда мы там через неделю сорвёмся. — В Каппадокию он не приедет без очень серьёзной причины, ты одинокая молодая девушка и можешь принять это, как попытку перейти черту, — отрезал Том. Я поджала ноги под себя, уткнулась подбородком в колено. — Сентвен, — произнёс он медленно, — ещё раз. Ты не строишь с ним жизнь. Ты даёшь ему выговориться и вытаскиваешь то, что нам нужно. Я называю это работой. — Работой, которая начинается в четыре часа утра, — заметила я. — Это твоя специальность, — сказал он. — Всё самое интересное в твоей жизни происходит, когда солнце где угодно, только не над головой. Спорить было сложно. Я вздохнула и вытянула руку к письму: — Можно? — Бери, — он подал лист. — Только не начинай улыбаться как школьница над запиской. Я всё ещё хочу жить с взрослой ведьмой. Разумеется, я всё равно улыбнулась, пробегая глазами по строчкам. Теперь, когда Том уже жирным маркером выделил смысл, текст стал прозрачным. Том потянулся, позвоночник тихо хрустнул, как туго натянутая струна. — Ладно, — сказал он. — Ложись обратно хоть на пару часов. Утром после завтрака, напишем ответ. — А ты? — спросила я. — Опять героически не будешь спать? — Я уже проснулся, — пожал он плечами. — Попробую придумать как всё устроить. Я задержалась на секунду, сжимая письмо в руках. — Том, — сказала я. — Мне действительно нужно с ним встретиться? — Он может показать места, — произнёс он. — Но нужно сделать так, чтобы это было безопасно. Для нас. Я ещё секунду смотрела на его лицо, на привычную ровность, и ясно почувствовала, что это тоже часть моего выбора. Писать письма по ночам, спать под его весом, просыпаться от чужих сов и думать не о романтике, а о схемах. — Ладно, — сказала я. Я вернулась в кровать и, лёжа на боку, вспоминала «милая Софи» и «Багдад ждёт вас» и вместо привычного укола ревности или стыда почувствовала только лёгкую иронию. Ждёт, конечно. Только я вместе с Томом. И ты даже не представляешь, во что вписываешься, Амар Шафик. Последнее, что я увидела, прежде чем снова провалиться в сон, как Том сидел за столом, согнувшись над записями, и, как письмо Шафика аккуратно расправленное рядом, лежало на столе, словно ещё один рабочий документ.

***

Я проснулась не сразу, мозг упрямо держал меня где-то на границе между сном и реальностью, пока тело не среагировало первым. Внизу живота разливалось тёплое, знакомое давление, в бедрах пульсировал едва уловимый толчок, а у самого уха слышалось чьё-то ровное, чуть сбившееся дыхание. Я не сразу поняла, что это не остатки сна, а реальность, причём реальность довольно насыщенная. Мои веки дрогнули, когда его рука скользнула по моему бедру, обвила талию и чуть сжала так, что мне пришлось вдохнуть поглубже, чтобы не застонать вслух. Пальцы легко прошлись по коже, словно проверяя, проснулась ли я. Я медленно повернула голову, но не открывала глаза до конца, впитывая каждое ощущение. Его губы касались моего уха сначала невесомо, потом чуть настойчивее. От этого по спине прошёл холодок. Он выдыхал мне слова, которые я сначала не могла разобрать, но сам тон был слишком узнаваемый. — Думал, ты не проснёшься, — едва слышно проговорил он, продолжая исследовать моё тело, будто пытался перечитать всё то, что давно знает наизусть, но каждый раз находит новые детали. Я открыла глаза, встретилась взглядом с его серыми, напряжёнными глазами, но в то же время уже размытыми желанием. Его волосы падали мне на щёку, плечо упиралось в моё. Я ощутила, как он медленно, очень медленно поднимает мою сорочку вверх, будто это не торопливое утро, а время, растянутое только для нас двоих. Затем он мягко вошёл, но не давая мне ни малейшей возможности отстраниться, да и я не пыталась. Я почувствовала его медленные и почти ленивые толчки во мне, как будто он наслаждается каждым моим вздохом. Пальцы второй руки скользнули вверх по ребрам, к груди, и я непроизвольно выгнулась, встречая его навстречу, чувствуя, как он замирает в этот момент, отмечая мою реакцию. Он чуть крепче обхватил меня за талию, приблизился губами к шее и осторожно прикусил, оставляя на коже еле заметный укус. Его дыхание стало чаще, движения чуть ускорились, но он по-прежнему держал ритм. Его рука на груди скользнула к соску, большой палец прошёлся по нему круговыми движениями, отчего внутри меня вспыхнула волна возбуждения. — Тише, — прошептал он мне в ухо, уловив, что я начинаю дышать громче, — ещё рано. Я усмехнулась, хотя уже не могла сдержать стон. Он не остановился, наоборот, ещё сильнее вдавил меня в матрас, заставляя почувствовать как он глубоко, ощутить его желание, его право быть здесь, сейчас, рядом, несмотря ни на что. Я уткнулась лицом в подушку, руки сжали простыню. В какой-то момент он притормозил, склонился надо мной, провёл губами по затылку, снова по шее, а затем резко и жёстко ускорил темп. — Проснись, — тихо приказал он, и в этот момент я действительно очнулась, почувствовав, что начала быстро кончать, почти со слезами на глазах от слишком острого удовольствия. Он догнал меня через пару движений, крепко обняв за талию, зафиксировав меня на месте.

***

Мы лежали, тяжело дыша, пока его тело постепенно не обмякло, он не вытащил руку из-под меня и не перевернулся на спину, утянув меня за собой, так что я оказалась у него на груди. Его пальцы продолжали лениво скользить по моей спине. — Вот теперь точно утро, — хрипло сказал он. Я закрыла глаза, вдыхая его запах мёда, молока и воска, и позволила себе ещё пару минут забыть обо всём, кроме этого дыхания, этого тела, этого голоса у самого уха. — Ты делаешь это специально? — спросила я тихо. Голос прозвучал хрипло, почти чужим, будто из глубины груди говорил кто-то другой. Я слушала, как стучит его сердце, как ровно поднимается и опускается грудная клетка, и пыталась поймать момент, когда он хоть на секунду потеряет контроль. Том не ответил сразу. Его пальцы всё так же лениво водили по моей спине вверх вдоль позвоночника, вниз к лопаткам. Из окна тянуло зимним воздухом, шторы едва шевелились, патефон молчал, и от этого тишина звенела ещё сильнее. — Что именно? — наконец спросил он. — Уточни обвинение, Сентвен. Я не люблю общих формулировок. Я фыркнула в его ключицу. — Ты правда думаешь, что он сможет заменить тебя в моей голове? — выговорила я. — После всего, что ты туда запихивал все эти годы? Он чуть дёрнул уголком губ. — Я думаю, любой человек, который появляется в твоей жизни достаточно настойчиво, может сместить акценты, — ответил он. — Не заменить, но перекосить. А мне это не нужно. — То есть, когда он пишет мне «милая Софи», — медленно сформулировала я, — ты вспоминаешь, что в моей жизни уже есть человек, который привык считать меня своим активом, объектом, носителем твоей магии, и решаешь, что лишняя ночь со мной в постели — это удобный способ не дать мне забыть, где моя ось? — Не лишняя, — поправил он. — Не обесценивай мои усилия. Я, несмотря на раздражение, усмехнулась. — Ты можешь хоть раз сказать, что ревнуешь? — предложила я. — Просто ради эксперимента. Для чистоты данных. Он смотрел спокойно, почти устало, но где-то в глубине взгляда вспыхнуло знакомое опасное пламя, которое никогда не было про слабость. — Я не ревную к Шафику, — тихо сказал он. — Я ревную к тому, что он получает право говорить с тобой обо всём этом без последствий. Без крестражей, без Бухареста, без Москвы, без Лондона. Он пишет тебе из мира, где тебя не ломали, не переплавляли и не привязывали к чужой магии. Он ненадолго замолчал, а потом неожиданно мягко добавил: — На будущее, Сентвен. Если хочешь узнать, делаю ли я что-то специально, то сначала вспомни, как часто я вообще делаю что-то случайно. Я хмыкнула, закрывая глаза. — Никогда, — честно сказала я. — В этом и проблема. — В этом и спасение, — так же тихо отозвался он. Я уже почти проваливалась обратно в сон, когда почувствовала, как он наклоняется ближе и шепчет мне в волосы: — И да. В следующий раз, когда сова прилетит в четыре ночи, я, скорее всего, снова окажусь в тебе раньше, чем ты прочитаешь его приветствие. Можешь считать это побочным эффектом оси. — Я так и знала, — пробормотала я в подушку. — Ты делаешь это специально. Он коротко усмехнулся. И на этот раз спорить не стал.

Паб в Каппадокии, Турция

16 января 1955 года

От лица Тома Реддла

Этот идиот, других слов у меня не было, наконец-то начал соображать. Пригласил её в Багдад, чтобы рассказать семейные истории и показать места. Как благородно, как удобно, как ровно то, чего я добивался от него три письма подряд и что в его устах всё равно выглядело как продолжение любовного романа на бумаге. Я чистил зубы и смотрел на себя в зеркало. Пена от зубного порошка была на губах, волосы свисали почти до лопаток. Зато без кудрей, что уже победа. Не Лондон, не Ленинград, не Хогвартс. Другая версия того же человека. Одну отпускать её я не собирался. Ни в Багдад, ни в пригород, ни в дом, где юный Шафик ночами пишет «милая Софи», искренне веря, что ему позволено видеть её живой, целой и доступной. Этот юнец пускает на неё слюни и не только слюни. Я сплюнул пену, снова встретился с собой взглядом. Оборотное? Или чары невидимости. В этом стоял вопрос. Оборотное значит, присутствовать при каждом слове. Видеть лица, мимику, реакцию деда, если до него дойдёт дело. Видеть, как Амар подаёт чай, как смотрит, как врёт. Невидимость означает риск. Слишком много магии вокруг, слишком много людей. Дом, где каждый второй в детстве засыпал под сказки о невидимых духах, куда незваных гостей не зовут и не терпят. Я вытер рот полотенцем, бросил его на край раковины, опёрся ладонями о фаянс и наклонился ближе. — Ты не поедешь в Багдад один, — сказал я себе чётко и вслух. — И она не поедет одна. Разложить задачу по пунктам было проще, чем давать раздражению раздуваться. Мне нужен не Амар. Мне нужен его дед, его архив, его память и любые документы, касающиеся реальных, а не сказочных джиннов. Нужны места, где их искали, где с ними пытались заключать сделки, где потом закрывали вход всем остальным. Нужны не легенды, а следы вмешательства в связь тело-душа. Все остальное было мусором. Но я не верю ни одному восточному дому, где при каждом слове поминают духов, предков и судьбу, а на стол выкладывают слишком мало бумаги. Стамбул меня уже научил. Я выпрямился, провёл рукой по волосам, оценивая их длину и состояние. Идея войти под видом родственника по материнской линии нравилась мне больше всего. Она сочетала в себе и ложь, что мы несли по миру уже пять лет и необходимую дистанцию. Я вспомнил письмо. «Я горжусь тем, что знаком с такой смелой ведьмой, как вы». «Я бы хотел показать вам Багдад таким, каким его видели мои предки». «Некоторые истории лучше звучат под настоящим иракским небом, чем на бумаге». Тон сдвигался. Сначала была любезность, потом пафос, теперь приглашение в мир, который он считает своим. Тем хуже для него.

***

Я вышел из ванной в комнату. Софи сидела у стола, волосы распущены, халат наполовину сполз с плеча, на коленях лежал свиток. Пластинка всё ещё крутилась в патефоне, магловский голос тянул протяжную фразу, и это действовало на нервы больше, чем ночные совы. — И? — спросила она, даже не поднимая головы. — Каков вердикт по поводу моего арабского несчастья? — Несчастья будут у него, если он решит, что ты туда приедешь одна, — отозвался я. — Прочитай вслух ещё раз абзац про «рассказать всё при встрече». Редкий случай, когда она подчинилась без споров. Нашла строку, перечитала. Голос был спокойный, чуть насмешливый, но в уголках губ сидело напряжение. Она тоже понимала что это уже не просто флирт, а попытка втянуть её в пространство, где пахнет старой магией и семейной историей. — Ты хочешь ехать? — спросил я прямо, облокачиваясь на косяк. Она подняла взгляд. — Да, — сказала. — Хочу, потому что если хоть где-то есть реальные ответы, а не только твои теории и мои кошмары, то они ближе к Багдаду, чем к чему-либо ещё. Ты ведь уверен в этом. Я кивнул. Наконец-то единение не только в постели. — Тогда так, — произнёс я. — Ты пишешь ему, что согласна, но только при условии, что нас будет трое. Она прищурилась. — Трое? — Ни одна воспитанная девушка не поедет в дом к мужчине одна, — напомнил я. — А вот с кузеном вполне. — Немым кузеном? — уточнила она, аккуратно, как удар молотком по рёбрам. Я посмотрел на неё поверх сложенных рук. — Сдержанным кузеном, — поправил. — Который, по счастливому совпадению, свободно говорит на нескольких языках, умеет читать документы и отличать семейную легенду от выдумок старика. Его дед не прожил в Лондоне ни одного дня, отправив в мою страну сына и внука. Интересно с ним пообщаться. Она откинулась на спинку стула, повела плечом, поправляя халат. — Великолепно, — сказала. — Ты хочешь, чтобы я привела тебя в дом к человеку, который влюблён в меня, и представила как тихого родственника? — Я хочу, чтобы ты привела меня туда как мужчину, рядом с которым ты уже пять с половиной лет выживаешь, — сухо ответил я. — Остальное детали этикета. Она хмыкнула. — А если он спросит, почему мой кузен смотрит на меня так, будто собирается убить любого, кто окажется на расстоянии вытянутой руки? — Скажешь правду, — пожал я плечами. — Что твой кузен плохо переносит людей, у которых больше страсти, чем мозгов. Вопрос был не про внешнюю картинку. Она спрашивала о другом. Готов ли я показать её рядом с собой, где потом придётся уничтожать свидетелей. Я выдержал её взгляд. — Я хочу, чтобы тот, кто открывает нам двери, сразу понимал, что ты не трофей, — ответил я. — Это экономит время и снижает количество глупых решений. Она повела плечом ещё раз, опустила взгляд на письмо. — Значит, так и пишем, — сказала. — Мой кузен сопровождал меня в Турции и, возможно, сможет поехать со мной в Ирак, если уладит свои дела. Мягко, вежливо, но достаточно ясно? — Достаточно, — кивнул я. Я сделал пару шагов к столу, остановился, глядя на её руку с кольцом, наклонился над столом, взял письмо Амара, ещё раз пробежался глазами по строкам. — Этот идиот, — повторил я уже вслух, сворачивая свиток. — Даже не понимает, что приглашает в дом человека, которому не стоит показывать свои слабые места. Человека, который приедет туда не один. Я наклонился и коротко поцеловал её в макушку, вдыхая запах шампуня, дыма и того, что я за последние годы начал неосознанно считать домом. После Нового мне нужно было физическое подтверждение, что она здесь, в пределах моей досягаемости, а не где-то в другом городе, в другой стране, за семью печатями и одним филином. Нужно было знать, что моя грудная клетка никогда вновь так не вспыхнет. Она подняла голову, вскинула бровь, и я видел, как вопрос уже формируется у неё на языке. Поэтому я сразу сместил разговор туда, где мне удобно. — Я трансфигурирую себя, — сказал я ровно. — Добавлю несколько лет, чуть изменю овал лица. Длинные волосы сейчас прекрасно ложатся на нашу легенду, трогать их я не буду. Цвет глаз возьму твой. Он видел меня, но после чар не узнает. Легенду я напишу тебе отдельно, выучишь наизусть. — Это понятно, — произнесла она, наклоняя голову. — Хотя насчёт глаз интересно посмотреть. Она выдержала паузу, глядя прямо в меня, и только потом добавила, уже с привычным уколом: — А что насчёт поцелуя? Естественно. Ни одна конкретика не проходит мимо неё без попытки зацепиться за смысл всех моих действий. Я опёрся рукой о спинку её стула, наклонился чуть ближе, чтобы она видела, что я не намерен отступать. — Поцелуй, Сентвен, — спокойно сказал я, — был не предметом обсуждения, а проверкой реальности. Можешь считать это диагностикой. — Диагностика, — протянула она, прищуриваясь. — Значит, если я правильно понимаю, в Багдад поедет твоя слегка постаревшая, тёмноглазая версия… которая по привычке целует меня в голову. Прекрасная семейная легенда. — Кузены, — напомнил я, — вполне могут позволить себе жесты привязанности. Я чуть скользнул взглядом по её лицу, задержался на кольце. — Поэтому твой кузен имеет полное право вести себя так, будто знает тебя давно, близко и со всеми последствиями, — добавил я. — Это часть легенды, не более. — Конечно, — сказала она сухо. — Всё, что выходит за рамки приличий, у тебя всегда часть легенды. Брак, метка, постель, поцелуи. Удобная формулировка. — Удобные формулировки существуют затем, чтобы удерживать конструкции, — ответил я. — Если тебе легче, записывай: твой муж трансфигурируется в кузена, чтобы безопасно вывести тебя в Багдад и вытащить из семьи Шафиков всё, что они знают о джиннах. Вся глава твоего романа, что ты пишешь уже не один год, поместится в одно предложение. Она на секунду усмехнулась, но глаза оставались серьёзными. — Ладно, — выдохнула Софи. — Тогда давай легенду, лорд Кузен. Имя, возраст, где учился и прочее. — Имя и возраст получишь на позже, — сказал я. Она кивнула и я видел, как в её голове уже выстраивается текст. Я ещё раз коснулся её макушки, уже молча, и отошёл к окну, слушая, как она берёт свежий лист для ответа. Каждый штрих приближал нас к Багдаду и к тому, что там придётся сделать. И впервые за всё время, пока мы говорили о Багдаде, у меня внутри было ощущение, что мы входим в дом, где нас, возможно, действительно поджидают ответы. И я не собирался отпускать её туда ни на шаг дальше, чем длина моей руки.

Улица аль-Мутанабби, район Карада, Багдад, Ирак 20 января 1955 года От лица Тома Реддла

После порт-ключа нас встретила пыльная тяжесть воздуха и гул улицы. У аль-Мутанабби был свой гул голосов, шуршание бумаги, приглушённый смех, крики мальчишек с подносами чая, и поверх всего запахи кофе, пыли, жареного мяса и старых книг. Магия здесь не звенела, как в Лондоне, она лежала низко, почти у самой земли. За высоким кирпичным забором дома Шафиков всего этого мира не существовало. Там был другой закрытый, семейный мир. Старый трёхэтажный дом из выгоревшего кирпича, арочные окна, узкие балконы с потемневшими перилами. Внутренний двор вымощен плиткой; по одной из дорожек тонкой струйкой стекала вода из фонтана. Одиночная пальма, несколько глиняных горшков, расставленных аккуратно. Тишина, которую не пробивал даже шум улицы. Софи стояла рядом, в тёмной мантии. Капюшон отбрасывал тень на лицо, но глаза всё равно светились так, что щиты можно было не поднимать, любой с минимальной чувствительностью увидел бы, как она горит изнутри. Я облизал уголок губ и спокойно произнёс ей в голову: Светишься, как рождественская ель. Спокойнее, Сентвен. Иначе он с порога поймёт, что ты врёшь. Она чуть повернула голову, глянула на меня из-под капюшона и улыбнулась слишком широко для скромной гостьи. Зря ты усы не оставил, — лениво отозвалась она. — Всегда мечтала об усатом кузене. Я едва сдержал усмешку. Утром я наложил на себя чары, и никакого театра в этом не было, только корректировка. Кожа стала чуть темнее. Линия скул жёстче. Лоб выше. Нос менее острый, более мягкий. Пара мелких асимметрий, которые мне не были свойственны. Волосы я оставил длинными, только стянул их назад в тугой хвост. Глаза сделал её цвета. Я привык смотреть в такие с другой стороны. Сегодня они были инструментом. Имя на сегодня было Мориус Гонт (Марволо, прогнанный через французскую фонетику). Я всегда любил играть именами. Ветвь по материнской линии Софи и, по легенде, я воспитывался во Франции. Никаких Гонтов там не было, но про них мало кто знал и в Англии, а учитывая, что легенду я уже распространил и на США, Франция вполне ложилась в историю вымершей семьи Гонтов. Достаточно правды, чтобы ложь легла ровно. За воротами послышались шаги. Дверь открыл мужчина средних лет в белой гандуре, с аккуратно подстриженной бородой. — Selâmun aleyküm, — вежливо произнесла Софи, снимая капюшон. (Мир вам) Внутри у меня коротко щёлкнуло. Сказала она это так, как будто повторяла десятки раз. Получилось мягко, без театральных акцентов. —Aleyküm selâm, — ответил мужчина, кивнув (И вам мир). Взгляд скользнул по ней, затем аккуратно по мне. — Мистер Шафик ждёт вас во внутренней комнате. Пожалуйста, проходите. Нас провели в комнату, которая по английским меркам была чем-то средним между гостиной и кабинетом. Невысокие диваны вдоль стен. Низкий инкрустированный стол, на нём был латунный поднос, чайник, маленькие стаканы. На полу лежал ковёр. Окно выходило во внутренний двор, свет, прошедший через деревянные резные ставни, ложился полосами. Книг было не так много, как можно было ожидать от улицы книг, но достаточно, чтобы понять, что здесь читают. Полка у стены, пара аккуратных стопок у окна, ещё одна стояла прямо на полу в углу. Магических книг открыто не держали. Я провёл взглядом по корешкам: арабский, английский, немного турецкого. Всё было из тех категорий, что не вызывают лишних вопросов. — Софи! — голос с порога опередил его шаги. Амар вошёл слишком быстро, для безупречных манер. Молодой, выше среднего, с той смешанной внешностью, которая получается, когда род поколениями тянут между двумя сторонами света. На нём был тёмный костюм без мантии, белая рубашка, тонкий галстук. Волосы зачёсаны назад и масла больше, чем нужно. Глаза тёмные, живые и в этот момент они существовали только для неё. — Я рад, что вы благополучно добрались до Багдада! — сказал Амар, почти забыв сделать паузу. Он взял её руку чуть поспешнее, чем следует, склонился, не решаясь поцеловать. Приличия ещё держались на месте. Выпрямился, не отводя взгляда. Он уже решил, что она здесь ради него. — Погода чудесная, — легко ответила Софи. — После наших путешествий по Турции это почти курорт. Амар коротко рассмеялся и только потом взгляд, наконец, сместился на меня. Вежливость выиграла борьбу с гормонами. — Вы… должно быть, мистер Гонт, о котором писала Софи, — произнёс он, обращаясь ко мне, но по сути всё ещё разговаривая с ней. — Мориус? — Да, — кивнул я, делая шаг вперёд. — Мориус Гонт. Рад наконец увидеть дом, о котором София так много говорила. Акцент я выставил дозированно, английская база, подправленная лёгкой французской тенью. Не настолько сильной, чтобы резать слух, но достаточной для легенды. Ладонь у него была тёплая, сжатие слишком сильное, как демонстрация характера. Я сжал чуть слабее, чем мог. Пусть считает, что произвёл впечатление. — Добро пожаловать в мой дом, мистер Гонт, — сказал он уже увереннее. — Для меня большая честь принимать родственника такой… необычной гостьи. — Честь взаимна, — отозвался я. — Не каждый дом остаётся открытым для чужих историй. — Пожалуйста, садитесь, — спохватился он. — Сейчас подадут чай. Мы сели. Софи устроилась на диване напротив окна так, чтобы свет падал на лицо. Инстинкт сцены у неё был встроен от рождения. Я сел чуть сбоку, на краю, чтобы видеть её, дверь и большую часть комнаты. Дом говорит не хуже хозяев. Штукатурка на потолке была с трещинами, но кое-где видны свежие мазки краски. На стене висела картина с пустыней, вероятно, недорогая масляная работа, но не без вкуса. На полке с книгами и рамка с колдографией мужчины постарше, в традиционной одежде, со строгим и чуть прищуренным взглядом. Рядом мальчик лет десяти. За дверью прозвучал металлический звук, вошёл тот же мужчина в белой гандуре и аккуратно разлил чай. Запах кардамона, и магии в чае не было, зато в стенах за спиной ощущалась тонкая, ровная дрожь защитных чар. Над дверным проёмом, там, где в английском доме повесили бы герб, висела строка на арабском, выведенная чёрной каллиграфией. «Аллах». «Семья». «Слово». Ирония была очевидна. В дом, где на стене висит имя бога, сегодня завели замужнюю женщину с чужой магией под кожей и мужчину, который расчленял собственную душу ради бессмертия. — Как вам Багдад? — спросил Амар, когда слуга вышел. Вопрос, разумеется, был адресован Софи. Меня это устраивало, мне было проще наблюдать, когда не присматриваются. — Я видела всего две улицы и кусок неба, — ответила она. — Я с удовольствием покажу вам его лучшие места, Софи, — сказал Амар, улыбаясь как идиот. — Благодарю, Амар, — отозвалась она. В её голосе не было ни лишней мягкости, ни кислого кокетства. Тон был практически идеален, достаточно тёплый, чтобы не обидеть, и достаточно холодный, чтобы он продолжал стараться. Я сделал первый глоток чая и почувствовал сладость до приторности, кардамон бил в нос. Идеальная основа, чтобы скрыть любой привкус зелья, если кто-нибудь вдруг решит играть не по правилам. Пока не играют. — Эта улица… — Амар кивнул в сторону окна, — не самая спокойная часть города, но для тех, кто любит книги, она лучшая. Отличная формулировка для человека, который всё ещё уверен, что в его доме сидят простые любители. На самом деле здесь двое, которые воспринимают мир как текст, а людей как сноски. — Я уже слышала о ней в Стамбуле, — подхватила Софи. — Там о Багдаде говорят как о месте, где книги живут дольше людей. Глаза Амара вспыхнули. Он расправил плечи, будто всё это — заслуга лично его. — Это хорошая фраза, — сказал он. — Думаю, дедушка бы её одобрил. Он всегда говорил, что книги переживут нас всех, если мы не будем им мешать. Вот он, мост, который мне нужен. Я чуть подался вперёд, готовясь аккуратно перейти от дедушки к его работе, но юный идиот успел первым: — Вы остановились там, где я советовал? — обратился он к Софи, но на этот раз всё-таки скользнул взглядом и по мне. — Нет, Мор выбрал место поближе к набережной, — слишком живо отозвалась она. — Замечательная таверна, очень в духе наших странствий по Каппадокии. Я едва не закатил глаза. Мор. Прекрасно. Кузен, у которого уже есть домашнее прозвище. — Что ж, Тигр сейчас довольно спокоен, — мягко произнёс Амар. — Но экспериментировать всё равно не стоит, Софи. Вода ещё холодная, хотя вы писали, что любите плавать… Остановись, Сентвен. Заводим разговор о его предках, — бросил я ей в голову и уже вслух спокойно перехватил нить: — Софи экспериментирует не только с водой, — сказал я, будто просто уточняя деталь. — Под моим присмотром она успела побывать в пирамиде Хеопса, в Карпатских горах и в лесах у Чёрного моря. Амар повернулся ко мне окончательно, взгляд его стал внимательнее впервые за всё время. — Это лишь делает её ещё более невероятной ведьмой, — горячо выдал он. — Я не встречал волшебниц, которые столько видели и могут так рассказывать. Я читаю ваши письма, Софи, и будто путешествую вместе с вами. Вы даже не представляете, насколько я счастлив видеть вас живой ещё раз. Я медленно выдохнул. Софи чуть наклонила голову, волосы мягко соскользнули по плечу. — Я иногда и сама удивляюсь, — ответила она. — Это чувство взаимно. Чай в стакане был приторным до тошноты. Я сделал ещё один маленький глоток исключительно ради того, чтобы занять руку. Амар уже не смотрел ни на чай, ни на меня. Он впивался глазами в неё. — Вы… простите, я ведь могу перейти на «ты»? — спохватился он. Софи коротко перевела взгляд на меня, почти машинально. Я едва заметно кивнул. — Можешь, — спокойно сказала она. — Ты в письмах казалась… — он запнулся, подбирая слово, — сильной, но… отдалённой. Как будто часть тебя уже давно живёт не с людьми. А сейчас… — он улыбнулся, почти по-мальчишески, — сейчас гораздо лучше. Ты выглядишь живой. Не благодаря тебе. — Это заслуга моего кузена, — легко бросила Софи. — Он умеет возвращать к жизни теми методами, которые ему доступны. Я спокойно поставил стакан на поднос. Стекло мягко звякнуло о латунь. — Ты недооцениваешь себя, — не отставал Амар. — В твоих письмах… — он снова споткнулся о собственный пафос, но всё-таки рискнул, — в твоих письмах было слишком много тебя, чтобы это могло быть заслугой другого. Он говорил и, кажется, наслаждался каждым своим словом. В голосе была та самая тягучая восточная интонация восхищения, которая при правильной дозировке действительно действует на людей. На большинство людей. — Вообще-то, — продолжил он, уже не пытаясь останавливать поток, — я никогда не встречал ведьм с такой историей, — он чуть развёл руками. — Что при этом остаётся такой… — взгляд снова скользнул по её лицу, — светлой. Софи усмехнулась, но уголки губ едва заметно дрогнули. — Ты слишком много читаешь романов, Амар, — сказала она. — Во мне гораздо меньше света, чем тебе кажется. — Значит, я буду считать честью, что ты привезла сюда именно ту часть, которая ещё светится, — горячо ответил он. — И… — на секунду он замолчал, собирая храбрость, — если честно, я до конца не верил, что ты приедешь. Столько всего могло помешать. Ты могла передумать, заболеть, встретить кого-то по пути… — он коротко вдохнул, — но ты здесь. И это… — он чуть качнул головой, — это лучше любого сна. Где-то на границе сознания привычно шевельнулась мысль: ресурс, дом, архив, дед, связи. Но поверх неё поднялось другое: вязкое раздражение, тяжёлое, непривычное. Я много лет слушал, как люди несут чушь, как восхищаются, клянутся, лгут, обещают, плачут. Пустой звук. Сейчас звук перестал быть фоном. Он смотрел на неё так, будто в комнате больше никого не было. Будто я был частью ковра. Мебель. Декорация в роли кузена, привезённого для приличия. Софи, разумеется, это видела. Она чуть опустила взгляд в чай, давая ему простор говорить дальше. — И… — Амар улыбнулся, уже почти нагло, — я должен признаться, я уже и забыл, как ты красива. Письма не передают, как ты двигаешься, как… — он явно искал менее опасное слово, — как смотришь. Слишком много. Я ощутил, как на стакане непроизвольно сжались сильнее. Пауза между его фразами и следующим вдохом растянулась ещё на миг. Я поймал себя на том, что считаю удары собственного сердца, а не ходы беседы. Это было новым поворотом. — Мистер Шафик, — произнёс я ровно, пока он не успел добавить ещё одну реплику, — вы так увлечённо описываете мою кузину, что легко забыть, зачем она на самом деле преодолевает расстояния. Он вздрогнул. Глаза сместились на меня. — Простите, мистер Гонт, — сказал он, пытаясь взять себя в руки. — Я не хотел… — Я знаю, — перебил я. — В этом и проблема. Слова вышли холоднее, чем я рассчитывал. Даже по моим меркам. Софи коротко глянула на меня, как будто проверяя. Я выдержал паузу, дал фразе провалиться в тишину. — Софи действительно обладает редким сочетанием качеств, — продолжил я уже спокойнее, переводя тон в более нейтральный регистр. — Именно поэтому она живёт так, а не сидит дома под замком. Но кроме восхищения у этого есть и последствия. Я не повышал голос. Я почти никогда его не повышаю. Но сам факт, что я позволил себе назвать происходящее не приятной беседой, а тем, чем оно было на самом деле: демонстрацией собственничества чужого мальчика по отношению к моей жене, уже выходил за привычные рамки. — Мориус, — мягко сказала Софи, — мы же только зашли. — Именно, — ответил я, не глядя на неё. — Самое время расставить акценты, пока они не ушли слишком далеко. Амар выпрямился на диване, пальцы на стакане побелели. — Если я говорю лишнее, — медленно произнёс он, — вы можете сказать мне прямо, мистер Гонт. — Я это уже делаю, — спокойно сказал я. — Вы хозяин дома, мы ваши гости. Вы вправе испытывать к Софии любые чувства. Но пока она под моей ответственностью, я ожидаю, что вы будете помнить, что перед вами не только красивая ведьма из ваших писем, но и человек, у которого есть свои цели и работа. В том числе и в этом городе. — Я знаю, — тихо сказал Амар, не отводя взгляда. — Поэтому и хочу просить руки вашей любимой кузины. Я застыл. Звук на секунду просто исчез. В комнате остался один факт: юный Шафик сидит напротив меня и с предельной, почти трогательной серьёзностью заявляет, что хочет просить руки моей жены. Моей «любимой кузины». Прекрасно. Софи дёрнулась первой, пальцы чуть сильнее сжали стакан. Краем глаза я заметил, как у неё на шее едва заметно дёрнулась жилка. — Может быть, — очень мягко, почти вежливо произнёс я, — вы хотите уточнить формулировку, мистер Шафик? Он выпрямился, как будто сам себя подставил под заклинание, и выдержал мой взгляд. Глаза блестели, но там не было ни грамма игры. — Я всё понял ещё в Стамбуле, — медленно сказал Амар. — Когда впервые увидел её и услышал, как она говорит. Письма только подтвердили. Софи… — он перевёл взгляд на неё, почти благоговейно, — не похожа ни на одну девушку, которую я знал. Я не говорю о лёгком увлечении, мистер Гонт. У меня серьёзные намерения. Поэтому, раз она приехала не одна, я счёл правильным сначала обратиться к вам. Софи тихо откашлялась, будто поперхнулась чаем. — Ох, Изольда… — начала она. — Софи, — он поднял руку, почти умоляюще, — позволь мне договорить. Я знаю, что ты свободна… — он на секунду запнулся, — я нашёл сведения о тебе и о том, что ты никогда не училась в Хогвартсе. Я знаю, что твой первый брак закончился, — глаза дёрнулись, — я не настолько глуп, чтобы думать, будто этого не было. Я знаю, что ты ушла от Лестрейнджа, вот откуда знала мистера Мальсибера. Знаю и про твоего сына, и про то, что его воспитывает другая. Мне очень жаль, Софи, я понимаю, что ты прошла через многое. Но у меня есть дом, семья, имя и возможность предложить тебе жизнь, в которой тебе не придётся всё время бежать. И… — он набрал воздуха, — я думал, будет честно сказать об этом сразу. Перед тем, кому ты доверяешь свою жизнь. В глазах на миг потемнело. О том, что она соврала ему про Хогвартс, я узнавал сейчас. О том, что его так быстро навели на след, тоже. Я выдохнул, повернул голову к Софи, она позеленела. — Ваша прямота… заслуживает уважения, — сказал я. — Вот только выбор слов нуждается в корректировке. Амар нахмурился, но взгляд не отвёл. — Я внимательно вас слушаю, мистер Гонт, — упрямо добавил он. Я сделал вид, что обдумываю, хотя на самом деле раскладывал варианты, как удобнее наступить ему на горло, не вскрывая ни её, ни себя. — Начнём с простого, — сказал я. — Ваша осведомлённость о прошлом Софии шире, чем может позволить обычное любопытство. Кто вам её принёс? — Мой отец, — ответил Амар. — Я попросил его выяснить хотя бы немного. Я… не хотел подходить к Софии как мальчишка с улицы, ничего о ней не зная. Прекрасно. Пазл встал. Отец, сидящий в одном отделе с Миллисент, с доступом к тем же каналам. И, разумеется, ему проще собрать обрывки сплетен, чем отличить факты от мусора. Если источником была Миллисент, то половину можно сразу списывать. Грязная, старая сука. — Я не стремился вас оскорбить, мистер Гонт, — добавил он. — Я просто счёл, что… так честно. — Честность — это прекрасно, — отозвался я. — Но у неё есть один недостаток, она обязана опираться на точную картину, а не на набор слухов и домыслов. Я чуть наклонил голову, не повышая голоса. — То, что вы нашли в Лондоне, — продолжил я, — отчасти правда, отчасти мусор, которым магическое общество любит обвешивать женщин, вышедших из брака. Ваша попытка пожалеть её на этом основании выглядит, скажем аккуратно, наивной. Софи сжалась ещё на полдюйма, но промолчала. Я слишком хорошо знал этот профиль, в голове она сейчас проклинает меня, Амара, Лестрейнджа и весь остальной мир. Амар медленно выдохнул. — Я не хотел выказывать жалость, — глухо сказал он. — Я… хотел показать, что понимаю, во что ввязываюсь. — Вы не имеете ни малейшего представления, во что ввязываетесь, — спокойно ответил я. — Поверьте, это не укор. В двадцать с небольшим этого не понимает никто. Он дёрнулся, как от лёгкой пощёчины, но я не собирался смягчать удар. — Дальше, — продолжил я. — Вы заявляете, что хотите просить её руки. Любопытно, а с чего вы взяли, что она воспринимает брачные предложения как… — я сделал паузу, подбирая слово, — награду? Софи едва заметно шевельнулась, как будто подметила фразу и тут же положила в личный архив приятных воспоминаний. Амар вспыхнул. — Я никогда не воспринимал её как трофей! — горячо сказал он. — Это… это не сделка. Я… — Это всегда сделка, — мягко перебил я. — В любом браке, в любой культуре. Разница лишь в том, проговаривают ли условия вслух или прячут под красивыми формулами. Вы предлагаете ей «дом, имя и защиту» и искренне верите, будто это жест без условий. Но условия есть. Даже если вы пока не сумели их сформулировать. Он сжал губы, но молчал. Хороший симптом, по крайней мере умеет слушать. Я перевёл дыхание и изменил угол атаки. — Софи не сбежала от Лестрейнджа, — сказал я, — она вышла из очень сложной конструкции. И теперь всякий раз, когда кто-то снаружи произносит фразу «я предлагаю тебе дом и имя», у неё поднимается память о клетке. Вы это учитываете? Софи чуть повернула голову и бросила на меня быстрый косой взгляд: смесь удивления и привычного скепсиса. Да, Сентвен, иногда я умею врать в твою пользу. — А то, — я не дал Амару вклиниться, — что вы нашли про её ребёнка не ваш инструмент. Это не та тема, с которой входят к женщине после пяти минут чаепития. Это область, к которой вы не имеете права прикасаться, пока она сама не решит. — Возможно, я поспешил, — тихо сказал он. — Но, мистер Гонт, вы сами сказали, что она под вашей ответственностью. Вы знаете, как мало у неё было тех, кто думал о ней, а не о себе. Софи резко втянула воздух. — Ох, Мерлин… — начала она. Я поднял ладонь. — Вот здесь вы наконец приблизились к мысли, — кивнул я. — Думать о ней, а не о себе. Именно поэтому ваш «честный» монолог о её прошлом следовало сначала отрепетировать в голове, а уже потом произносить вслух. Том, это кошмар, давай используем Империус. Он, кажется, сошёл с ума, — услышал я у себя в голове. Империус будет наложен на тебя и Валериуса, после того как я выясню, почему ни ты, ни он не сочли нужным сообщить мне, что ты решила встроить в мою тщательно выверенную историю твоей жизни чёртов Хогвартс, — ответил я ей так же, не двигая ни мышцей лица. В воздухе повисла густая пауза. Амар сжал стакан так, что костяшки пальцев побелели. Софи сидела почти неподвижно, только линия плеч выдавала, насколько сильно ей «нравится» происходящее. — Я… понял, — тихо сказал он, опуская глаза. — Возможно, я действительно тороплюсь. Но моих чувств это не отменяет. — Ваши чувства — ваша территория, — отозвался я. — Пока вы держите их при себе и не используете как рычаги — это не проблема. Я специально произнёс это медленно, давая ему шанс услышать смысл, а не только уязвлённый тон. Это унизительно. Он сейчас вывернет меня наизнанку, а ты сидишь и читаешь ему морали, — скрипнула она мне в голове. Я на секунду посмотрел на неё так, как кузен проверяет, всё ли в порядке с кузиной. Ты сама хотела сюда приехать, — ответил я. — Ты хотела ответы. Это часть цены. Империус — это последняя ступень, Сентвен, а не первая. Тем более на человеке, который может довести нас до информации. Потерпи ещё две минуты. Потом я переведу разговор. У неё едва заметно дёрнулась мышца на щеке, как знак, что она меня услышала и мысленно прокляла ещё раз. — Я… — Амар поднял голову, явно собираясь продолжить, — понимаю, что всё это звучит… слишком рано. Но, мистер Гонт, вы же знаете, как быстро всё может закончиться. Войны, перевороты, исчезновения… — он коротко глянул на Софи. — Когда я читаю её письма, я всё время думаю, а если это последнее? — Тем больше причин не ломать то, что ещё работает, — сказал я. — А у неё это пока работает в другом формате, не в брачном контракте. Амар повёл пальцем по краю стакана, обдумывая, потом отпустил. — Софи, — Амар снова повернулся к ней, уже почти полностью забыв о моём существовании, — ты можешь больше не нуждаться ни в поисках, ни в заработке. Вот что я хочу сказать. И это не «речи», как выразился мистер Гонт. Когда я говорю о доме и семье, я говорю о том, что в твоих странствиях больше не будет необходимости. Ты будешь жить в любви. Я дам тебе это. Последняя фраза повисла в комнате, как неудачное заклинание, выпущенное не в ту сторону. Внутри что-то коротко щёлкнуло, словно знакомый механизм, который срабатывает, когда кто-то слишком уверенно произносит ей «я дам тебе» при мне. Софи моргнула, и я видел, как она зависла между двумя вариантами: рассмеяться ему в лицо или ударить. В итоге выбрала третий. — Любовь — это щедро, — сказала она ровно. — Особенно если учесть, что знакомы мы, по сути, пару недель и несколько писем. Не хочешь для начала выяснить, что именно ты собираешься любить? Он подался вперёд, не сдавая позиции. — Я уже знаю достаточно, — горячо возразил Амар. — Я знаю, как ты пишешь, как шутишь, как не принимаешь то, что тебе навязывают. Я вижу, как ты говоришь сейчас. Мне не нужен полный архив, чтобы сделать выбор. Архив у тебя, мальчик, один и он в Лондоне. Я уже догадываюсь, кто его ведёт. — Все, я больше не могу. Это какой-то абсурд. Прости, но я ухожу, — сказала Софи уже вслух, вставая и поправляя юбку. Амар вскочил следом, забыв о чае. — Софи! — почти сорвался он. — Я могу дать твоему брату контакты дедушки. Он живёт за городом и примет мистера Гонта. Но не уходи так. Я не прошу от тебя ничего ужасного, я просто хочу быть с тобой! Слова повисли в воздухе липкой смесью искренности и незрелости. Софи резко обернулась к нему, и это было слишком быстро, чтобы это выглядело как вежливый жест. Я видел по тому, как у неё обозначилась линия челюсти, что сейчас кто-то в этом доме услышит правду о себе гораздо жёстче, чем привык. Поэтому я поднялся тоже и сделал это медленно, без рывка, так, как поднимается человек, который всего лишь меняет позу, а не спасает чью-то репутацию от собственного языка. Подошёл ближе, положил ладонь Софи на плечо. Она дёрнулась едва заметно, но не отстранилась. — Это замечательная мысль, — произнёс я ровно, глядя на Амара. — Мы с Софи навестим вашего дедушку. Заодно он сможет познакомиться с вашим выбором. — Он… знает о Софи, — выдохнул Амар. — Я… рассказывал. Разумеется, рассказывал. В голосе прозвучала та самая смесь гордости и страха, с которой подростки приносят домой своё первое серьёзное увлечение. — А о вашем намерении жениться? — уточнил я. Пауза вышла практически образцовой по длине, я успел досчитать до трёх. — Нет, — признался он наконец. — Об этом я ещё не говорил, но собирался. Если… если вы не будете против. Под моей ладонью Софи заметно напряглась. В моей голове прозвенело: Только попробуй сказать да, и я сама тебя убью, Реддл. Ни пальцами, ни мимикой я не отреагировал. — В таком случае, — сказал я вслух, — начнём с того, что покажем вашему дедушке реальность. Не отредактированные сплетни из Лондона, а живую Софию и её работу. — Я смогу устроить всё к завтрашнему утру, — проговорил Амар, глядя уже только на Софи. — Если ты не против? — Я? — она вскинулась так, будто её ударили. — Вам внезапно стало интересно, буду ли я против? С чего вдруг, мистер Шафик? Спокойнее, Сентвен, — сказал я ей в голову. Амар застыл, словно только сейчас осознал, куда именно зашёл. — К вашему сведению, — чётко произнесла она, — замуж я больше не намерена выходить. Я закатил глаза. Разумеется. Она шла по прямой, не глядя, что под ногами. — Но… — выдохнул Амар. — Если у вас ещё есть ко мне вопросы, прошу не тратить время, — перебила Софи. — Нашу переписку я считаю завершённой. Прошу больше никогда в жизни мне не писать. Сказала она это слишком спокойно, чтобы можно было списать на вспышку. Это был не скандал, а приговор. Амар побледнел. Лицо вдруг стало почти детским, только глаза были взрослые и пустые. — Соф… София, пожалуйста… — глухо выговорил он. — Я… не хотел тебя обидеть. Я… думал… Я убрал ладонь с её плеча, не отстраняясь, а возвращая себе свободу жеста, чтобы снова перехватить управление. — Софи устала с дороги, — произнёс я уже жёстче. — И этот разговор слишком быстро ушёл туда, куда не должен был. — Но я… — попытался начать он. — Амар, — впервые за всё время я позволил себе назвать его по имени, — вы хотите ей добра. Я вижу это. Но прямо сейчас каждый ваш следующий шаг делает ей хуже. Он моргнул, как человек, которого только что вытащили за шиворот из воды. — Я… — он снова пытался подобрать слова. — Я не хотел, чтобы вы приехали и чувствовали себя… так. — Поздно, — бросила Софи. — Я чувствую себя так с того момента, как поняла, что вы обсуждали мою жизнь с отцом и его знакомыми как товар, который оценивают через витрину. Он сглотнул. — Я… думал, что… — он поймал мой взгляд и осёкся. — Простите. — Извинения обсудим позже, — сказал я мягко, но без тепла. — Сейчас нам нужна конкретика. Вы говорили о дедушке. Я сознательно вытащил разговор из личного поля и переломал его обратно в рабочий. — Он примет нас? — уточнил я. — Вне зависимости от того, как вы трактуете свои чувства. Амар сжал губы, заставляя себя собраться. — Да, — ответил он уже ровнее. — Я всё равно собирался просить его встретиться с вами. Софи… — он посмотрел на неё уже гораздо осторожнее, — я сдержу слово. Я дам мистеру Гонту адрес и напишу дедушке сову ещё сегодня. Если вы свободны завтра утром… — Мы свободны, — отрезал я, не давая ей вмешаться. — И будем признательны за любую помощь, касающуюся наших исследований. Софи молчала. Я чувствовал, как она буквально физическим усилием удерживает себя от того, чтобы захлопнуть эту дверь навсегда прямо сейчас. — Тогда… — Амар выпрямился, — позвольте мне хотя бы проводить вас до двери. Вечером я пришлю вам адрес и инструкции. Теперь он говорил сухо, как человек, которому только что объяснили, что дом ещё можно не разрушить, если перестать бить по несущим стенам. — Это будет правильно, — кивнул я, повернулся к Софи и уже вслух, подчёркивая каждое слово, произнёс: — Пойдём, Софи. Тебе нужно отдохнуть, привести в порядок записи и решить, какие вопросы мы зададим. Она посмотрела на меня так, будто была готова закидать меня всем, что попадётся под руку, и всё равно кивнула. — Разумеется, Мориус, — ответила Софи ровным голосом. — Мистер Шафик, благодарю за гостеприимство. Я шагнул рядом. Амар пошёл впереди, открывая нам дорогу к коридору. Когда мы вышли из дома, шум улицы прорвался-. За нами закрылась тяжёлая дверь, и только тогда Софи наконец позволила себе выдохнуть, словно всё это время держала воздух в лёгких силой.

***

Когда мы отошли достаточно далеко от дома, она резко развернулась и толкнула меня в грудь по-магловски, всей массой, ладонями, без капли магии. Я мог остаться на месте, но не сделал этого. Позволил сдвинуть себя на шаг назад, как будто она вложила в этот толчок больше веса, чем у неё есть. — Ты с ума сошёл?! — выстрелила Софи. Она стояла напротив, дышала часто, пальцы всё ещё были сжаты в кулаки, как привычка, оставшаяся от тех времён, когда удар рукой казался единственным доступным заклинанием. — Покажем дедушке реальность? Ваш выбор? — выплюнула она. — Ты вообще слышал, что он только что говорил? — Слышал, — спокойно ответил я. — Гораздо внимательнее, чем ты. — Он просил моей руки, Том, — почти прошипела она. — При тебе! Можно, я буду любить вашу кузину и дам ей дом! А ты сидел, пил чай и читал ему лекции! Я у тебя кто сейчас? Живая женщина или учебное пособие по ошибкам брачной политики? За её спиной вдали возвышалась стена дома Шафиков, резная дверь, над ней чёрная каллиграфия. Внутри этого кирпича ходил человек, который всерьёз решил, что готов жениться на женщине с моим именем в документах и моей магией под кожей, не имея ни малейшего представления, что это значит. — Нет, — сказал я. — Ты не учебное пособие. Она уже набрала воздух для следующего удара, я продолжил, не давая ей вклиниться: — Ты переменная в системе, в которой кто-то только что попытался объявить себя константой. Я исправлял уравнение. — Не надо со мной так говорить! — она резко мотнула головой. — Сейчас не лекция по нумерологии! Сейчас я женщина, которую при тебе предложили спасти любовью, и вместо того, чтобы оборвать его на первом слове, ты сидел и аккуратно разбирал его формулировки! — А что ты предпочитаешь? — уточнил я. — Чтобы я достал палочку и на месте объяснил ему, что твоя рука, как и всё остальное тело, уже занята? Под «Аллах, семья, слово» над дверью? Она прикусила губу на секунду. Потом её снова захлестнуло. — Я предпочла бы, чтобы никто на этой планете больше не смел обсуждать мой брак, — выдала она. — Я будто снова в 49-ом за столом, где ты выдвигаешь меня на доску как невесту. Только вместо идиота Мордекая теперь этот идиот! Будто бы ничего не было, что могло бы остановить тебя в этот раз! — Софи, — сказал я, — давай по пунктам. Она скрестила руки на груди, подбородок пошёл вверх. — Первое, да, я ревновал, когда он писал тебе по ночам, — перечислил я спокойно. — Второе, да, я хотел видеть его лицо, когда он поймёт, что ты приехала не одна. Третье, да, я использовал его чувства, чтобы дотянуться до его семьи. Четвёртое, ни на одном из этих этапов я не собирался отдавать тебя ему в жёны. Такая формулировка устраивает? Она замерла. Ветер дёрнул край её мантии, обнажив щиколотку. Взгляд потемнел, но голос прозвучал уже ниже, без прежнего крика: — Скажи ещё раз, — потребовала она. — Насчёт ревности. Я прикрыл глаза.