Глава L (ч.1) «Порог» (Нагайна/Софи Сентвен)

Квартира на улице де ла Тур, квартал Ла-Мюэтт, 16-й округ, Париж, Франция

24 июля 1964 года

От лица Нагайны

Меня вело туда, где воздух насыщен следами силы, где движение магии не прячут, а, наоборот, пытаются подчинить и перестроить под свою волю. Париж в этом смысле удобен, город был большой и старый, у него свой характер, свой голод, свои мёртвые зоны. Стоит пройти по тем улицам и понимаешь, кто в этом городе хозяин, а кто всего лишь гость, который долго не задержится. В мире магов давно не осталось тех, кто умеет держать власть не словами, не красивыми обещаниями, а действием. Такие люди встречаются редко. Их чувствуешь сразу. Я видела таких мужчин раньше в Шанхайе, в Лондоне, в Берлине. Но Геллерт Гриндевальд любил спектакли. Ему нравилось сияние, нравилось играть со своим образом. Этот же англичанин, Лорд Волдеморт, был другим. Он жил внутри собственной тени и ломал привычные центры влияния, не шумя. Я слышала, что о нём говорят французы и знала цену таким людям. Цирк Арканус научил меня многому. Они показывали меня публике и уверяли, что держат чудовище в клетке. На деле чудовище сидело не в бамбуковых прутьях, а в крови. Проклятие вползало в кости медленно с самого детства. Сначала временами отнимало голос, потом ломало суставы, сдвигало кожу, стирало лицо. Криденс тогда ещё был жив и он верил, что мы найдём ответ. Он всегда верил, даже когда залы пустели и хозяин цирка начинал пить чаще. Потом Криденс умер и осталась только я и проклятие, которое не отступает. Через десять лет после него я уже не спрашивала, почему это произошло именно со мной, почему я осталась одна со своим проклятием, вопрос поменялся сам собой: где переждать следующую волну, на чьей территории, под чьей защитой. Старые контакты сгорели в войне Гриндельвальда. Европа задыхалась, американцы делали вид, что ничего не видят, но их страх был громче любого приговора: они боялись очередного чудовища без хозяина. Я не хотела снова оказаться на арене. Нужна была структура, которая выдержит мою природу и использует её, а не сожрёт. Волдеморт подходил для этой роли лучше прочих. Я пришла на его выступление в Париже, купила билет, села в глубине зала. Он говорил о будущем магов, о том, что они слишком долго подстраивались под маглов, что необходимо вернуть право на силу. В его словах не было красивых манёвров вокруг толерантности. Он не обещал никому, что всем будет удобно. И это отличало его от многих европейских политиков. Они любят обещать мягкое, он обещал порядок и жесткость. После Гриндельвальда его речь звучала честней. Тот продавал мечты. Этот предлагал структуру. Мне не нужна была мечта. Мне нужна была структура, которая выдержит. Я следила за ним внимательно после его появления на публике и в газетах, и мне нужно было понять, сможет ли он удержать меня на этой стороне, сможет ли дать что-то, что оттянет проклятие ещё на год, ещё на месяц. Я умирала. Клетка моего тела уже начинала трещать, змея всё чаще поднимала голову, требуя внимания, требуя свободы. Но в доме на улице де ла Тур жил не только он. Вторая фигура появлялась у дверей, в парке, у лавок. Женщина. Темноволосая, слишком худая и высокая. Сначала я решила, что это сестра, у них были схожи линии лица, подбородок, напряжённый затылок. Но от неё не тянуло той же магией, будто немного изменённой. Я наблюдала за ней несколько недель. Она выходила одна, садилась на одну и ту же скамью у пруда. Писала в толстую тетрадь, иногда просто держала её на коленях, не глядя на страницу. Стирала слёзы ладонью, тёрла глаза до покраснения и снова сидела прямо, будто надевая маску. Люди проходили мимо и не замечали. В этом одиночестве было что-то слишком знакомое. Я помнила те ночи, когда Криденс спал, а я сидела у окна комнаты, где мы поселились после побега из цирка, и слушала магловские машины внизу. Тогда тоже не было ни одного человека, который увидел бы меня такой потерянной. Женщина в доме лорда Волдеморта жила примерно в той же тишине. Я несколько раз почти подошла, ведь парке хватило бы пары шагов и одной фразы, а в лавке простого вопроса о товаре. Но я останавливала себя, прямой контакт без подготовки был опасен. Но её одиночество все равно свело нас. Майская ночь всё решила за меня. Она вышла из дома поздно. На ней было длинное пальто, застёгнутое небрежно. Под подолом блеснула кожа. Явно не платье для прогулки по набережной. Выходила она быстро, так уходят не гулять, а сбегать. Я пошла следом. На улице было тепло, но воздух уже нёс ночную сырость. Мы спустились от спокойных кварталов Ла-Мюэтт в сторону Пигаля. Там город меняется, там начинаются вывески, витрины, люди, которые не ложатся спать до утра. Мулен Руж живёт шумом и деньгами. Это место удобно, там легко растворить любого, и там же легко увидеть всех, кто пришёл искать утешение. Я обрадовалась. Она тянула меня туда, где сама же и становилась добычей. Я знала этот район, работала поблизости уже год. Танцевала на разных сценах, в кабаре попроще и повыше классом. Мои номера покупали хорошо: экзотический акцент, кожа с лёгким восточным оттенком, пластика человека, который привык к тесным клеткам. Они думали, я снова зверюшка, но они ошибались. В этот раз я сама выбрала сцену, танцы держали зверя в теле, давали форму боли. Магия для меня всегда была рядом с ритмом. В тот вечер я уже отработала номер в другом месте, но решила зайти в Мулен Руж. Я знала, что Софи (имя я узнала позже) вошла именно туда. Я поняла, что ей был нужен шум, свет, люди, которые никогда не задают лишних вопросов. Она сидела у барной стойки, спиной к залу. Лицо бледное, губы сухие, взгляд упрямый. Она пила не торопясь, будто лекарство. Я выбрала момент, когда бармен отошёл, взяла бокал и подсела к ней сбоку. Она повернула голову, взгляд сразу цепкий, трезвый, несмотря на алкоголь в стакане. Хороший признак. Пьяные глаза я видела тысячи раз, и эти были другими. В них было слишком много контролируемой злости. Её губы дёрнулись, не настоящая улыбка, но интерес. Она оценила, что я вижу разницу. Мне этого и нужно было. Разговор потёк легко. Я не давила, не лезла в душу. Расспрашивала о мелочах: что думает о Париже, чем занимается. Она отвечала отрывками. Имя Софи, родилась в Америке, мать француженка, отец американец. В Европу попала из-за письма от незнакомца. При этих словах она хмыкнула и впервые ожила. Письмо явно было началом всей её проблемы. Я рассказала о себе ровно столько, сколько нужно. Никаких фамилий и имён. Только про смену городов и работу телом. Она слушала внимательно, иногда добавляла фразы о городах, где была сама. Слишком часто называла Лондон, слишком подробно описывала Каир и Стамбул, обходя другие города отдельными словами. При упоминании Лондона воздух вокруг неё менялся. Там была их общая история. О Волдеморте она почти не говорила. Растворяла его между событиями. «Мы жили в Москве», «мы были в Афинах», «мы ездили во Каир раньше». Я не торопилась, у меня было время, ведь она приходила потом ещё. Мы начали встречаться днём, в парке. Гуляли по Ла-Мюэтт, заходили в маленькие лавки, ели выпечку на ходу. Она всегда оглядывалась, но не так, как человек, который боится погони. Скорее как человек, привыкший считать чужие взгляды. Иногда приносила книгу и читала вслух. В эти часы тень англичанина уходила на второй план. В июне я увидела его впервые вблизи. Говорят, что можно прочесть силу по походке, по плечам, по линии шеи. Я уже знала, что это работает. У хозяина цирка походка была ленивой, сила расползалась по сторонам, но редко концентрировалась. У Гриндельвальда шаги всегда были мягкими, в них чувствовалась игра. У Волдеморта всё жёстко, без лишних движений. Взгляд был прямой, без колебаний. Магия в нём уже привыкла, что внимание принадлежит ей. Я перестала думать, что она сестра. Слишком много странных слов в их общении. Это не родство, это связка. Она не в его семье, она в его системе. Жена или нечто близкое по сути, без официального признания. Для моих целей разницы не было. Мне нужна была дверь в его дом, а она этой дверью и являлась.

***

Ближе к вечеру он вновь вошёл в зал. Я уже успела рассмотреть его раньше, но теперь взгляд сам начал цепляться за детали. Ему было меньше тридцати. Молодой. Красивый той холодной, выверенной красотой, которую не путают с обаянием. Дорогая ткань, аккуратная посадка плеч, запах парфюма. Он переоделся из домашнего в костюм и в этот момент стал почти тем же человеком, которого видят с трибуны. Я сидела ровно, но внутри, конечно, было иначе. Я чувствовала, как под кожей шевелится напряжение, змея подняла голову и ждёт, чем это закончится. Но наружу я не дала выйти ни одному лишнему движению. — Вы приняли решение? — спросил он. Тот самый тембр, который слышишь и запоминаешь не потому что он приятный, а потому что он ровный, уверенный. И всё же я поймала главное. Он перешёл на вы, будто не только сменил одежду, но и тактику. — Какое решение я должна была принять? — спросила я. Я знала ответ заранее, но мне нужно было, чтобы он произнёс это сам. Чтобы я услышала, какой именно тропой он поведёт меня дальше. Он сел в кресло напротив. Так же, как и раньше и держал свет так, чтобы он был ему союзником, а не мне. — Начать говорить правду, — ответил он. Он всё ещё думал, что меня подослали Делакуры. Семейство вейл, матриархальная вертикаль власти. Я никогда не видела их вживую. Для меня они были небожителями, людьми, которые существуют в своих гостиных и на обложках, а не рядом с теми, кто выживает, меняя города и имена. И всё же его подозрение было логичным. Он не верит в случайности. — Я отвечала честно на все ваши вопросы, — сказала я. Он чуть наклонил голову. — Проклятие Маледиктус, не так ли? — спросил он внезапно. У меня ёкнуло сердце. Он сказал это так, как говорят то, в чём уверены. Я пыталась закрыть именно эту часть себя. Я умею держать стену, умею спрятать то, что нельзя показывать сразу. Но он прошёл быстро все мои защиты. Слишком быстро. Значит, не просто политик с трибуны, а человек, который видит под кожей. Я не хотела раскрывать карты сразу. Мне нужно было время. Близость, пусть даже внешняя, несколько разговоров, несколько дней наблюдений, прежде чем отдать ему это знание. Но Софи устроила сцену, сорвала ритм, а он был занят её истерикой. И всё же теперь, когда он сам достал это из воздуха, смысла держаться за молчание не было. Он уже наверняка выяснил. — Да, — ответила я коротко. Он не улыбнулся. Не сделал вид, что ему жаль. Не сказал ни одной фразы. Но я заметила другое, тонкое, почти незаметное. В его взгляде мелькнул не испуг и не отвращение. Интерес. Я удержала взгляд, если отведу, он решит, что это стыд. А стыдом здесь кормят тех, кто потом послушно возвращается в клетку. Несколько секунд он молчал. Я слышала тиканье часов, будто дом сам напоминал, что время идёт, а решения уже принимаются. И в эту паузу я вдруг почувствовала, как он оценивает не только проклятие. Он оценивает, сколько во мне осталось воли. Сколько контроля. Сколько я выдержу. Потом он сказал: — Я змееуст, Нагайна. Я расширила глаза, сердце забилось сильнее, и в груди на секунду стало тесно, как перед трансформацией, Внутри что-то отозвалось на его слова, и змея под кожей подняла голову выше. Я видела много магов. Видела сильных. Видела тех, кто ломает. Но это было другое. Это была точка, в которой моя природа внезапно перестала быть только проклятием и стала чем-то, что он может понять на своём языке. И это было опасно. Я медленно выдохнула, чтобы голос не дрогнул, и позволила себе одну короткую паузу. — Вы говорите это как предупреждение или как предложение? — спросила я. Он чуть отклонился назад на спинку кресла. Движение было маленькое, почти ленивое, и именно поэтому я сразу увидела в нём не расслабленность, а контроль. Он фиксировал дистанцию. Чтобы ни у меня, ни у него не возникло иллюзии близости даже после таких слов. Пальцы легли на подлокотник ровно, без суеты. Я отметила ещё одну мелочь, которую люди обычно не видят. Рука не дрожит. Он не играет. Не пробует эффект, не ловит удовольствие от реакции. Он просто произнёс факт и теперь держал тишину так, будто она тоже часть разговора. — Это зависит от того, что вы сделаете с этой информацией, — сказал он. Я медленно кивнула. В цирке меня учили этому раньше, чем ходить по канату: если ты показываешь страх, тебя ведут за страх. Если ты показываешь пустоту, тебя начинают наполнять чужой волей. — Вы хотите, чтобы я испугалась, — сказала я. — Чтобы я решила, что вы понимаете то, чего не понимают остальные. — Я хочу, чтобы вы перестали врать, — ответил он. — И перестали прикидываться случайностью. Слово случайностью он произнёс так, будто это не нейтральное понятие, а ругательство. Или слабость. А слабость он, судя по всему, признаёт только как материал для исправления, не как право. Я не торопилась, собирала себя в одну линию, чтобы голос не выдал того, что внутри уже поднялось и шевелилось. Он чуть наклонился вперёд на долю сантиметра, почти незаметно. — Честность в ответ на честность, — проговорил он, и я моргнула. — Вы пришли сюда потому, что Софи была одинока и попросила. Или благодаря этому? Я могла ответить красиво. Могла сказать, что всё случайно, что я увидела женщину в парке, что мне стало жаль, что мы разговорились. И это была бы почти правда. Почти. — Софи была поводом, — сказала я. — Не причиной. — Продолжайте, — сказал он и это не было просьбой. Это было разрешением говорить дальше, пока он слушает. — Я пришла в Париж, потому что он удобен, — сказала я. — Здесь много старой магии и много тех, кто думает, что ею управляет. В таких городах легче спрятаться и легче найти сильного. Я искала структуру. Территорию, на которой моё проклятие не будет превращать меня в добычу. А Софи… — я сделала паузу, подбирая формулировку, которая не отдаст лишнее. — Софи показала, что у вас есть слабое место. Как вход в ваш круг. Я увидела, как его взгляд на секунду стал ещё холоднее. — Она не слабое место, — сказал он и это было интересно. Он не сказал, что она не вход. Он сказал, что она не слабое место. Я удержала лицо ровным. — Тогда скажем иначе, — произнесла я. — Она точка контакта с вашей жизнью. Он не перебил. Он позволил мне договорить. Значит, ему важнее понять, чем наказать. Пока. — И всё же вы не ответили, — сказал он через секунду. — Кто направил вас. Я посмотрела прямо на него и сделала то, что редко делаю добровольно. Сказала правду, но оставила часть правды внутри. — Меня никто не присылал, — сказала я. — Но я не пришла и сама по себе. Я пришла потому, что вы появились. Ваши выступления, газеты, люди, которые шепчут ваше имя. Я позволила себе короткую, очень тихую улыбку без радости. — Я пришла, потому что услышала, что появился человек, который не торгуется мечтами. И потому что я устала от тех, кто делает вид, что не видит чудовищ, пока чудовище не окажется в их гостиной. Он смотрел на меня долго. — Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда следующий вопрос будет ещё проще. Что именно вы хотите от меня? — Проклятие забирает всё больше моего времени в коже женщины, — сказала я, и сама услышала, как голос уходит ниже. — Последние два года я всё чаще просыпаюсь в местах, в которые никогда бы не пошла, если бы оставалась человеком. Я выдохнула, как после рывка. Не от облегчения, скорее чтобы не дать этому признанию стать жалобой. Жалоба просит руки. Я пришла за другим. Он медленно кивнул. Почти незаметно. — Что вы уже пробовали? — Удерживающие зелья, — ответила я. — Те, что заставляют кровь не менять рисунок слишком быстро. Они держат недолго. Я пробовала подавляющие, они закрывают зверя, но вместе с ним закрывают и меня, делают тупой и слабой. А слабой быть нельзя. — Вы говорите так, будто проклятие разумно. — Оно не разумно, как человек, — сказала я. — Оно разумно, как голод. Он прищурился, и я увидела, как мысль у него становится ещё точнее. — Что вы хотите от меня? — повторил он, и теперь это уже не было вопросом из вежливости. Это было требование назвать цену и товар. Я опустила взгляд на секунду. Буквально на одну. — Мне нужно время, — сказала я. — Время, которое держится на структуре, а не на удаче. Он молчал несколько секунд. Я не спешила добавлять объяснения. — Время стоит дорого, — сказал он наконец. — Я знаю, — ответила я. — Вы хотите защиту, — сказал он. — Или вы хотите решение? — Я хочу решение, которое выглядит как защита, — сказала я тихо. — Потому что защита заканчивается, как только меня перестают хотеть. А решение держится на интересе. Вашем интересе. Он посмотрел на часы на запястье, потом перевёл взгляд на дверь. Я сделала то же самое почти машинально, как зверь, который слышит шорох раньше, чем видит движение. Дверь была закрыта. Тишина вытянулась в длинную, липкую полоску. Но я не ломала её первой. Для меня тишина была привычкой. Он пользовался ею сознательно, а я просто выжила в ней слишком долго. Он снова посмотрел на меня, уже без той ленивой фиксации дистанции. Чуть иначе. Как будто в голове переставил меня из категории случайной угрозы в категорию задачи, которую можно считать. — Время, — сказал он ровно. — Вы сказали правильно. Вам нужно время, которое держится на структуре. Я кивнула, не торопясь. Он снова коротко глянул на дверь, и я увидела мелочь, которая всегда выдаёт живое. Напряжение на линии шеи там, где у людей рождается импульс к движению. Он был не один в этой комнате даже сейчас. Он держал в голове второй разговор. Вторую сцену. Софи. Я уже увидела достаточно, чтобы понимать, что она для него не просто человек в доме и не просто полезный фактор. Она его слабое место, и он делает вид, что его нет. Делает это так убедительно, что многие верят. Я видела такие конструкции. В цирке хозяин тоже говорил, что клетка нужна для безопасности. На деле клетка нужна, чтобы чудовище не напоминало ему, кто он на самом деле. — Вы назовёте цену? — сказала я. Он чуть приподнял бровь и на секунду перевёл взгляд на камин. — Я не покупаю людей за деньги, — ответил он. — Я использую то, что вы уже имеете. Вы умеете держать себя. Вы умеете молчать. Вы умеете быть там, где нужно. Это редкий набор. Его обычно не приносят добровольно. — И что из этого вы хотите взамен? — спросила я снова. Пауза стала плотнее, и мне показалось, что сам дом вокруг нас сделал шаг ближе. — Правду, — сказал он. — Без попыток выглядеть невинной. Мне нужны факты. Приступы, частота, триггеры. Мне нужен доступ к вашей крови и ваше согласие на исследования и ограничения. Внутри поднялось мгновенное, звериное. Ограничение всегда означает клетку, даже если клетка называется иначе. Я вдохнула глубже, удерживая лицо ровным. — Какое ограничение? — спросила я. Он посмотрел так, будто вопрос был заранее учтён. — Вы не будете больше использовать её, — сказал он. Я поняла сразу, что речь о женщине наверху. Голос не дрогнул, но слово прозвучало с точностью, которую мужчины берегут для приказов, которые им действительно важны. Я кивнула один раз, медленно. — Я не использовала, — сказала я. — Я пришла к ней потому что она сама открыла дверь. Он чуть наклонил голову, и это было почти насмешкой. — Двери в моём доме открываются не сами, — сказал он. — И закрываются тоже. Я выдержала паузу и увидела главное. Он защищает не только её. Он защищает систему. Он закрывает трещину, в которую может пролезть кто-то ещё. — Хорошо, — сказала я. — И ещё, — добавил он. Я молчала, позволяя ему закончить самому. — Вы не будете исчезать, — сказал он. — Пока я не закончу с вашим вопросом. Я усмехнулась коротко, без радости. Исчезать было моей специализацией. Он не сказал бы этого, если бы не был уверен, что поймает. — Вы думаете, я могу исчезнуть от вас? — спросила я. В голосе не было вызова. Только уточнение. Он снова посмотрел на часы и лишь потом на меня. — Я знаю, что вы попытаетесь, — ответил он, поднимаясь с кресла. — Потому что вы привыкли спасаться движением. А мне сейчас не нужен хаос. За дверью что-то изменилось, я услышала это кожей, как меняется давление перед грозой. — Кнат, — произнёс он. Домовик появился мгновенно и низко поклонился. Я снова отметила, как здесь всё работает. — Она спит? — спросил он. — Хозяйка наверху. Она проснулась, но ещё лежит и плачет, — проговорил он. Я не повернула головы, но краем зрения заметила, как у него на секунду напряглась челюсть. Вот оно. Человек, который строит из себя структуру, всё равно реагирует на простую человеческую воду. — Отрезвляющее подействовало? — спросил он. — Да, хозяин. И дверь открыта, как вы велели, — ответил домовик. Он кивнул и отпустил его одним движением пальцев. Домовик исчез. Я продолжала смотреть на него и не спрашивала о ней. Мне нужен был контракт, а не история. Он снова повернулся ко мне. — Вы останетесь здесь до утра, — сказал он. — Я не запираю. Но я узнаю, если вы выйдете. — Я поняла, — ответила я. Он дошёл до двери, задержался на полсекунды и сказал, не оборачиваясь: — Вы хотите время. Я могу его дать. Но вы будете жить по правилам. Потом всё же обернулся. В этом взгляде мелькнул тот самый интерес. — Если вы нарушите, я не стану вас наказывать, — сказал он. — Я просто перестану быть вашим вариантом. Он вышел, и дверь закрылась тихо. Я осталась одна в гостиной и услышала, как дом дышит. Мне не нужна была его доброта. Мне нужна была его система. И мне нужно было не стать той, кого он решит вычеркнуть, когда я стану неудобной.

Квартира на улице де ла Тур, квартал Ла-Мюэтт, 16-й округ, Париж, Франция

24 июля 1964 года

От лица Софи Сентвен

Я стояла над умывальником в ванной несостоявшейся детской и смотрела в зеркало так, будто это зеркало могло вернуть мне мозги на место. Глаза красные. Губы набухли. Щёки горят, как после пощёчины, только я сама себе её и дала. Мерлин, я так виновата. Не в поцелуе даже, не в том, как я залезла на неё, слишком демонстративно, слишком театрально, зная, что он ревнивый до злобы. Виновата я в том, что позволила этому копиться месяцами, а потом выплеснуть всё одним жестом. Ревность. Режим. Эти попытки, эти даты, эта надежда, которую он держал так, будто это не надежда, а проект. И я держала тоже, потому что иначе можно было лечь и умереть от пустоты. Он не пришёл ночью, и я пошла к Нагайне, как делала уже много раз. Просто подышать. Сесть рядом с человеком, который не требует от меня быть идеальной и не смотрит на моё тело как на календарь. Мне было нужно хоть одно место, где можно выдохнуть, не боясь, что выдох сочтут слабостью. А потом эта газета ближе к утру. Я увидела колдографию и внутри всё провалилось в холод. Главная страница международного Пророка, и его обнимают и не кто-нибудь, а вейла. Молодая, красивая, блондинка. Смотрит на него так, будто он уже её. А он… он даже не повернул голову так, чтобы было видно, что ему неприятно. Он дал им картинку. Вот почему он не давал мне вести переписку с французами. У него всегда есть запасной вариант. Он не оставляет себя без выхода. И теперь он просто убедится, что я была ошибкой. Ошибкой, которая плачет, пьёт, срывается, приводит в дом незнакомку и устраивает спектакли вместо того, чтобы молча делать то, что от неё требуется. Я включила воду, чтобы заглушить всхлип, и всё равно он вырвался. Горло сжало. Я снова заплакала, и вода бежала по ладоням, по запястьям, по костяшкам пальцев, как будто могла смыть то, что уже сделано. Я сказала ему, зачем я так поступила. Сказала всё, как есть, без попыток выглядеть умной или гордой. Я не помню, какие именно слова вывалила, только помню его лицо и единственное, что он ответил. Я знаю. И пошёл разбираться с моей ошибкой. Как всегда. Как всю жизнь. — Не накручивай себя, пощади этот вечер. Я вздрогнула так, что ладони дёрнулись, и струя ударила в лицо. Я даже не услышала, как он вошёл. Я медленно подняла глаза на зеркало, и в отражении увидела его за спиной. Он был чертовски собранный, как всегда, когда я разваливаюсь. — Ты ушёл, — сказала я, и это прозвучало хуже, чем упрёк. Как признание. Он не подошёл вплотную, остановился ровно там, где я чувствовала его, но могла ещё дышать. — Я не ушёл, — произнёс он. — Я исправлял последствия. Последствия. Конечно. Не я. Не моё сердце, которое сейчас валяется на кафеле, как мокрая тряпка. Последствия. Я стиснула край раковины так, что побелели пальцы. — У тебя есть вариант получше, — выдохнула я, глядя на себя в зеркало, потому что на него смотреть было страшнее. — Я видела её. На первой странице. В отражении его взгляд не дрогнул. Только челюсть на секунду стала жёстче. — Ты позволяешь газете управлять твоей головой, — сказал он ровно. — А ты позволяешь им трогать тебя, — прошептала я. — Ты же понимаешь, как это выглядит. Молчание легло между нами, плотное, как мокрый снег. Я выключила воду. Тишина сразу стала слишком громкой. — Я понимаю, — сказал он наконец. И голос у него был такой, от которого становится хуже, потому что в нём нет ни оправдания, ни обещания, ни привычной сцены для моего спасения. — И именно поэтому ты сейчас стоишь здесь и пытаешься утопить себя в вине. Чтобы не чувствовать другое. Я сглотнула. Горло саднило. — Что другое? — спросила я, хотя знала. Он сделал шаг ближе, не касаясь, но так, что воздух рядом с моим затылком стал теплее. — Страх, — сказал он. — Что ты не нужна. Что ты заменяема. Что если результата нет, то и тебя можно вычеркнуть. Мне стало так стыдно, что захотелось ударить его за точность. За то, что он всегда находит в тебе нерв и нажимает, будто проверяет, живое ли ещё. — А разве нет? — вырвалось у меня. — Разве ты не так живёшь? Он помолчал, и в этом молчании было что-то почти человеческое, но он удержал это, как удерживал всё. — Я живу так, что довожу начатое до конца, — сказал он. — И ты тоже. Просто ты решила, что конец уже наступил, и устроила себе приговор. Я закрыла глаза, потому что слёзы снова полезли, и я ненавидела, как легко я на это скатываюсь. — Я не хотела… — начала я и оборвала себя, потому что это ложь. Я хотела. Я хотела, чтобы ему стало неприятно. Я хотела, чтобы он хоть на секунду почувствовал то, что чувствую я, когда вижу его в чужих руках. Хотела, чтобы он сорвался, чтобы показал, что ему не всё равно, чтобы не оставлял меня одну на втором этаже, где пустые комнаты пахнут планом, который не случился. — Я знаю, чего ты хотела, — сказал он тихо. И это было хуже, чем жёсткость, потому что в этом не было злости. В этом было понимание, от которого нельзя отбиться. Я открыла глаза и посмотрела на себя в зеркало. — И что теперь? — прошептала я. — Ты сделаешь из этого урок? Он чуть наклонился, и я почувствовала, как его дыхание. — Я уже сделал, — сказал он. — Для неё. Не для тебя. Я резко обернулась, и слёзы на ресницах дрогнули. — А для меня? — Для тебя урок другой, — произнёс он. — Не заканчивай всё в голове раньше времени. И не тащи в мой дом то, что ты сама не контролируешь. Я хотела сказать, что я уже ничего не контролирую. Ни тело. Ни время. Ни себя рядом с ним. Но слова застряли. Он протянул руку и коснулся моего подбородка. — Ты устала. Ты на эмоциях, Софи, — повторил он, и голос стал ниже. — И ты сейчас слишком легко режешь себя изнутри. Мне это не нужно. Мне это не нужно. Опять. Но рука на подбородке держала меня так, что я не могла отвести лицо. И в этом было самое опасное, потому что я вдруг поняла, что он не ушёл. Он не исчез. Он вернулся сразу, как только закончил то, что считал необходимым. И теперь он стоит здесь, в ванной несостоявшейся детской, и держит меня так, будто я всё ещё его выбор, даже если я сама этот выбор только что пыталась превратить в пепел. Я вдохнула, неровно. — Я боюсь, — сказала я, и голос сорвался на шёпот. — Боюсь, что однажды ты решишь, что проще без меня. Его пальцы на подбородке чуть сжались. — Я решаю иначе, — сказал он. Я выдохнула, стараясь удержать лицо. Сейчас у меня не было сил на войну. Только на то, чтобы дойти до следующего вопроса и не развалиться по дороге. — Что ты ей говорил? — спросила я тихо, чтобы никто другой не услышал. Если бы сказала громче, это стало бы признанием, что в моём доме появилась чужая женщина, и он разговаривал с ней без меня. Без моего присутствия, без моего права знать. Он смотрел на меня секунду. Чуть дольше, чем нужно для простого ответа. — Говорил не я, — произнёс он. — Она. Он отпустил мой подбородок так, будто закрыл тему одним движением. Потянул полотенце с крючка. — Она заявилась сюда, — добавил он, и в этом было раздражение не на неё даже. На сам факт, что кто-то посмел войти в его конструкцию со своим сюжетом. Я машинально забрала у него полотенце и вытерла ладони. — Что она сказала? — спросила я так же тихо. Он помолчал. В ванной стало слышно как моё дыхание сбивается и я пытаюсь делать вид, что это не так. Он не спешил. Он всегда выбирал паузу так, будто пауза часть наказания. Или часть заботы. И иногда я не знала, что из этого хуже. Потом он произнёс, глядя не на меня, а куда-то в сторону, будто ответ предназначался не мне, а его собственной дисциплине. — Я ведь говорил тебе. Столько раз говорил. Не привязаться. Ни к кому нельзя привязываться, Софи. Я уставилась на полотенце в руках, стиснула его, как будто ткань могла удержать то, что рвётся внутри. — Даже к нашему ребёнку? — выпалила я. Он поднял на меня взгляд. И я сразу поняла, что я попала в его границу. Он не сделал шаг назад. Он просто посмотрел так, как смотрят на человека, который только что озвучил запретную мысль в комнате, где нельзя произносить запретных мыслей. — К ребёнку, — сказал он наконец, медленно, — привязываются иначе. Я не поняла, то ли это ответ, то ли ловушка. — Как иначе? — спросила я. Он наклонил голову, будто отмечая, что я дошла до сути. — Через ответственность, — произнёс он. — Через структуру. Через то, что ты делаешь, а не через то, что ты чувствуешь. — А если я чувствую всё равно? — выдохнула я. — Если я уже… если я не могу не чувствовать. — Тогда ты научишься держать это внутри, — сказал он. — Не выбрасывать на людей. Не превращать в пожар. И не отдавать первому встречному только потому, что тебе стало больно. Я вздрогнула. Это был удар в самое грязное место, туда, где у меня до сих пор стояла его сцена, моя сцена, чужие руки, чужая кожа, мой поцелуй, который был не желанием, а оружием. Я открыла рот, чтобы сказать что-то острое, что-то привычное, что-то, что спасёт меня от того, что я сейчас чувствую. Но ничего не вышло. Только воздух. Он сделал шаг ближе. — Ты слышишь меня? — спросил он тихо. Я кивнула. — Хорошо, — сказал он. — Ты правда думаешь, что она здесь случайно? — спросила я, уже тише. Он не ответил сразу. И в этой секунде я увидела, что он снова уходит в работу, в расчёт, в тот самый режим, который спасает нас обоих и убивает меня изнутри. — Я думаю, — сказал он, — что в моей жизни ничего не бывает случайно.

***

До утра я так и не спустилась вниз. В какой-то момент Кнат принёс еду и зелья, поставил всё на край стола и исчез так тихо, будто боялся задеть воздух. Я выпила то, что надо было выпить, съела то, что смогла прожевать, и легла, не раздеваясь до конца, как будто это могло оставить мне право в любой момент сорваться и уйти. Я не хотела знать, там ли моя новая подруга. Не хотела видеть, что Том может с ней говорить. Не хотела слышать чужой голос в доме, который он выбрал для нас. Я лежала и слушала тишину, и тишина была хуже любого крика. Ночью он не пришёл ко мне, хотя такое случалось очень редко, когда он был в доме. Мы всегда делили постель, за исключением сильных ссор. Но после последнего разговора я уже не была уверена, в ссоре мы или нет. Ссора это когда двое спорят. А у нас чаще выходило так, что один решает, а другой пытается понять, сколько в этом решении осталось места для него самого. Я уснула тяжело, без нормального провала, как засыпают люди, которые всё время ждут, что дверь откроется. Дверь так и не открылась. Утром я спустилась вниз и сразу поняла, что я вновь одна. Никакого присутствия Тома, никаких следов чужой женщины. Я остановилась на нижней ступеньке, будто мне нужно было доказать себе, что я действительно здесь. Потом сжала пальцы. — Кнат, — проговорила я. Он появился передо мной мгновенно, низко поклонился. Чёртово существо уже значительно почтительнее относилось к моим приказам, если сравнивать с 52-м. Тогда он будто делал одолжение, выполняя просьбы. Сейчас он был почти воспитанным. Почти. Он протянул мне конверт и исчез. Я знала, что это за конверт. Реддл делал так всегда, когда уходил до моего пробуждения, если не успел предупредить с вечера. Бумага была плотной, почерк ровный, без лишнего нажима. Он писал так, как будто слова не могут дрогнуть, даже если человек дрогнул бы. Я разорвала край и прочитала. Буду вечером. Из дома сегодня не выходи. Не забудь про зелья. Я прикрыла глаза. Вечером. Это слово всегда звучало одинаково, но смысл у него каждый раз был новый. Вечером он мог вернуться с чужой улыбкой на лице и запахом французского парфюма на воротнике. Вечером он мог вернуться с холодом в глазах и деловым голосом, будто мы не спим в одной постели, а делим один стол переговоров. Вечером он мог вернуться так, что мне станет стыдно за всё, что я вчера сделала. Где он был. У Делакур. Или… с Нагайной? Я поймала себя на том, что думаю это, и мне стало мерзко, потому что сам факт, что я допускаю такие варианты, означал, что я снова живу в прошлых ошибках. Я побрела на кухню, кидая его записку в камин по ходу дела. Я села за стол. Кнат поставил передо мной тарелку с овощами на пару. Пахло правильно. Полезно. Невкусно. Ровно так, как Том любит устраивать мой режим. Я закатила глаза. — Мерлин, помоги, — пробормотала я в пустую кухню, и мой голос прозвучал слишком громко в этом аккуратном доме. Я взяла вилку. Руки были спокойнее, чем должны быть. Это тоже было опасно. Спокойствие у меня всегда приходило не как мир, а как холодная подготовка к следующему удару.

***

Вечером он пришёл уставший. Я увидела это сразу, ещё до того, как он поднял на меня глаза. Плечи опущены так, будто он весь день таскал на них чужие решения. Волосы чуть взбиты, не его привычная идеальная гладкость, а след ладони, проведённой машинально, когда мысли мешают телу держать форму. От чего же он устал? Я вышла в коридор и встретила его. Он посмотрел на меня, пока снимал туфли. — Ты не вышла из дома, — сказал он. — Я читала твоё послание, — ответила я. Голос у меня получился ровным, хотя внутри всё ходило, как вода под льдом. — И сделала, как ты и написал. Он снял второй туфель и аккуратно поставил рядом, потом медленно расстегнул запонки. Этот вечер явно был длиннее, чем он хотел. — Хорошо, — сказал он так, будто это слово закрывает тему. Я стояла на шаг дальше, чем хотелось. Слишком близко нельзя, он считывает это как попытку. Слишком далеко нельзя, он считывает это как обиду. Балансировать рядом с ним это отдельная профессия, и я всё ещё училась. — Где ты был? — спросила я. Я не добавила ни Делакур, ни Нагайна. Я хотела, чтобы он сам выбрал, что считать главным. Его взгляд задержался на моём лице на секунду дольше, чем нужно для обычного ответа. Он проверял, не дрогну ли я. Дрогну, конечно. — Я решал последствия, — сказал он. — Последствия чего? — спросила я. Он снял плащ и повесил на крючок. Этим он всегда выигрывал время, когда внутри у него тоже что-то было не на месте. Я знала этот трюк. — Твоего вчерашнего спектакля, — произнёс он. — И что ты решил? — спросила я. Он прошёл мимо меня вглубь коридора, и я заставила себя не отступить и не пойти за ним сразу. Не прилипать. Я пошла следом через пару секунд, сохраняя дистанцию, чтобы выглядеть как человек, а не как нерв. — Я решил, что ты слишком устала, чтобы сегодня продолжать драку, — сказал он, не оборачиваясь. — И что нам обоим нужно выспаться. Мне захотелось рассмеяться от того, как он умеет упаковать приговор в заботу. — Ты ушёл ночью, — сказала я. — Ты не пришёл ко мне. Ты просто исчез из дома и оставил записку, как будто я вновь твой секретарь. Он остановился у двери в гостиную и наконец повернулся. — Я не исчезал, — сказал он. — Я работал. — Где? — спросила я снова. Он выдохнул медленно, будто я задаю неправильные вопросы, хотя я задавала единственные, которые меня удерживали на поверхности. — Я был у людей, которые умеют закрывать рот газетам, — произнёс он. Значит, он всё-таки занимался ею. Чёртовы вейлы. — А Нагайна? — спросила я тихо. Это было глупо, я знала. Детская формулировка, будто я спрашиваю про чужую юбку и его руки. Но внутри это звучало иначе. — Если ты пытаешься превратить это в сцену ревности, ты снова уходишь в привычный маршрут. Я сжала пальцы в кулак и разжала, заставляя себя не взорваться. — Она ушла? — спросила я. — Ушла, — подтвердил он. У меня внутри что-то опустилось. С одной стороны, это было облегчение, мерзкое в своей простоте. С другой, пустота, потому что если она ушла, значит, он сам её отпустил. Значит, он решил, что она не опасна, или опасна, но полезна, и он оставил себе варианты. И я ненавидела в нём это слово варианты. — Ты ей поверил, — сказала я. Он чуть поднял бровь. — Я не верю людям, — ответил он. — Я верю структуре их действий. Она пришла сюда по твоей глупости, Софи. Не потому что ты хотела её привести как друга, а потому что ты хотела ударить меня через неё. — И ты решил меня наказать тишиной, — сказала я. — Я решил не поощрять твой спектакль ответной реакцией, — произнёс он. — Ты ждала ревности. Я не дал тебе этого. Я почувствовала, как горло сжалось, но голос удержался. — Я не ждала ревности, — сказала я. — Я ждала, что ты будешь рядом. Хоть как-нибудь, Том. В коридоре стало тише. Даже дом будто перестал дышать. Он смотрел на меня долго, и в этом взгляде я увидела усталость, настоящую, не показную. Усталость человека, который всё время держит себя в железе, а железо тоже изнашивается. — Я был рядом, — сказал он наконец. — В этом доме, в этой ситуации, чтобы тебе не дали сделать хуже. — Я сделала хуже, — сказала я, и слова вырвались сами, горячие и горькие. — Я всё испортила! Он подошёл ближе, и я напряглась машинально. Он жёстко взял моё лицо ладонью за подбородок, как вчера. — Ты не испортила, — сказал он тихо. — Ты показала мне, где у тебя трещина, но на сегодня достаточно. И я не хочу обсуждать Делакуров и их прессу. — Значит, ты всё-таки был у них, — сказала я. Он посмотрел на меня таким взглядом, будто я ребёнок, который сам подставляет палец в костёр, чтобы проверить, обжигает ли. И опустил руку. — Я был там, где нужно, — произнёс он. — Не ищи сцену, Софи. — Я ищу правду, — сказала я, и голос снова дрогнул, но я удержалась. — Ты пахнешь чужими духами. Он замер на секунду. И вот это была настоящая пауза. Не инструмент. Реакция. — Это запах их дома, — сказал он наконец. — И запах их женщин, которые думают, что можно оставить след на моей одежде и таким образом закрепить право на разговор. Я почувствовала, как в груди снова поднимается злость, липкая, ревнивая, унизительная. Та самая, из-за которой я вчера творила идиотизм. — И ты позволил, — выдохнула я. Он чуть наклонился, так, что его голос стал ниже. — Я позволил им думать, что они контролируют картинку, — сказал он. — И одновременно дал понять, что картинка их не спасёт. Я смотрела на него и вдруг увидела простую вещь. Он устал не потому, что его соблазняли. Его соблазнения не утомляют. Он устал потому, что ему пришлось заниматься грязным человеческим слоем. Лгать, улыбаться, гасить последствия, закрывать газетчиков, ломать чужие интриги, всё то, что он презирает, но делает идеально, потому что иначе система рушится. И всё равно внутри у меня жило другое, более тупое и болезненное. — Ты мог сказать мне, — прошептала я. — Хоть одно слово. Что ты не… что ты не оставишь меня здесь одну. Он смотрел на меня и молчал. И в этой тишине я снова почувствовала, как меня тянет вниз. Потом он сказал, очень тихо, ровно, без красивых оправданий. — Я не оставляю. — Тогда почему ты не пришёл ночью? — спросила я. — Потому что если бы я пришёл, ты бы решила, что вчерашний спектакль сработал, — сказал он. — А мне нельзя учить тебя такому. Я закрыла глаза на секунду. Вот оно. Его версия воспитания. Его версия заботы. Всегда через урок. Он протянул руку и, неожиданно для меня, не взял за подбородок, а просто коснулся моего запястья двумя пальцами. И от этого стало ещё хуже, потому что в этом было больше близости, чем во всех моих вчерашних попытках сделать ему больно. — Пойдём, — сказал он. — Ты поешь. Потом спать. — А ты? — спросила я. — Я приму душ и лягу, — ответил он. Лягу. Не уйду. Не исчезну. Лягу. Я не улыбнулась, я не умела улыбаться в такие моменты. Я просто пошла рядом с ним на кухню, чувствуя, как дом снова начинает дышать, и как где-то глубоко внутри меня всё ещё дрожит то место, которое я вчера пыталась закрыть чужими губами.

***

Я проснулась от того, что его рука исчезла с моей талии, а тяжесть его ноги ушла с моего бедра. Пространство между нами стало слишком большим слишком быстро, как будто кто-то выдернул из комнаты тепло и оставил только воздух. — Ещё ведь рано, — прохрипела я, не открывая до конца глаза. Он уже был на ногах. Быстрый, тихий, не тот медленный вечерний Том, который может позволить себе лишнюю секунду в дверном проёме. Утренний Том всегда похож на человека, который проснулся раньше всех не потому что выспался, а потому что голова не умеет останавливаться. — Спи, — сказал он коротко. Я услышала, как дверца шкафа открылась, как он перебирает ткань, как шорох его пальцев цепляет плечики. Он не повернулся ко мне лицом, и это было знакомо до боли, когда он говорит, не глядя, он уже внутри следующего часа. — Куда ты? В Марсель? — спросила я и потёрла глаза, пытаясь прогнать остатки сна. — Нет. Выступления откладываются на этот месяц, — ответил он так же ровно, всё ещё не оборачиваясь. Слово откладываются щёлкнуло во мне мгновенно. Я села, уже проснувшись. — Почему? Он наклонился к полке, продолжая выбирать одежду, будто это было естественнее любого разговора. — Нужно сконцентрироваться на беременности. Я ведь говорил, что нашёл один способ… От этого у меня в животе стало теплее, будто туда опустили ладонь. Я вдохнула. — Зелье? — уточнила я, слишком быстро выдавая надежду. Он вытащил майку и повернулся ко мне. На секунду я увидела его лицо полностью. — Заклинание, — сказал он. — Но зелье плодовитости всё же лучше тоже принимать. Я выдохнула, и это было похоже на маленькое разрешение жить дальше. На секунду. — Зачем тогда выбираешь одежду? — сказала я. — Если я увижу тебя в одном халате, мир не перевернётся. Он стоял и смотрел на меня так, как смотрят на человека, который сказал что-то слишком человеческое и тем самым напомнил, что мы вообще-то не в лаборатории. — Мне нужно встретиться с Нагайной, — произнёс он наконец. — Но я вернусь до обеда. Я резко села уже иначе, как от удара. — Ты ведь сказал, что она ушла! — выговорила я, и голос сорвался на остроту, которую я не успела сгладить. — Так и есть, — спокойно ответил он. — Но встретиться с ней всё же нужно. Я заморгала. Слёзы уже подступали. Я заставила себя говорить ровно. — Зачем? Он замолчал, и видит Мерлин, мне становилось только хуже от этой его паузы, потому что в паузе всегда живут варианты. В паузе он выбирает, чем меня кормить: правдой, половиной правды или управлением. — Она змееуст, — сказал он наконец. — Мне нужны такие люди в работе. Она согласилась. Слёзы отступили не потому, что мне стало легче, а потому что на их место пришёл шок. В груди всё стало пустым, как после холодной воды. — Змееуст?! — выпалила я, подрываясь с кровати и подходя к нему ближе. — Ты ведь говорил, что у Слизерина нет потомков! — Она не его потомок, — сказал он. — Это язык, Софи. На нём можно говорить, если учишь. — Можно? — я не поверила даже собственному голосу. — Почему тогда я не учила?! Он чуть склонил голову, и в этом жесте было то, что у него заменяло улыбку: сухая, точная насмешка без тепла. — А почему ты не учила чешский? Или итальянский? — спросил он. Я поджала губы, потому что он попал в цель слишком честно, и мне это не понравилось. — Это не то, — сказала я упрямо. — Это ведь твой язык. А что если он передастся ребёнку? Он кивнул, будто я наконец задала вопрос по делу. — Он передастся, — ответил он. — И у тебя будет время его выучить, раз ты захотела. Я моргнула. И вот это было странно приятно услышать, будто на секунду мы снова оказались там, где были раньше, в наших исследованиях, в разговоре о механизмах, а не в политике, не в газетах, не в моей вчерашней глупости. Будто он снова говорил со мной как с человеком, который способен учиться, а не как с проблемой, которую нужно держать в рамке. — Или ты можешь наложить на меня заклинание, — сказала я, цепляясь за эту нитку, — и я смогу говорить и понимать на нём, как было с итальянским. Он выдохнул, явно не ожидая, что я пойду по этой тропинке так прямо. Он всегда любил, когда я думала, но не любил, когда я выбирала обходные пути, которые не контролирует. — Лучше, чтобы ты выучила, — сказал он. — Я не всегда буду рядом. Он произнёс это спокойно, но мне показалось, что воздух в комнате стал холоднее. И тут же, словно компенсируя удар, он протянул руку к моим волосам и поправил прядь у виска, аккуратно, почти нежно. Ровно настолько, чтобы я не смогла решить, что это было: ласка или удержание. Я закрыла глаза, а потом смысл дошёл до меня полностью, как запоздалый звук после выстрела. — Встречайтесь с ней здесь, — сказала я, открывая глаза. — Она знает, что ты живёшь не один. Она знает меня. Пусть приходит сюда. Его рука замерла в моих волосах. — Я буду её обучать и тестировать, — сказал он. — Подожди, — я нахмурилась, — то есть она вышла на тебя через меня? Она знала, что ты змееуст? Как?! Он опустил руку, и сразу стало пусто. — Она не знала, — ответил он. — Ей была нужна работа. Я могу её дать, если проверю и выясню, что она полезна. Он шагнул ближе и опустил вторую руку мне на талию, притягивая к себе, чтобы обнять. Голова слегка закружилась то ли от движения, то ли от того, как быстро тело вспоминает прошлую ночь и пытается делать вид, что мы снова в безопасности. Я собралась. Нагайна вышла на него через меня. Не зря я паранойю. Она не так проста. Она видела многое — сама мне рассказывала. И что самое неприятное, Том после Медоу Забини понял, что не все женщины годны лишь на роль секретаря и домохозяйки. Жаль, что во мне он до сих пор будто нарочно делал вид, что этого не видит. Я уткнулась ему в плечо, но голос держала твёрдым, всё равно настаивая на своём. — Проверяй здесь. Дом большой. У тебя есть кабинет. Я не буду мешать. И ты будешь рядом, Том. Он медленно выдохнул и промолчал.

***

Следующий месяц прошёл спокойно, если, конечно, спокойствием можно назвать то, что мой муж запирался в кабинете с другой девушкой и всё утро до обеда проводил там за закрытыми дверьми. Первую неделю я пыталась быть умной. Спать подольше, чтобы эти часы проваливались мимо меня быстрее, чтобы я не стояла на лестнице, не считала шаги. Я вставала ближе к полудню, приводила себя в порядок, делала вид, что занята: книги, чай, окна, прогулка вокруг квартала. А потом дверь кабинета открывалась, и он возвращался ко мне, как будто это я была его работой, а не он моим наказанием. День мы проводили вместе. Настолько, насколько это вообще возможно рядом с человеком, у которого всегда в голове его сеть. Он мог уйти в камин, мог писать письма, мог исчезнуть на час, но он был дома. Один. Без девиц, без глупостей и моей ревности. Я ловила себя на том, что цепляюсь за эту формулировку, как за спасательный круг: один. Будто бы слово могло отменить факт закрытой двери. На вторую неделю я не выдержала. Я встретила Нагайну в коридоре специально. Не случайно, не между делом. Просто встала так, чтобы она увидела, что я здесь. Я хозяйка этого дома, нравится это ей или нет. Я хотела, чтобы она знала, даже если я не появляюсь на пороге кабинета и не ломаюсь туда, как истеричка, я всё равно рядом. Я всё равно слышу, как дом меняется, когда она проходит. Она поздоровалась так, будто мы никогда не сидели рядом в шуме Пигаля, будто она не вытаскивала из меня истории, которые я рассказывала ей не от доверия даже, а от потребности хоть с кем-то говорить. Будто я не упоминала Сириуса и то, как вообще оказалась в Англии, глупо рассчитывая, что она поймёт, ведь она тоже была не отсюда. Будто я не делилась обрывками путешествий, аккуратно вырезая из них Реддла, чтобы обет случайно не убил меня прямо на месте. Она кивнула мне ровно и спокойно. Вежливо. Чужими глазами. И в эту секунду во мне окончательно укоренилась мысль, что она подсела ко мне тогда не потому, что ей было одиноко. Ей нужен был мой муж. Ей была нужна его система. И я сама подвела её к двери, потому что так отчаянно хотела, чтобы хоть кто-то в этом городе оказался человеком, а не механизмом. Пусть знает. Чёрта с два. Я наблюдаю. На третью неделю я попыталась подслушивать. Да, я опустилась до этого. Я стояла на лестнице, на шаг выше, чем нужно, задерживая дыхание, и ловила хоть слово, интонацию, тень голоса, любой намёк на то, что там происходит. Дверь была наглухо закрыта. Настоящей тишиной, которую он умеет делать даже не чарами, а самой дисциплиной дома. Я слышала всё остальное: как скрипит паркет в дальнем коридоре, как где-то внизу звякнула посуда, как в комнате наверху дрогнула штора от сквозняка. Но из кабинета ничего. Пустота. Глухая стена, которая не скрипит. Я проглотила и это. А потом пришёл день овуляции, и во мне вдруг собралось то, чего не было уже месяцы: злое желание жить. Как будто тело само решило, что оно устало быть заложником моей головы, устало ждать, устало плакать, устало держаться на тонкой нити. Я была настроена так, как никогда за эти месяцы. И почти постоянное присутствие Реддла мне в этом помогло. Мы говорили в постели. Настоящими словами, как в нашу первую попытку. Он был почти нежен, насколько он вообще умеет быть нежным. А я была слишком громкой от ощущений. И когда дошло до главного ради чего мы и начали это, я правда подумала, что умру. Заклинание оказалось не просто руной на животе. Вместе с ним Том вошёл внутрь меня, как раскалённый ключ, раздвигая шейку матки головкой члена, и мир на секунду перестал быть миром. Он стал болью, чистой, адской, той, от которой хочется сжаться в точку и исчезнуть из собственного тела. Я вцепилась в простыню, слышала свой собственный сдавленный звук и не узнавала его. У меня перед глазами всё поплыло, и я успела подумать, что я не выдержу, что я сломаюсь сейчас прямо здесь, и он даже не дрогнет. Он удержал меня так, как держат то, что не имеют права уронить. — Дыши, — сказал он низко, ровно, и в этом было больше заботы, чем в любой его «не накручивай себя». — Не смей уходить. Я не ушла. Я выдержала. Я пережила этот вспарывающий жар, эту боль, которая будто ломала моё тело изнутри, чтобы перестроить его под нужный режим. И когда всё отпустило хотя бы на долю, я лежала, мокрая от слёз и пота, с дрожью в ногах и в руках, и чувствовала только, что я жива. Что он сделал то, что обещал. Что он не позволил мне превратить даже это в хаос. А потом в меня пришла тишина и вместе с ней мысль, от которой стало страшнее, чем от боли. Если он умеет так переписывать моё тело, то он умеет переписывать и всё остальное.

***

Прошло две недели, которые я прожила как на иголках. Я пыталась слушать тело так, будто оно обязано было говорить со мной человеческим языком. Искать признаки, ловить намёки, выстраивать закономерности там, где их могло не быть. Все книги, что Том притащил ещё в начале года про ведение магической беременности, я могла пересказывать наизусть. Но я не чувствовала ничего из описанного. Ни мягкой тошноты по утрам, ни странной тяжести, ни той внутренней тишины, о которой писали старые авторы так, будто беременность — это молитва. А у меня внутри было только напряжение. И каждый день оно сдвигалось чуть ближе к краю. Утром сентябрьского дня я проснулась от звука открывающегося окна. Тёплый ветер коснулся лица, и я откинула одеяло. В комнате пахло камнем, влажной листвой, чуть сладким воздухом позднего лета. Том стоял у окна полуголый и смотрел наружу. Я замерла, разглядывая его, как будто в первый раз. Он выглядел слишком хорошо, как всегда. Кудри сбиты подушкой, плечи ровные, спина будто высечена из камня. Штаны сидели низко на тазовых косточках, и от этой случайной, почти магловской небрежности у меня внутри на секунду стало теплее. Какой же ребёнок у нас получится? Наверное, самый красивый и самый умный, потому что мы оба слишком упрямые, чтобы позволить ему быть обычным. Он не повернул голову, только выдохнул, как человек, который всю ночь держал что-то внутри и не разрешал этому подняться наружу. — Зелье на тумбе, — сказал он вместо доброго утра. Я знала, что он тоже напряжён, просто он умеет делать вид, что напряжение — это выдумка идиотов. — И тебе доброе утро, милорд, — ответила я и быстро поднялась. Руки чесались, хотя ноги не шли. По циклу месячные ещё не должны были начаться, но результат уже можно было получить. Том готовил это зелье сам. Каждый раз чуть сокращал время определения беременности, как будто хотел вырвать ответ у мира раньше, чем мир успеет придумать отговорку. Как будто можно заставить судьбу ответить, если давить правильной дозировкой и правильной магией. Я закрылась в ванной и провела процедуру уже машинально, хотя пальцы дрожали. Привычные движения, как на тренировке: флакон, мерка, выдох, пауза, взгляд. Я смотрела на светло-оранжевую жидкость так, будто мой взгляд мог её уговорить. Будто я могла приказать ей стать зелёной одним усилием воли. Пара минут — и ничего. Ни зелёного цвета, ни даже намёка на то, что жидкость собирается меняться. Она оставалась такой же ровной, такой же равнодушной, как если бы я проверяла не себя, а просто дурацкий отвар. Прошло ещё немного времени. Я не выходила, осталась там, в этой маленькой комнате, будто если я выйду, то мир закрепит результат окончательно. За дверью раздался стук. — Открой, — сказал Том. Я посмотрела на флакон ещё одно мгновение и закрыла глаза. Не помогло. Ничего не помогает. Будто бы судьба не желала давать нам ничего, понимая, что мы не заслужили. Будто мы согрешили — и теперь расплачиваемся не кровью, а пустотой. Глупая мысль, нелепая, почти детская, но она прилипла ко мне. В последнее время такие мысли липли легко. Я собралась и открыла дверь. Он стоял уже в рубашке и брюках. Волосы уложены. Он медленно застёгивал запонки, будто переводил мысли в мелкую моторику рук. Я знала этот приём. Он делал так, когда внутри что-то было не на месте и ему нужно было удержаться. Конечно он уже готов. Они с этой чёртовой Нагайной встречались почти каждый день, за исключением тех дней, когда он уезжал по делам, и всё равно почти всегда обедал и ужинал со мной. Я протянула ему флакон, не поднимая глаз. — Может, его выпить? И вновь наполнить? — выпалила я и вышла из двери так быстро, будто мне нужно было спрятаться от собственного голоса. Он не сделал ни шага вперёд сразу. Я почувствовала это по тишине, по тому, как воздух не сдвинулся. Потом он взял флакон, и стекло тихо щёлкнуло об его ноготь. — Нет, — сказал он спокойно. — Это не кубок удачи, Софи. — Тогда что? — спросила я тихо. — Ещё раз? Ещё одно заклинание? Ещё один… эксперимент? Он поднял взгляд на меня. Я всё-таки встретилась с ним глазами и тут же пожалела, в них не было злости. И в них не было сочувствия. Там была сосредоточенность человека, который не имеет права позволить себе эмоции, потому что эмоции — это хаос. — Ты хочешь, чтобы я сказал, что это случайность, — произнёс он. — Я хочу, чтобы ты сказал хоть что-нибудь, — выдохнула я. — Кроме того, что надо делать ещё. — Я скажу, — ровно ответил он. — Это не провал. Это данные. Мне захотелось ударить его. Не по лицу, по этой чёртовой железной логике, которая всегда закрывает живое. — Я не хочу быть данными, — сказала я, и голос дрогнул. — Я не хочу ждать годами, пока ты соберёшь статистику. Он молчал секунду, потом подошёл ближе. — Ты ждёшь девять месяцев, — сказал он. — Не годами. И ты уже превращаешь это в приговор. — А что мне делать? — спросила я. — Делать вид, что мне всё равно? — Делать то, что работает, — ответил он. — И не делать то, что мешает. Я резко усмехнулась, без смеха. — И что мешает, милорд? Я? Мой характер? Моя ревность? Мои слёзы? Моя неспособность быть идеальной женой из книг? Он не моргнул. — Твой страх мешает, — сказал он. — Потому что страх заставляет тебя дёргаться. А нам нужна стабильность. Нам. Он сказал нам, и от этого у меня внутри что-то болезненно шевельнулось, потому что это было редкое слово, которое он выдавал нечасто, будто он на секунду допустил, мы действительно делаем это вместе. Я сглотнула и опустила взгляд на его запонки, чтобы не расплакаться прямо сейчас. — Ты сегодня опять к ней? — спросила я, почти шёпотом. Он не сделал вид, что не понял. Он никогда не делал вид, что не понял, если понимал. — Да, — сказал он. — И я вернусь до обеда. От этого обещания мне не стало легче. — Зачем она тебе так часто? — спросила я. — Ты сказал, что она полезна. Но ты встречаешься с ней как с… привычкой. Его пальцы на секунду задержались на запонке, будто он выбирал формулировку. — Я обучаю и тестирую её, — сказал он. — Ты сама настояла, чтобы это было здесь. Я делаю так, как ты просила. Это был удар, обёрнутый в логику. Да, ты получила то, что хотела. И если тебе всё равно больно — это не моя проблема, это цена твоих решений. — И что дальше? — прошептала я. — Если оно не получилось… что ты будешь делать? Он посмотрел на меня так, будто я спрашиваю о погоде на следующую неделю. — Мы повторим, — ответил он. — И внесём изменения. Я уже вижу, где у тебя перегиб по режиму. — У меня? — переспросила я, не веря. — У тебя, — подтвердил он. — Ты слишком мало ешь по утрам, ты плохо спишь, когда начинаешь накручивать себя. Ты читаешь до ночи, потом просыпаешься и слушаешь тишину. Это не помогает телу и это не помогает мне. — Тебе, — повторила я, и в этом слове снова поднялась злость. На секунду его рука поднялась, как будто он собирался взять меня за подбородок, но остановился и вместо этого просто коснулся моего плеча. — Софи, — сказал он тихо, и это имя прозвучало без льда. — Я не оставлю этот вопрос в воздухе. — А если он не решится? — спросила я. — Если у нас не получится? Его лицо не изменилось. Но я увидела в нём то, что видела редко: тонкую злость не на меня, а на саму реальность, которая смеет ставить ему ограничения. — Тогда я найду другой способ, — сказал он. — Я не привык проигрывать биологии. Я вдохнула, пытаясь собрать себя обратно. — Хорошо, — сказала я, потому что другого слова у меня не было. — Я буду… стабильной. — Выпей утреннее, — сказал он. — Потом поешь и не пытайся сегодня снова загонять себя в мысли про грех и наказание. Это магия и тело. Не исповедь. Я вздрогнула. Значит, он слышал. Конечно он слышал. Он всегда слышит. Он развернулся к выходу, и я внезапно сказала, быстро, прежде чем успела испугаться: — Ты можешь просто… обнять меня? Он остановился, но не сразу обернулся. Потом вернулся на шаг назад и притянул меня к себе. Его ладонь легла мне на спину. — Вот так, — сказал он тихо. — Дыши. Я уткнулась лицом ему в грудь и почувствовала его родной запах. И где-то далеко, на самом краю, еле заметный след чужого дома, чужих духов, чужих интриг, которые он каждый день вырезает из нашей жизни как опухоль. — Я вернусь до обеда, — повторил он и ушёл. Я осталась в коридоре, с пустым флаконом в голове и с тем самым странным, стыдным ощущением, что мне не нужен был зелёный цвет как победа. Мне нужен был зелёный цвет как доказательство, что мир всё ещё способен что-то дать нам, даже если мы не самые светлые люди на этой земле.

***

Я сидела над записями, вцепившись пальцами в виски, и пыталась вытащить из головы Румынию так, чтобы она не превратилась в сказку. Снег, церкви, чужие лица, тот чёртов вампир, от которого до сих пор пахло железом во снах. Я хотела записать это ровно, как было без лишней мелодрамы, без фантазий, но и без сухости. Не получалось. В воспоминаниях всегда есть трещины, и в трещины лезет то, чего ты не проживал, а придумывал, чтобы объяснить себе, почему выжил. И тут я почувствовала тепло между ног. Ну вот тебе и привет. Прошла неделя после проверки, вот и результат, без красивых пауз. Я поднялась и вошла в ванную, уже хватая свои собственноручно сделанные прокладки, и в этот момент взгляд зацепился за стекло под раковиной. Том убрал флаконы в тумбу со стеклянной дверцей, туда, где он держал последние два таких же зелья. Он всегда разбирал их и выливал потом. Всегда. Как будто выливал не отвар, а надежду, не давая ей залежаться и начать пахнуть. Я замерла. Один из них был зелёным. Слабо. Не ярко, не победно, не празднично, просто зелёный оттенок, будто на светло-оранжевую жидкость кто-то положил тонкую тень листа. Но он был. Я схватила флакон, подняла к свету и уставилась в него, как в пророчество. Мерлин… оно могло испортиться. Могло стать ошибкой. Могло быть чем угодно. Я перевела взгляд на июньский флакон, он был оранжевым, мёртвым и ровным. А этот… этот не был таким. Я выдохнула так резко, будто до этого не дышала и побежала. К его кабинету я долетела почти без мыслей. У него была утренняя встреча с мисс Азия, и одно это имя уже поднимало во мне раздражение, потому что я так и не привыкла, что в моём доме появляются чужие женщины по расписанию моего мужа. Я начала бить в дверь кулаком, глухо, яростно, словно если дерево услышит достаточно боли, оно пропустит меня внутрь. Ответа не было. Я выругалась про себя, проклиная его защитные чары. Дверь стояла как стена. Я огляделась. Записку под дверь? Смешно! Наверняка и щель защищена, и воздух защищён, и сама мысль о записке где-то уже записана у него на внутренней полке. — Кнат! Кнат! Кнат! — заорала я, и голос вышел слишком высоким, слишком острым. Как у канарейки, которую сжали в ладони. Он, в отличие от моего мужа, появился мгновенно. — Хозяйка? — пискнул он, вытягиваясь в струну. — Кнат, немедленно! Немедленно! Скажи хозяину, чтобы вышел! — выпалила я, и в этом было всё: приказ, паника, надежда, унижение. Домовик сморщился так, будто мой крик был физическим предметом, который попал ему в уши. — Да, мисс, — сказал он и исчез. Через мгновение дверь кабинета открылась. На пороге стоял Том и я сразу увидела в нём то, что всегда вижу первым: он был слегка взволнован. Не эмоцией, скорее реакцией на сбой. Домовик появлялся у него не просто так, и он это знал. Но уже через секунду он собрался, лицо стало спокойным, голос ровным, взгляд прямым, как будто его только что не выдернули из другого разговора. — Да? — спросил он. Я сунула флакон ему почти в лицо. — Что это?! — выпалила я. Он нахмурился и облизнул губы. Мимолётно, почти машинально, будто до этого что-то ел, или пил, или… делал что-то, после чего рот становится сухим. Я дёрнулась взглядом вглубь кабинета, и сердце у меня стукнуло неприятно. Нагайна. В чёрном платье, сидела в кресле через стол и смотрела не на нас, а в окно, за пустующее кресло Тома, будто её вообще не существует. На столе лежали записи, перо, книги. Ни еды, ни чая, который он обычно пьёт вместо еды. Всё выглядело слишком аккуратно, слишком рабоче. И от этого почему-то становилось хуже, так выглядят комнаты, где не делают ошибок. Том взял флакон, поднял к свету и посмотрел на него внимательно. Я прищурилась. Мне показалось или он был чуть не в себе? Слишком собран, слишком быстро перешёл в режим анализа, как будто мой крик не был криком, а был сигналом тревоги в лаборатории. — Софи, — проговорил он ровно, шагнул ближе и почти незаметно оттеснил меня от двери так, чтобы я стояла чуть боком к кабинету. Чтобы Нагайна не видела моего лица полностью, а я не видела её. — Выдохни, — сказал он тихо. — И не кричи. Нужно сделать свежий тест. Потом он повернулся в сторону кабинета и произнёс спокойно, как приказ в системе, где все знают своё место: — Нагайна, дождитесь меня. И закрыл дверь. Щёлкнуло так, будто он закрыл не комнату, а тему. Я успела только сузить глаза, потому что это было слишком знакомо: сначала убрать свидетеля, потом работать со мной. Он взял меня за локоть и повёл в сторону спальни. Я шла рядом и смотрела на его профиль, а когда мы вышли к окну, увидела то, от чего у меня внутри всё сжалось. Его глаза были слегка покрасневшими. Не белки, нет, белки тоже, но не это главное. Радужки… будто сдавались. Будто в них проступал ярко-алый оттенок, который я слишком хорошо знала по другим моментам, по другим годам, по тем минутам, когда он забывал делать вид, что он просто человек. — Что с твоими глазами? — спросила я. Он перевёл взгляд на меня, и на секунду в нём мелькнуло раздражение от того, что я увидела. — Что с ними? — переспросил он. Я сглотнула. Тепло между ног снова напомнило о себе, уже иначе, как мокрый, липкий факт. — Они… — я не договорила. — Они красные. Том. Он посмотрел на меня так, будто выбирал, что сказать. — Это от работы, — сказал он наконец. — И от магии. Не делай из этого выводов сейчас. — Я не могу не делать выводов, — прошептала я. — Я только этим и живу последние недели. Он сделал шаг ближе и взял меня за запястье, где у меня всегда дрожит пульс, когда я пытаюсь казаться спокойной. — Софи, — сказал он низко. — Сейчас ты делаешь то, что я говорю. Поняла? Я кивнула, потому что иначе я бы развалилась прямо здесь, на паркет, и мне пришлось бы собирать себя руками. — Идём, — произнёс он. — В ванную. Мы делаем свежий тест. И ты не произносишь ни слова, пока я не увижу цвет. Он потянул меня за собой, и я пошла, чувствуя, как внутри меня одновременно поднимаются две волны: одна чистая, почти невозможная надежда, другая — страх, потому что надежда в нашем доме всегда стоит дорого.

***

Спустя время и унизительную процедуру в его присутствии я стояла у раковины и мыла руки слишком долго, будто могла смыть не мочу, а сам факт, что он видел меня так близко к телесной правде. Хотя он не был брезгливым, я выяснила это ещё в Турции. Я старалась не смотреть на флакон. Он стоял на краю тумбы. Я знала, что если посмотрю, у меня начнёт дрожать лицо. Зато Том смотрел на него так, будто это не жёлто-оранжевое зелье, а уравнение, в котором внезапно появилась лишняя переменная. Ни торжества. Ни облегчения. Даже не то сухое удовлетворение, которое он обычно позволяет себе на секунду, когда система срабатывает. Он просто смотрел. Я опустила руки, вытерла их полотенцем и заметила кровь на белье, когда чуть повернулась. — У меня, кажется, месячные, — выдавила я, и голос у меня вышел не голосом, а хрипом. Как будто я пыталась говорить через вату. Том моргнул и не ответил. Он действительно был странным. Не в смысле холодным, холодным он был всегда. Странным в смысле… будто его на секунду выбило из привычного режима. Я не выдержала. — Я помешала чему-то важному, когда пришла? — спросила я и сразу же пожалела о формулировке. Он медленно перевёл взгляд с флакона на меня, как человек, который заставляет себя вернуться в комнату. — Ты помешала себе, — сказал он наконец, но без упрёка. — Ты пришла не с тестом, ты пришла с истерикой. Я сглотнула. — Я пришла, потому что оно было зелёным, — сказала я, и мне стало противно от того, как жалко звучит это объяснение. — Потому что я увидела… я увидела цвет. Он снова посмотрел на флакон, будто сейчас увидит там не зелень, а диагноз. — Это не месячные, — произнёс он. Я замерла. Это было сказано слишком спокойно. Слишком уверенно. А я стояла с кровью на белье и чувствовала, как у меня в животе начинает подниматься холод, потому что уверенность Тома редко бывает подарком. Обычно это приговор или инструкция. — Тогда что? — спросила я. — Что это, Том? Он сделал шаг к двери ванной, но не вышел. Он как будто поставил себя так, чтобы я не могла пройти мимо него без его разрешения. — Это может быть ранним кровотечением, — сказал он. — И это может быть реакцией на заклинание. И это может быть твоё тело, которое пытается вернуть старый режим. Он говорил сухо, как будто читает с листа, который написал заранее, ещё до того, как я появилась на пороге его кабинета с писклявым голосом. Я почувствовала, как меня начинает трясти. — То есть… — я заставила себя договорить, потому что иначе я бы провалилась в пустоту, где нет слов. — То есть зелёный цвет ничего не значит? Он посмотрел на меня резко. — Значит, — сказал он. — Но не так, как ты себе уже успела нарисовать. Я вцепилась пальцами в край раковины. Плитка под ладонями была прохладной, и это удерживало меня здесь, в ванной, а не в голове, где я уже видела себя снова одинокой, снова неправильной, снова той, кому не положено нормальное человеческое будущее. — Ты… — я выдохнула. — Ты сейчас говорил так же, как всегда. Как будто это не… как будто это не про нас. Он чуть прищурился. — Это и есть про нас, — ответил он. — Про нас означает, что мы делаем всё правильно. Мы не распускаем себя по эмоциям. — А ты распустил, — вырвалось у меня. — Ты странный. У тебя глаза… Том, твои радужки… Он не дал мне закончить. — Не смотри на мои глаза, — сказал он тихо и вот это было впервые не просто приказом. Это было чем-то, что пахло границей. Его настоящей. Я замолчала. Он поднял всё ещё жёлто-оранжевый флакон к свету ещё раз, будто проверяя, не обманул ли его собственный расчёт, затем поставил обратно, очень аккуратно. — Сними бельё, — сказал он. Я вздрогнула. — Том… — Сейчас, — перебил он. — И молча. Я почувствовала унижение как удар по горлу, но сделала, потому что если я начну спорить, я сорвусь в то место, где он перестанет видеть во мне человека и снова будет видеть проблему. А мне сейчас нужна была не война, мне нужно было удержать хоть шанс. Он не смотрел на меня так, как смотрят мужчины, когда им хочется. Он смотрел как врач, как алхимик, как тот, кто оценивает ущерб и риски. — Кровь свежая, — сказал он. — Спасибо, — прошептала я. — Я бы сама не догадалась. Он посмотрел на меня так, что мои слова умерли ещё до того, как успели стать дерзостью. — Ты хочешь, чтобы я сейчас начал играть в твою игру с обидой? — спросил он. — Или ты хочешь, чтобы я сохранил то, ради чего мы это делаем? — Я хочу, чтобы ты не делал вид, что тебе всё равно, — сказала я почти беззвучно. — Потому что мне не всё равно. Мне страшно. Он молчал секунду. — Мне не всё равно, — сказал он наконец. — Но я не буду показывать тебе это так, как ты привыкла требовать. Он протянул руку и коснулся моего живота ладонью. Я задержала дыхание. — Тепло? — спросил он. — Да, — прошептала я. — Хорошо, — сказал он. — Это значит, что магия ещё держит контур. Ещё. Слово прозвучало, как нож. Я подняла на него глаза. — Ты уже думаешь, что оно может сорваться, — сказала я. — Я думаю, что ты должна лечь, — ответил он. — И принять то, что я дам. И сегодня ты не будешь ходить по дому, как по сцене, понимаешь? — А Нагайна? — спросила я, и сразу же захотела вырвать язык, потому что это опять звучало ревностью, опять звучало слабостью. — Нагайна подождёт, — сказал он. — Сегодня ты важнее. И это прозвучало так неожиданно, так не по его правилам, что у меня на секунду перехватило дыхание. Я не успела даже порадоваться, как он добавил, возвращая всё на свои рельсы: — Потому что если ты сорвёшь контур, мне придётся начинать заново. Вот и всё. Не любовь. Не человечность. Работа. Но даже работа в его мире иногда спасает жизнь. Когда мы вышли из ванной, меня резко ударило в живот, и я согнулась пополам так быстро, что даже не успела понять, что именно произошло. Это было не похоже на обычную боль, не похоже на спазм, не похоже на ту тупую тяжесть, которую я знала ещё с тех времён, когда у меня не было магии и я привыкла терпеть всё, потому что терпеть — единственный доступный инструмент. Помимо мака. Это было как щелчок внутри. Как будто кто-то дёрнул за нитку, натянутую в самой середине тела. У меня потемнело в глазах. Я уцепилась пальцами за край стены, чтобы не упасть, и почувствовала, как воздух перестаёт быть воздухом, превращается в воду. Я попыталась вдохнуть, но вдох не пошёл. Грудь словно зажали ладонью. Том оказался рядом мгновенно, его рука легла мне на талию, другая на плечо, удерживая так, чтобы я не ударилась, не рухнула, не испортила себе ещё больше. — Дыши, — сказал он коротко. Я попыталась, но не получилось. Боль в животе снова рванула, и я издала звук, который мне самой показался чужим, слишком слабым и слишком животным. И тогда он сделал то, чего я не слышала от него никогда. — Кнат! — резко крикнул Том. Я содрогнулась всем телом. Том не кричит. Никогда не кричит. В его мире крик — это признание потери контроля. А он не признаёт потерь. Он либо управляет, либо ломает то, что не управляется. Этот крик ударил по мне сильнее боли, потому что он означал одно: он испугался. Не за меня, конечно, не так, как это делают нормальные люди. Но испугался. Кнат появился почти сразу. — Хозяин! — пискнул он, заламывая руки. — Чистые простыни на кровать. Быстро. Сейчас, — бросил Том, не глядя на него. — Кровоостанавливающее и укрепляющее зелье тоже в спальню. Немедленно. Кнат исчез. Том подхватил меня сильнее, прижимая к себе так, что я почувствовала его грудь, его тепло, и от этого стало ещё страшнее, потому что это было слишком похоже на защиту. — Том… — выдохнула я, и моё горло сжалось, как будто я сказала не имя, а просьбу. Он не ответил сразу, перенёс меня через порог коридора, и каждое движение отдавалось внутри новым разрядом боли. Я стиснула зубы, чтобы не закричать, и почувствовала вкус крови на языке, я прикусила щеку, сама того не заметив. — Софи, смотри на меня, — сказал он. — Не теряй сознание. Он говорил так, будто сознание — это тоже контур, который нельзя отпускать, иначе всё развалится. Я почувствовала новое тёплое движение между ног и поняла, что это уже не просто капля. Внутри всё похолодело. — Я… — я сглотнула. — Я чувствую… Он понял без слов, конечно понял. Он всегда понимает. Он ускорился, неся меня в спальню, и я вдруг увидела, как на секунду у него напряглась челюсть. Настолько, что по линии скулы прошла тень. Кнат появился уже у кровати, суетясь, как испуганная курица. — Простыни! — резко бросил Том, и крик не повторился, но в голосе всё ещё было то же напряжение, что и в крике. Он уложил меня на кровать, и я не успела даже почувствовать мягкость, только боль, только страх, только ощущение, что я сейчас распадусь изнутри. Том наклонился ко мне, очень близко, и сказал почти без звука: — Не делай из этого сцену. Я закрыла глаза. И впервые за долгое время мне захотелось не быть сильной. Не быть умной. Не быть той, кто выдержит. Просто… чтобы оно остановилось. Чтобы он остановил. Кнат сунул мне в ладони флакон, и мои пальцы сомкнулись на стекле. Лапки у домовика дрожали так же, как мои руки. Он пытался выглядеть полезным, быстрым, правильным, но страх у него проступал во всём, как и у меня. Не зря я однажды превращалась в них. Я выпила зелье, не чувствуя вкуса. Это было даже странно, обычно меня выворачивало от таких составов, и тело всегда пыталось спорить, даже когда разум уже согласен. Сейчас тело не спорило. Оно было занято другим. Оно горело и ломалось изнутри. Том стоял у кровати, не давая мне сжаться в комок. Его ладонь лежала на моём животе. Вторая рука двигалась в воздухе коротко и точно, и я видела по его пальцам, что он давно уже знал, какое заклинание наложит, если будет вот так. У него был план на любой сценарий. Боль усиливалась, будто зелье не гасило её, а вытаскивало на поверхность. Я вдохнула и застонала, не удержавшись. Мне казалось, я слышу, как внутри что-то отрывается от стенки и падает. Я читала про это. Я знала эти абзацы наизусть. Боль могла означать, что тело принимает ребёнка волшебника. Боль могла означать, что тело избавляется. Меня накрыло таким холодом, что зубы стукнули сами собой. Я резко открыла глаза и посмотрела на Тома, как смотрят на единственную дверь в горящем доме. Он не смотрел на меня. Он смотрел туда, где происходило то, что я не контролировала. И в этот момент я увидела его таким, каким он бывает только на границе, когда расчёт ещё держит форму, но внутри уже поднялась волна. У него дрогнули ноздри. Челюсть была каменной. Плечи напряжены. — Беременность есть, — сказал он. Слова упали в комнату так просто, будто он сообщил про погоду. Я не сразу поверила. Первой реакцией было даже не облегчение, а паника. Раз есть, значит, можно потерять. — Том… — у меня сорвался голос. — Том, пожалуйста… Он наконец посмотрел на меня и я увидела весь спектр, на который он вообще способен, как на секунду вспыхнувший разрез: раздражение на хаос, злость на слабость мира, холодная сосредоточенность врача, собственническая жесткость хозяина, и где-то под этим была чистая, бессловесная ярость от мысли, что у него могут что-то отнять. Словно его переклинило на этом месте. Но глаза… глаза были другим сигналом. Алое уходило так же быстро, как пришло. Серый цвет возвращался, вытесняя всё лишнее. — Дыши, — сказал он мне низко. — Не сжимайся. Не помогай телу делать глупость. Он произнёс это как приказ, но в приказе было то, что меня ударило сильнее любой заботы, он говорил так, будто ребёнок уже включён в его систему. Уже считается. Уже не случайность. Кнат стоял у двери, вжав голову в плечи, и я видела краем глаза, как он судорожно вытирает лапкой нос то ли от страха, то ли от счастья, которое ему не по рангу. Боль снова прошила низ живота. Я вскрикнула, и на этот раз Том не одёрнул меня. Он наклонился ближе, почти касаясь лбом моего виска, и я почувствовала запах его кожи. — Софи, — сказал он тихо. — Не уходи. Я моргнула. Слёзы сами выкатились из глаз, и я не знала, от боли ли, от страха ли, от того ли, что впервые за месяцы внутри что-то происходило. — Это… нормально? — выдавила я. Он не ответил сразу. Его рука на моём животе стала тяжелей. — Это — процесс, — сказал он наконец. — И он закончится так, как я скажу. Я закрыла глаза и вдохнула, стараясь сделать вдох длиннее, ровнее, как он учил меня когда-то в Москве, когда мне казалось, что я не выдержу ни дня рядом с ним. Я выдержала. Теперь вопрос был другим: выдержит ли это внутри меня. И выдержит ли Том, если не это выдержит.