Уроборос III. Глава I «Теория» (Том Реддл)

Дом Сентвенов, Бостон, США

26 июня 1965 года

Первое, что всплыло в голове в момент, когда в моей руке опустело, были её слова о том, что я не умею быть честным там, где речь не про власть. И ещё, её предупреждение, сказанное почти буднично, будто это не угроза, — что она исчезнет, если я решусь повлиять на её семью. После того, что я сказал, после того, что я предложил. После всего, что я сделал для неё за все эти годы. Медальон я забрал из Женевы ещё в апреле, в тот день, когда она впервые произнесла вслух, что уйдёт. Тогда ещё была смерть ребёнка, был её холод, было это выжженное молчание, которое она носила под кожей. Полмесяца я сидел рядом с её телом без сознания и перебирал варианты, где она сейчас, что видит. Когда она очнулась, всё, что от меня требовалось, воспользоваться медальоном и прочесть её разум. Я мог сделать это легко, но я не стал и дал ей время, дал пространство. Салазар свидетель, нужно было сделать это сразу, в ту же первую ночь после пробуждения, пока она ещё не успела собрать себя в привычную броню. Весь этот месяц я держался, не вмешивался в её решения и действия. Лишь поставил людей Мальсибера следить за ней, пока налаживал связи в Америке. И вот. Получил результат своей мягкости. Она узнала про носителя. Откуда? Дневник. Очевидно, это был дневник. Она уже читала его однажды, и никакая охрана не даёт гарантии, когда рядом человек, который умеет ждать и умеет быть тихим. Особенно после ночи, которая не была похожа ни на одну другую за последние годы. Ночи, где я позволил себе мысль, опасную и слишком слабую: дать ей часть бессмертия. Забавно. Хорошо, что она не приняла и ушла. Это бы опустило меня на дно, на то самое, где я уже был, когда почти руками раскапывал могилу сыну и дал ему имя, будто это имело значение; когда полмесяца боялся дышать над ней лишний раз, чтобы не повлиять; когда однажды даже сказал слово, которое люди называют извинением, и в тот момент ненавидел себя больше, чем её. Я прикрыл глаза, но внутри уже начиналось знакомое, до мерзости знакомое горение. Так было в Каппадокии, сначала грудь, потом череп, потом мир становится узким, как горлышко бутылки, и через него проходит только ярость. Тогда это была метка, проклятая, зовущая меня, как только она решила уйти, чтобы свести с ума, чтобы управлять, чтобы дёргать за нерв. Сейчас это не могло быть меткой, я знал, что ощущение при её призыве совсем другое. Всю беременность меня вызывали, словно я мальчишка, что служит ей. Медальон перенёс её и ясно было одно: её больше нет в моём мире. Она не могла меня звать, ведь она посмела сбежать. Посмела дотронуться. Потянулась к тому, что трогать не должна была ни при каких условиях. А я позволил, как позволял многое последние годы. Я поднял глаза, думая, что боли уже достаточно на эту секунду, и увидел её. Слишком длинная для своих десяти лет. Дурацкая коса каштанового цвета. И эти проклятые зелёные глаза. Но взбесило меня не это. Не сходство, не издевательская узнаваемость, не то, как время плюёт в лицо, показывая мне её до меня. Взбесило меня другое. Она шла вперёд с палочкой в руке, собственной палочкой, и вела слепого Оминиса к двери, удерживая сложное заклинание ориентации в пространстве так, как не удерживают дети, если у них нет привычки к ритму и точности. Я видел хват на палочке, видел чистоту движения, видел уверенные, почти взрослые паузы. Руны в воздухе ложились так, как ложатся у тех, кто умеет. Она колдовала так, будто всегда умела. Но Софи была сквибом. По легенде, по её собственной легенде, у неё никогда не было палочки. Её магия должна была быть рваной, ограниченной, случайной, если вообще существовала в этом возрасте. Не может быть, что это тоже было ложью. Не может быть, что София Сентвен в десять лет колдовала. Без моей магии в её крови, без моих десятилетий обучения, без моего давления и моего контроля. Без того, что я называл связью. Я не мог так ошибаться. И тут она выпалила что-то нагло, громко, как дети, которые ещё не знают цену словам, и этого оказалось достаточно. Последний штрих. Последний слой. Я поднял палочку почти автоматически, чтобы проверить. Всего лишь проверить ядро. Убедиться. Но женщина, вышедшая на крыльцо, её мать, я понял это сразу, по чертам, по тому, как в ней угадывалась Софи, испорченная и смазанная дрянной кровью Гонтов, шагнула перед девочкой и подняла руки. Она встала так, как встают люди, которые верят, что они могут закрыть собой ребёнка от того, что уже решено. — Авада Кедавра, — прошипел я. Женщина упала, едва не придавив девочку, стоявшую позади. Девчонка отпрыгнула в сторону, упала, и вместе с этим что-то во мне окончательно перешло в режим чистого расчёта. Меня больше не остановят глупости. Никакой мягкости. Достаточно ошибок. Оминис почти сразу ударил слепо, яростно, слишком прямолинейно, он был едва ли сильнее Марволо, и это, пожалуй, было их семейным проклятием: злость вместо ума, сила вместо контроля. Я отразил атаку щитом и в следующее мгновение отправил в него убивающее. Ещё секунда, и рядом с девочкой упало второе тело. Она осталась сидеть между ними и смотреть на меня огромными зелёными глазами, в которых страх был чистым, первобытным и до тошноты знакомым. Я выдохнул. Мне не нужна была месть. Мне не нужна была демонстрация. Мне нужно было одно, убедиться. Я не мог связаться с обычной ведьмой. Я не мог любить её всё это время и называть это магической связью, если связи не существовало. Я поднял палочку и не сказал ни слова. Слова здесь были лишними. Сейчас нужно было либо ломать, либо забрать под контроль, либо отпустить. И я уже попробовал всё это. Я сделал шаг ближе и наложил Инкарцеро так быстро, что верёвки взяли её прежде, чем она успела дёрнуться, и только потом направил короткое диагностическое заклинание. Магия отозвалась сразу и живо. Я увидел ядро, маленькое, но настоящее, плотное, не рваное, не случайное. Сердце у меня не дрогнуло, дрогнуло другое, то, что я предпочитаю называть логикой. Потому что логика только что сказала мне, что легенда Софи ложь. Я опустил палочку на долю секунды, ровно настолько, чтобы принять решение. В эту секунду, пока я собирался, решение выглядело до смешного простым. Нужно просто убить её. Убить эту грязную, беспомощную сущность, что привела меня к унизительной мысли, будто я обманывал сам себя. Мысли бились о череп, грудь горела, как от огня, виски пульсировали так, будто в них вколачивали гвозди. Я заставил себя дышать, как учил её, как делал сам. Ровно по счёту, без жалости, без дрожи, выталкивая из тела всё лишнее, кроме действия. И в то мгновение, когда я открыл глаза и поднял палочку вновь, чтобы закончить это раз и навсегда, она резко развернулась и бросилась в окно напротив неё. Руки у неё были связаны, ноги нет, и этого оказалось достаточно. Она успела кинуть на меня один взгляд, короткий, животный, отчаянный, и я выпустил в неё Аваду, но она уже летела в проём. Окно разлетелось, стекло ударило по воздуху и по её плечам, посыпалось на пол и наружу, и на долю секунды я увидел не ребёнка, а движение: чистый инстинкт бегства, которому плевать на смысл, на кровь, на историю. Я быстро вышел из дома и увидел, как она переваливается через живую изгородь, не оглядываясь, бежит вперёд так, будто я не сделал для неё всё, что мог. Я сделал шаг следом, и ноги вдруг налились свинцом. Мир дёрнулся, как если бы меня схватили за позвоночник и потянули назад, и я рухнул лицом вперёд на лестницу, едва успев выставить руки, чтобы не разбить лицо и не свернуть шею на этой проклятой ступени. Обет. Мысль ударила в голову мгновенно. Обет, не дающий мне следовать за ней, даже за её десятилетней копией. Боль в груди заложила уши ещё сильней, и голова разболелась со страшной силой, будто кто-то вкручивал в виски раскалённый металл. Я поднял взгляд и увидел только край её силуэта вдали, и понял, что расстояние между нами теперь не измеряется шагами. Это было ограничение, прописанное в моей крови чужими словами. Я попытался найти в себе силы подняться, но тело не слушалось, будто отключилось от боли, огня и злости, словно кто-то перерезал связь между волей и мышцами и оставил мне только сознание, чтобы я успел осознать, как именно всё идёт к катастрофе. Я закипал и видел это трезво, за моей спиной два трупа, впереди девчонка, которую следовало убить сразу, а не позволять себе паузу, и она уже бежит в неизвестном направлении. Она могла закричать, могла ворваться к соседям. Но я смог только сесть на ступеньку, прижав ладонь к холодному дереву перил, и вытянуть из себя призыв Валериуса. Через мгновение он появился напротив, трансгрессировав прямо посреди чёртового стриженного, аккуратного до оскорбления, американского газона. Я подавил волну паники, не потому что боялся, а потому что паника мешает считать, и когда он подошёл ближе, я протянул руку, требуя, чтобы он поднял меня. Он выглядел иначе, чем обычно. Ни бравады, ни показной уверенности. Правильно. — Нужно позаботиться о телах, — произнёс я, когда всё-таки встал на ноги и меня повело в сторону, будто пол под ногами был под наклоном. Валериус сразу положил руку мне на плечо, удерживая ровно настолько, насколько нужно, чтобы я не рухнул снова. — Ты как? — спросил он глупо, по-человечески, и этим только ещё больше разозлил меня. — Ты слышал приказ, — отрезал я. — Выполняй. Пока сюда не заявились авроры. Я поднялся по лестнице, перешагивая через тела. Внутри всё ещё жгло так, что каждый вдох отдавал болью под рёбрами. Я взглянул на окно. Она ушла через него, ушла так, словно была рождена с этой характеристикой: бежать. Я выдохнул и, не давая себе задержаться на мысли о ней, коротко восстановил стекло Репаро. Осколки встали на место, как будто ничего не случилось, и от этой бытовой аккуратности стало ещё гаже. Я повернулся к Валериусу. Он стоял над трупами и уже оценивал, куда и как, без лишних вопросов, потому что вопросы были роскошью. — Бери ножи, — сказал я ровно, опираясь локтем о полку над камином, чтобы не выдать слабость в коленях. — Втыкай в тела. Сделай сцену драки. Дышать было тяжело, боль не уходила, и всё равно я заставил себя смотреть в окно, на улицу, на пустой газон, проверяя, не идёт ли кто. Но взгляд зацепился за колдографию в рамке рядом с моим локтем. Маленькая, бытовая вещь, не имеющая права существовать в комнате, где только что разорвали причинно-следственные связи. Я наклонился ближе. На снимке была она. Возраст до десяти лет, и уже это выражение лица. Хмурость, капризная упёртость, будто мир виноват по умолчанию, та же манера смотреть, как будто перед ней не люди, а препятствия. Я выдохнул и резко отвернулся. Смотреть на неё нельзя. Если я позволю себе задержаться, гнев провалится во что-то другое, а это «другое» сейчас смертельно. Она сбежала. Подвергла меня риску быть обнаруженным после убийства. И обманула самим фактом своего существования. Она отравила меня своей проклятой любовью, своими проклятыми разговорами о человеке во мне, своими грязными действиями, своей жизнью, которую она умела подсовывать мне под нос так, будто это доказательство, а не приманка. — Готово, — коротко сказал Валериус. Я повернул голову. Ножи были воткнуты так, как должны при одновременном ударе двух взрослых с учётом их роста и комплекции. Хорошо. Хоть что-то в этот день делалось правильно. Кровь сочилась, но слишком лениво, слишком чисто для настоящей драки. — Добавь, — приказал я. — Больше ударов. Я снова посмотрел в окно. Никого. Никто не шёл. Улица молчала, дом стоял, как декорация, и только внутри, под кожей, всё ещё работал механизм боли, как напоминание о том, что я не имею права даже на простую погоню. Валериус сделал то, что я велел, без колебаний. И когда лезвие вошло в плоть снова, я не дёрнулся. Я дёрнулся раньше, на лестнице. На понимании, что проблемы мне доставлены не законом, не аврорами и не чужой палочкой, а моими собственными решениями. Я поднял подбородок, заставляя лицо стать неподвижным. — Уходим, — сказал я. Мы вышли из дома, и на крыльце я всё-таки оглянулся ещё раз. В груди снова прострелило, и я поймал себя на том, что считаю шаги, как считал бы секунды при дуэли. Я не мог идти за ней сам, но я мог заставить мир сузиться до одного маршрута. Я повернулся к Валериусу и произнёс: — Для тебя есть новое задание.

***

Я вернулся в наш номер в этом проклятом магловском отеле и рухнул на сдвинутые кровати, на смятое бельё, оставшееся после ночи, как улика. Боль была дикой, не похожей на усталость и не похожей на рану, будто меня разрезали изнутри прямо по груди и оставили там лезвие, чтобы оно шевелилось при каждом вдохе. — Салазар… — выдохнул я, когда понял, что всё ещё дышу. Запах её кожи стоял в комнате густо, будто воздух был пропитан ею до стен. Сладкие духи, тёплая соль тела, след влажных волос, всё это накрывало сильнее любого заклятия, и от этого становилось хуже. Теперь я был точно уверен. Это не метка. Это не зов, не сигнал, не чужая работа. Это психика, простая, грязная, магловская по механике, но волшебная по силе боли. И от осознания боль усилилась, словно из меня вытаскивали кусок, который я не собирался отдавать ни при каких условиях. Нужно собирать вещи. Нужно исчезнуть из этой страны так, чтобы от меня не осталось даже правильной тени. Будто я ушёл до того, как в доме произошло двойное убийство. Будто меня там не было. А дальше действовать через Валериуса, через того, кто способен действовать, пока я стою в собственных ограничениях. Иначе это конец. Иначе все годы работы над собой, дисциплина, холод, расчёт, искусство держать лицо и власть окажутся просто красивой обёрткой на том, что сейчас дергается у меня под рёбрами. В памяти всплыл отец и его грязная магловская родня, Морфин с его животной яростью. Даже тогда я был собраннее, даже тогда я чувствовал ясную ненависть, чистую цель, ровное удовольствие контроля. Сейчас во мне была только боль, и ярость, и гнев, и всё это смешалось так, что перестало быть инструментом и стало состоянием. Я оттолкнулся ладонью от постели, почти заставляя себя выйти из её аромата, и перешёл к столу, опираясь на него. Дневник лежал там, как издевательство. Сомнений не было. Она читала его утром, до моего пробуждения. После того, что я говорил ей ночью. После того, как держал её так, будто она действительно часть моей жизни, а не ошибка, которую надо убить. Я скривился, потому что даже мысль об этом звучала теперь как слабость. Слабость. Грязь. Ничтожество. Эта дрянная зависимость не от тела, не от привычки, а от того, что она умела делать своим голосом. Ставила мне зеркало и требовала, чтобы я смотрел. Я позволил себе дурить самого себя шестнадцать проклятых лет. Я строил теорию из совпадений, из удобных выводов. И теперь эта теория рассыпалась от одного простого факта, который я не хотел произносить вслух. Магия в ней не была моей. Меня начало мутить ещё до того, как я закончил мысль. Магия в ней была похожа, потому что наши деды были родными братьями. Вот и всё. Никакого чуда. Никакой уникальной связи, которую создал мой крестраж в момент её появления. Никакой моей части в её теле. Только родство крови, отвратительное, случайное, стыдное по происхождению, но достаточное, чтобы мне показалось, будто мир сам подстроил её под мою руку. Я отвернулся, и меня резко вырвало на пол. Это было признание телом того, что разум всё ещё пытался отрицать. Меня согнуло, пальцы вцепились в край стола, будто дерево могло удержать меня от падения в собственную слабость. Когда спазм отпустил, я выпрямился медленно и не позволил себе ни одной лишней секунды жалости. Я поднял палочку и очистил пол, как убирают следы, и только после этого наконец вдохнул глубже, не потому что стало легче, а потому что надо было снова работать. Я посмотрел на дневник, на смятые простыни, на раскрытый чемодан, и заставил себя вернуться к единственному, что спасает. К плану. Я уйду из Бостона сегодня. Я оставлю здесь пустую оболочку моего присутствия, а все действия вынесу наружу руками Валериуса, чужими ногами, чужими глазами. Свои вещи я собрал магией и уложил в сумку быстро. Руки действовали машинально, и это было хорошо, потому что любая пауза внутри меня превращалась в боль. Когда очередь дошла до её сумки, я остановился. Вчера утром она разложила свои вещи так, как раскладывает всегда: платье небрежно лежит на стуле, гребень валяется на тумбе, как будто она вечно спешит, мелочь рассыпана с привычкой, когда всё должно быть под рукой. До концерта. До того, как я позволил этому дню стать личным. До нашего сближения, до близости, до её исчезновения. Я наклонился к комоду и взял первую вещь, заставляя пальцы быть просто пальцами. Ткань пахла ею, и я поймал себя на том, что фиксирую этот запах как улику, как координату, будто можно будет вернуть её по следу, как возвращают предмет порт-ключом. Невозможно. Я уже видел, как пространство выдернуло её из мира, и это было не бегство, которое можно пресечь, а механизм, который не спрашивает разрешения. Сумка стояла раскрытая и пустая, и чем дольше я смотрел на неё, тем яснее понимал, что я собираю не вещи. Я собираю доказательства того, что она была здесь, и, что теперь её нет. И от этой простоты у меня снова сжалось в груди, потому что это чувство не поддавалось ни окклюменции, ни логике, ни приказу. Я продолжил, не позволяя себе остановиться второй раз.

***

Слияние магии. Наши тела, которые тянули друг к другу, как приманка, ревность и мои планы на носителя. Мой выбор её в качестве матери, потому что годами я убеждал себя, что у нас одна магия на двоих, и это не случайность, а закон. Я решился на это, не смотря на то, как сильно ненавидел лицо своего проклятого отца в зеркале. Решился, не смотря на то, как сильно ненавидел даже саму идее о семье. Решился и позволил этому случиться. Шесть месяцев её беременности, её истерики, её потери. Всё это было расписано по моим дневникам, блокнотам, разрозненным листам. Я читал уже больше получаса, ожидая вестей от Валериуса, и вместо того чтобы остыть, только глубже проваливался в боль. Она не уходила, не отпускала, она нарастала с каждой строкой, с каждым собственным пояснением, которое теперь выглядело не доказательством, а попыткой оправдаться перед самим собой. Я видел свои же осторожные оговорки, пометки на полях, наблюдения и записи о подобных магических связях, будто речь шла не об обычном человеке, а о редком ингредиенте. И одновременно, всё это время, медленно складывалась другая мысль. Мысль, которую я отказывался принимать, потому что она ломала не версию событий. Она ломала меня. Она не сказала, что любит меня перед тем, как исчезла. Я выдохнул и закурил уже третью подряд, потому что дым хотя бы давал иллюзию ритма, а ритм — это то, на чём держится контроль, когда всё остальное рушится. Она хотела сломать меня и сбежать, но это была не моя София. Моя бы кричала, била, цеплялась, торговалась, но она не уходила молча. Она не оставляла пустоту, как нож в груди, не оставляла меня без последней фразы, которую можно разобрать и обезвредить. Что было бы, останься она там, на этом чёртовом пороге, и даже не подумала бы тянуться под рубашку, к цепочке, к металлу, который я сам заколдовал на темпоральный узел, когда-то давно для другой, будущей Софи? Что было бы, если бы я всё равно узнал, что вся теория о нашей магии — ложь, что эти страницы, эта дисциплина, эта архитектура объяснений держалась на крови, а не на чуде? Я бы оставил рядом с собой эту слабость, признанную, оголённую, без легенды, без удобного нарратива, который можно подпереть словом «неизбежно»? Я бы позволил ей узнать, как рушится моя уверенность, и смотреть на меня так, как она умеет: не как на лорда, не как на закон, а как на человека, которого можно ранить одним предложением? Я затушил сигарету, будто мог задавить ею мысль, и понял, что руки дрожат. Тишина номера стала невыносимой, в ней слышалось всё, даже как оседает пепел в пепельнице. Я поднял палочку, чтобы почувствовать хоть что-то знакомое в пальцах, но дерево не спасало. Оно не имело права спорить с тем, что происходило под рёбрами. И всё-таки я заставил себя встать, потому что сидеть, значит думать, а думать сейчас, значит трескаться. Я подошёл к окну, посмотрел на чужую, чистую улицу и понял, что запомню не трупы и не стекло, а паузу, где я впервые не успел.