Глава IV «Допрос» (Софи Сентвен)

Неизвестное место

Дата не определена

Я открыла сначала один глаз, потом второй и сразу поняла, что это не дом Блэков. В воздухе не было никакой липкой тяжести, никакого ощущения, будто дом держит тебя магией. Тело тоже молчало, локти не ныли, колени не саднило, рёбра не отзывались тупой болью. Я лежала на спине и смотрела в серый и безликий потолок, как на внутренность коробки. Может, мне всё приснилось, и я снова в отеле, а Том в душе, и сейчас выйдет, мокрый, спокойный, как будто мир не рушится? Но стены были не те. Комната была чужая, серая, голая, без окон и без признаков жизни. — Вы очнулись, — сказал позади меня пожилой голос. Я повернула голову и увидела старика в кресле у изголовья. У него была настоящая, тяжёлая борода, очки-полумесяцы, взгляд поверх стекла спокойный и внимательный. Мантия на нём выглядела старой, но не жалкой, ткань держала форму, швы были аккуратны. В комнате больше никого не было. Ни Снейпа, ни розововолосой, ни рывков, ни палочек в воздухе. Значит, не сон. Значит, я действительно в будущем. И, вероятно, зря я вернулась, подумала я и села, опуская ноги на пол. Платье было моё, запах мой, волосы так же взъерошены, как ранее, и это почему-то стало самым убедительным доказательством реальности. Никто не трогал меня, не переодевал, не шарил по карманам, что уже странно, если вспомнить, с кем я жила и к чему привыкла за шестнадцать лет рядом с человеком, который раздевал меня даже взглядом. Старик смотрел на меня, как на открытку, которую держат перед лицом. Я тоже молчала. После вопросов о метке, после атакующих заклятий и того, как легко меня выключили, доверие у меня осталось примерно на уровне пыли на ботинках. — Меня зовут Альбус Дамблдор, — произнёс он наконец. Я подняла брови. Историю магии я почти всю прогуляла, но это имя знали даже те, кто прогуливал. Герой, победивший Гриндевальда. И всё это почему-то никак не вязалось с серой комнатой без окон, где тебя держат. — Ничего себе, — выдохнула я вслух и машинально потерла ладони. Кольцо было на пальце. И это было хорошо. Очень хорошо. — А вас? — спросил он. — София Сентвен, — сказала я и заставила голос звучать ровно. — Меня зовут София Сентвен. Я тронула затылок. Он не болел, будто меня аккуратно починили, и это настораживало сильнее, чем боль, ведь когда тебя «чинят», обычно это делают не из доброты, а чтобы ты могла говорить. — Миссис Сентвен, вы в безопасном месте. Вас никто не тронет и не обидит. Я не собираюсь причинять вам вред, я хочу поговорить, — произнёс старик всё тем же ровным голосом, продолжая смотреть на меня поверх полумесяцев. Я усмехнулась: — Единственная миссис Сентвен на этой планете — это моя мать. И, поверьте, я скорее проглочу собственный язык, чем стану ею, — ответила я, не отводя взгляда. — Прошу прощения. Я увидел кольцо и предположил, что вы замужем, — сказал он спокойно, и именно это спокойствие показалось мне подозрительным. Слишком аккуратная фраза, слишком удобная, слишком похожая на крючок. Я опустила взгляд на руку на секунду, ровно на секунду, чтобы не выдать, что сердце у меня всё ещё работает рывками. — Обычная безделушка, — сказала я. — От прилипчивых мужчин. Чтобы меньше лезли туда, куда их не звали. Старик не улыбнулся и не возмутился. — Понимаю, — произнёс он. — Тогда будем точнее. Мисс Сентвен, вы оказались в доме Блэков с меткой на руке. Вы помните, как именно вы туда попали? Я хмыкнула. Интересно. Так меня ещё не допрашивали. Без крика, без палочки у горла, с этой выверенной мягкостью, от которой хочется либо расслабиться, либо ударить первой. — Помню, — ответила я коротко. И только потом, уже догоняя смысл, я прищурилась. Я почувствовала, как у меня на секунду сводит горло, будто кто-то сжал его ладонью. Что они все прицепились к моей татуировке? Он чуть опустил подбородок. — Тогда расскажите то, что было последним, что вы сделали перед тем, как оказались там? — сказал он. Я втянула воздух и заставила себя не смотреть на кольцо. Не дать рукам выдать меня. Не дать лицу выдать того, кто был последним рядом со мной. — Я коснулась одной вещи, — сказала я наконец, выбирая слова так, чтобы они не стали мне приговором. — И меня… выдернуло. Дамблдор выдержал паузу. — Вещь, — повторил он. — Вы знаете, что это было? — Знала бы, не валялась бы у вас по комнатам, — огрызнулась я, а потом добавила тише, потому что врать лучше дозировано: — И да, прежде чем вы спросите… нет, я не собираюсь показывать вам руку по первому требованию. — Я не требую у вас ничего, мисс Сентвен, — сказал он спокойно. — Тогда отпустите, раз не требуете, — ответила я и поднялась слишком резко, чтобы это выглядело истерикой, и слишком уверенно, чтобы самой не почувствовать, как у меня дрожат колени. Достаточно. В этой серой коробке я уже потратила больше времени, чем могла себе позволить. Чем дольше я остаюсь рядом с людьми, которые задают правильные вопросы, тем ближе я к одному-единственному слову, которое мне запрещено произносить. А я слишком хорошо знаю цену запретам, оформленным магией. Я шагнула к двери и остановилась. У порога было… не заклинание, не видимая преграда, не стекло. Просто воздух становился плотнее, будто тебя мягко, без грубости, но абсолютно непреклонно останавливает чужая воля. Дамблдор даже не пошевелился. Не поднял палочку. Просто смотрел поверх очков. — В данный момент я не могу вас отпустить, — произнёс он тихо. — Не как наказание. Как меру предосторожности. — Предосторожности от чего? — спросила я, и голос вышел слишком живым. — От меня? — От того, что вы оказались в доме, который должен быть скрыт. И от того, что вы владеете беспалочковой магией на уровне боевого мага. — Я не обязана вам откровениями, — выдавила я, глядя на дверь. — Конечно, — согласился он так легко, будто у меня действительно был выбор. — Но вы сейчас в ситуации, где молчание выглядит как угроза. — Тогда считайте меня угрозой, — сказала я холодно. — Но дверь откройте. Я вдруг поняла, что он не пытается лезть в мысли, как тот Снейп. — Я открою, — произнёс он наконец. — Когда буду уверен, что вы не исчезнете в коридорах Хогвартса, и не принесёте сюда того, что идёт за этой меткой. Я резко развернулась к нему. Метка была знаком круга, способом позвать, когда уже не можешь кричать. Перевязкой, которая держит тебя в живых, потому что кто-то решил, что ты ему нужна. Я не знала, что старик знает о ней, или думает, что знает. Но одно я знала точно, это всё связано с одним единственным человеком. — Где? — вырвалось у меня, потому что это слово сработало как пощёчина. — Хогвартс. Школа чародейства и волшебства, расположенная в Шотландии, — ответил он ровно. У меня внутри всё на секунду остановилось, как будто кто-то выключил звук. Хогвартс. Я успела побывать в десятках мест, пережить столько, что любая «школа» звучала как издёвка, но именно поэтому меня и накрыло. Я попыталась собрать себя обратно в форму, но мозг тут же догнал вторую часть его фразы. — Что вы имеете в виду, когда говорите, что за меткой следует что-то? — спросила я и сама услышала, как в голосе проступает не дерзость, а настоящая настороженность. Дамблдор чуть откинулся в кресле, словно дал мне пространство. — Начну с простого, — сказал он. — Метка не только знак. Она может быть каналом. По спине прошла дрожь. Каналом? — Каналом для чего? — уточнила я, не отводя взгляда, желая узнать, что знает старик. — Для связи. Для вызова. Для отслеживания, — проговорил он тем же ровным тоном. — И иногда для воздействия. Он знал технику магии магической метки, и, кажется и то, что Реддл лично дал эту метку пятерым парням в гостиной нашей съемной квартиры в Софии. Но воздействие? Странно… Всё это странно. — Понятно, — сказала я, хотя ничего не было понятно, но я повторила его же нейтральную манеру. И тут же, почти автоматически, сорвалась на своё: — А Шмогв… Хогвартс тут при чём? Оговорка вышла идиотской, слишком живой. Слишком нашей с Томом, когда я дразнила его и его школу. Я мысленно влепила себе по лбу. Но Дамблдор не изменился в лице. — Хогвартс при том, — ответил он спокойно, — что вы находитесь в стенах школы. И школа не гостиница, где можно пройти мимо чужих дверей и остаться невидимкой. Здесь много людей. Детей. И есть те, кто уже пострадал от стороны, к которой относят эту метку. Он произнёс эти слово так, словно ставил печать. Пострадал от стороны, к которой относят метку? Я могла принять что угодно: заклинания, допрос, даже унижение, но мысль о том, что меня сейчас принимают, как угрозу детям, была слишком мерзкой. Особенно после утра, в котором была эта грязная Нагайна. — Я не собираюсь никого кусать, — сухо сказала я и тут же пожалела о выборе слова и перевела разговор в нужную мне сторону. — А с чего вы решили, что то, что идёт за меткой, вообще существует? — Я видел последствия, — сказал он. — И видел случаи, когда метка становилась средством связи и контроля. Я не утверждаю, что это ваш случай. Я утверждаю, что рисковать детьми я не стану. — Хорошо, — произнесла я так ровно, будто мы обсуждаем инструкцию, а не тайну Реддла, о которой знало чертовски мало людей. — Допустим, я принимаю вашу осторожность. Тогда объясните, почему я вообще в Хогвартсе? Дамблдор посмотрел чуть внимательнее. — Я собираюсь убедиться, что вы не под проклятием, не под чужим контролем и не являетесь каналом для того, кого мы называем Тёмным Лордом, — произнёс он. — А затем мы решим, что делать дальше. Меня пробрало до костей. — Вы сказали Тёмный Лорд, — произнесла я медленно и тихо. — И говорите это так, будто он есть. Мне нужно было услышать это вслух. Дамблдор не отвёл взгляд. — Он есть, — сказал он. Тёмный Лорд. Его называют Тёмным Лордом. А метка стала признаком. Мерлинова борода. Неужели… — Ваша метка выглядит как у человека, который знает это имя не понаслышке, и это меня пугает, — произнёс старик. Я села на край кровати и уставилась на своё предплечье. Метка темнела привычным рисунком. Как я сюда попала? Почему меня выдернуло именно в тот дом, именно в тот момент, когда под ногами был мой собственный порог? Я хотела уйти, да. Мне нужно было уйти. Но не так. Не в чужую комнату Блэков, не в чужие руки, не в будущее на три десятка лет вперёд, где у меня нет ни карты, ни знакомых, ни привычных ориентиров. Ничего, кроме собственного дыхания, которое никак не хотелo становиться ровным. Словно меня снова выбросили из реальности, и я лежу на земле, и не понимаю, где верх, а где низ. Неужели он стал тем монстром, о котором писали в заголовках газет в моём времени? Неужели я вообще ничего не исправила? А как ты хотела, Сентвен? Он хочет носителя. Его змея шипела тебе это в лицо. Он всерьёз думает, что может переложить себя в твоего ребёнка, как в новый чемодан. Я закрыла глаза и сжала их до боли, будто могла раздавить картинку изнутри. Смешно. Я пережила нападения, похищения, могилы, его поцелуи, которые выключали мне мир, и всё равно разваливаюсь сейчас на этой кровати в серой комнате, как девчонка после первого удара. Он предложил мне… Я вдохнула и подавилась воздухом. Предложил мне сделать то же самое и для себя. Спросил про дочь, не приказал, не прочитал лекцию, а спросил почти обычным голосом, будто мы обсуждаем, что купить к ужину. И это оказалось хуже всего, потому что если бы он сказал это холодно, мне было бы легче ненавидеть. А он смотрел так, что на секунду мне захотелось поверить, что под кожей действительно есть человек, который прожил со мной столько лет, знает мои привычки, мои страхи, мои слабые места, и всё равно держит меня, не желая опускать. Он не говорил про Нагайну. Никогда не произносил слово носитель. Не раскрыл план словами. Но как он смотрел… и то, как он попросил, чтобы я сказала, что люблю его. Будто это не просьба, а последний шов, которым он пытается пришить меня к себе, когда ткань уже рвётся. Я выдохнула, и слёзы, преступно, предательски, подступили к глазам. Неужели я должна была пройти через весь этот ад, чтобы закончить вот так в проклятой школе, во времени, о котором я даже не знаю, в комнате без окон, где меня заперли? Одно я знала точно: он явно не планировал моего ухода. Или точно не в тот момент. Его ужас в глазах всё ещё стоял перед моими собственными, как вспышка. Мы не люди, Софи. Мы другие. Ох, Изольда. Не дай себя обмануть, София. Он говорил это не из любви. Он говорил это, чтобы оставить свою магию в моём теле рядом, чтобы удержать, чтобы не отпустить. Всё это была игра, и он играл хорошо. Прошлым вечером, ночью, и все эти шестнадцать лет. Он лгал, и я лгала сама себе, если думала, что в нём остался человек, что это любовь. Меня повело. Я начала задыхаться. — Я позову нашего целителя, мадам Помфри, — произнёс старик и поднялся. — Она принесёт зелья и проверит вас на наличие проклятий и следов зелий в крови, мисс Сентвен. Я смотрела на свою левую руку. Её бы отрубить от локтя, потому что она вся принадлежала ему от пальца, на котором сидело его кольцо, до татуировки, которую я сама попросила сделать, чтобы перекрыть шрам от укуса, чтобы он смог найти меня везде. — А сейчас, — продолжил он уже ближе, — советую вам не делать поспешных выводов и решений, мисс Сентвен, пока вы не узнаете, что именно несёт за собой эта метка и существо, с которым она связана, в нашем времени. Существо. Он даже человеком его не назвал. Я ловила воздух и никак не могла попасть в ритм. Сердце билось рвано, как после бега. И в голове, как кусок стекла, снова всплыла фраза: твоя глупая, жалкая любовь не лекарство. Она исчезнет, как исчезает всё человеческое. О ком он говорил? О какой человечности? Что если он говорил о своей? Ведь за все эти годы я ни разу не видела собственными глазами грубости, которая бы перешла ту грань, за которой уже нет возврата. Были проклятия, были драки, кровь, грязные слова, но был ли он тем самым существом? Был ли? Как узнать? Как быть уверенной? Как доказать себе, что побег был правильным решением, что я спаслась, что он монстр, а не… не эта невозможная смесь красоты и воли, на которую я сама когда-то подсела, как на яд. Оглянись вокруг, шипнуло внутри. Они называют тебя риском. Кто он, если не монстр? Я заставила плечи опуститься и выдохнуть длиннее. Да. Это правда. Если будущее такое, каким оно было в моём 80-м, значит, он был монстром всегда. Просто я слишком долго искала в монстре человека, чтобы не сойти с ума рядом с ним. Но следующая мысль ударила так, что я всхлипнула вслух, и слёзы хлынули уже без всякой дисциплины, без попыток держать лицо. А если это я? Если это я стала той трещиной, через которую он окончательно превратился в то, чем его теперь называют? Дверь открылась резко, без стука, и в комнату вошла женщина чуть старше меня самой в медицинской форме, но не той, что я помнила по Святому Мунго в 50-м. Она была строже, проще, без той знакомой больничной магии на ткани, которую я привыкла узнавать даже по запаху. Она остановилась на пороге ровно на секунду, оценивая меня взглядом, и я мгновенно вытерла лицо ладонью, будто это можно было стереть, как грязь. Дамблдор спокойно поздоровался с ней, пока я вцепилась пальцами в край покрывала и заставила дыхание идти ровнее, потому что паника — это приглашение, а я уже достаточно раз видела, что делают с теми, кто приглашает. Женщина сделала шаг ближе. — Проверка на заклятия и травмы, — сказала она на ходу, как будто у неё очередь из умирающих, а я тут просто лишний предмет мебели. — Лягте. Не делайте лишних движений. Я защищена. Я подняла брови и вытерла щёки тыльной стороной ладони ещё раз, оставляя на коже влажный след. — Думаете, убью? — хрипло спросила я. Она посмотрела на меня без сочувствия и без страха, как смотрят на пациента, который уже решил устроить драму, а тебе нужно просто сделать работу. Я знала этот взгляд. Она поставила поднос на тумбу. Флаконы стояли рядами. Три из них я узнала сразу: крововосполняющее, успокаивающее и что-то от боли. Том варил такие сам, и я знала вкус лучше, чем свой адрес. Два остальных были без подписей, прозрачные, слишком чистые. У меня внутри всё напряглось. Сыворотка правды? Ну конечно. Мерлин, ну конечно. — Да, думаю, вы можете, — сказала она спокойно и взяла успокаивающее, будто мы обсуждаем не убийство, а температуру в комнате. Я не легла. Даже не шелохнулась. — Уберите сыворотку, — сказала я ровно, насколько могла. — Иначе кто знает. Может, правда позову сюда вашего Тёмного Лорда и будете плясать всем Хогвартсом. Это прозвучало резче, чем я планировала, но мне нужно было одно: сбить ей темп. Не дать им решить за меня, что я сейчас выпью зелье и стану послушной. Она медленно поставила флакон обратно и наконец посмотрела на предплечье внимательнее. — У вас паранойя, — произнесла она сухо. — И ушибы, которые вы игнорируете из упрямства. Сыворотки правды здесь нет. Я не поверила машинально, потому что я слишком долго жила рядом с человеком, для которого ложь не грех, а инструмент. И ушибов у меня уже не было. — Тогда подпишите флаконы, — сказала я. — Или покажите, что в них. Я не намерена верить непонятно кому. — Меня зовут мадам Помфри, — сказала она, будто ставила точку. — И если вы хотите, чтобы вас не трясло от собственной головы, вы сейчас ляжете и дадите мне сделать то, за что меня держат в этой школе. Я молчала секунду, слушая, как в груди ещё гуляет боль, как дыхание рвётся на короткие вздохи, и понимала, что я могу продолжать играть в бунтарку, но тогда она либо свяжет меня чарами, либо позовёт кого-то, у кого рука не дрогнет. А мне сейчас не нужно ещё одно Инкарцеро. Я медленно, нарочито медленно легла, не сводя с неё глаз, и вытянула руку так, чтобы метку было видно, но кольцо нет. Помфри достала палочку и начала проверку короткими, чёткими движениями. Я поймала себя на мысли, что считаю секунды между её взмахами, как когда-то считала шаги Тома в коридоре. Дамблдор молчал в кресле у изголовья, не вмешиваясь, и это молчание было отдельным давлением. Я лежала неподвижно, но внутри у меня всё равно шевелились тревога, злость, и то тёмное, липкое чувство, когда понимаешь, что тебя снова кладут на стол. Разница только в том, что раньше стол был у него, и пахло там всегда одинаково: чернила, зелья, сухие простыни, контроль. Здесь пахло старой школой и лекарствами, и от этого становилось почти обидно, будто мою личную катастрофу перенесли в чужие, неправильные декорации.