Глава V «След от пустоты» (Том Реддл)

Дом Реддлов, Литтл-Хэнглтон, Северная Англия

26 июня 1965 года

Дом встретил меня тьмой и тишиной. Перелёт из Бостона выжег остатки сил, и если бы не яд Нагайны, ещё державшийся в крови, я, вероятно, не долетел бы до берега, обвалился бы где-нибудь посреди Атлантики, как любая другая плоть, решившая спорить с расстоянием. Яда хватило ровно на то, чтобы дойти до порога. Этого было достаточно. Я не хотел чувствовать магию порт-ключа или трансгрессии. Только не сегодня. Я прошёл вглубь, оставляя на полу влажный след от плаща, и по привычке обернулся. На пороге должна была стоять она. Тонкая, слишком гордая для собственной беспомощности, слишком живая для дома, где живое обычно быстро превращают в пыль. Я помнил её настороженный, почти суеверный взгляд на эти стены, будто из них может вылезти что-то, что нельзя назвать и нельзя остановить. Здесь она всегда слушала дом телом. В памяти поднялся 50-й год. Первая ночь, когда я заставил её молчать, ведь лишние слова сгущают воздух, а это мешает думать. Тогда я учил её дыханию, стойке, ритму, паузе. Она ненавидела меня открыто и честно, и это было предпочтительнее любой покорности, ведь ненависть предсказуема. Покорность нет. Я поднялся по лестнице, и на третьей ступени дом ударил воспоминанием. Пятьдесят второй год, после Советов, когда я впервые привёз её сюда уже не как ученицу, а как элемент системы, который перестал быть случайностью. Тогда она была собраннее, красивее в своей злости. Я помнил цветы, которые она расставляла по дому, будто могла приручить даже это место. Помнил джинсы, которые я не собирался забывать, потому что некоторые вещи остаются в памяти не из сентиментальности, а из раздражающей точности. Помнил её первую попытку обойти сыворотку правды. В тот раз я показал ей дом Гонтов ради правильного понимания крови. Происхождение — это ресурс, а не стыд, грязь — это инструмент, если она мне нужна. И только я решаю, что мир имеет право знать, а что нет. Я снова обернулся к порогу, где должна была лежать её тень, и на секунду позволил себе ясность. Никакой Софи здесь быть не может. Не теперь. Она потеряла ребёнка совсем недавно, и всё равно, как будто в другой жизни. Её холод после этого не был капризом и не был местью. В ней что-то оборвалось, и я видел, как она ходит по комнате, как по чужому месту, в чужом теле. Она смотрела на меня так, будто я виноват уже тем, что продолжаю дышать. Я не утешал. Я не умею утешать и всегда считал, что это не навык, а слабость, которую люди прикрывают красивыми словами. Но в ту первую ночь здесь, после Парижа, когда она лежала без сознания, а я сидел рядом и слушал её дыхание, я держал в себе одну мысль, настолько простую и настолько мерзкую, что она казалась ошибкой. Чтобы она открыла глаза. Просто чтобы открыла. Я задавил эту мысль сразу, и всё же она осталась где-то в теле. Я подошёл к двери нашей комнаты и остановился рядом, где когда-то она стояла, завернувшись в одеяло, и говорила, что ненавидит этот дом, потому что он дышит. Тогда я усмехнулся и сказал ей, что у неё всегда есть выход отсюда, стоит только захотеть быть разумной. Я верил в это, потому что верил в систему. Сегодня система показала мне огромную дыру. Я пошёл дальше по коридору в кабинет. Войдя в него я услышал, как в тишине что-то шевельнулось. Я резко повернулся к порогу и увидел расплывчатую тень. Сердце дало идиотский, человеческий удар, и на долю секунды мозг попытался подменить реальность желанием. Софи. Но голос повторил, глухо, заискивающе, и я узнал его. — Х-хозяин?.. Домовик. В груди стало ещё хуже. — Убирайся, — произнёс я и отвернулся к окну. Дальше, если пройтись по полю, было место, куда она когда-то упала, и где теперь лежит наше с ней общее мёртвое будущее, тяжёлое и ненужное. Я прикрыл глаза. Я отдал ей слишком многое. Секреты, лояльность, время, которым не разбрасываются. Даже то, что должно было исчезнуть во мне задолго до этого, чёртово сердце, оказалось привязано к ней, как к якорю. Я почувствовал влагу в глазах и сразу же разозлился на собственное тело за эту слабость. Но хуже было другое. Я знал, что смог бы пережить и это. Я знал, что разговор о носителе всё равно пришлось бы поднять, и она, в конечном счёте, осталась бы, потому что любой её побег возвращался к одной и той же оси. Она всегда бежала по кругу и называла это свободой. Виноват был случай. Её привычка действовать раньше, чем подумать, когда она хочет выиграть, когда хочет стать выше. Всё могло бы быть иначе. От этой мысли стало труднее удержать влагу в глазах, и я сел в кресло, закрыв лицо пальцами, чтобы вернуть дыханию ритм. Где она? Вариантов было меньше, чем хотелось бы верить. Если магия вообще сохраняет логику, она должна была вернуться туда, откуда пришла. В 80-й. В прошлом ей быть нельзя, две Софи в 49-м разорвали бы историю мира, что я видел собственными глазами, и меня бы уже не было здесь. Я не позволил себе даже сформулировать вариант, где она просто растворилась. Он слишком удобен для страха и слишком бесполезен для действия. Я выдохнул, заставляя тело успокоиться. Время циклично. Значит, нужно проверять историю, вытаскивать из неё всё, что касается чёртовых Сентвенов, и сверять факты с тем, что мне известно о её прошлом. Нужно понять, что произошло с домами, с именами, с тем порогом, где она исчезла. Нужно было выяснить, какую роль в её прошлом мог сыграть я сам. Я вытянул ноги, позволяя усталости накрыть меня и сон начал тянуть тяжело вниз, почти милосердно. И всё же перед тем, как сознание окончательно провалилось, мысль пришла неожиданно трезво, почти холодно. Неужели так и должно было случиться? Все эти годы рядом, чтобы закончить всё вот так, глупо и быстро?

***

Сон не принёс облегчения. Он принёс короткий провал, после которого боль возвращается яснее. Я открыл глаза в темноте и какое-то время просто слушал дом, проверяя тишину так же, как проверяю защиту на окнах. В камине что-то тихо щёлкнуло, и мне показалось, что это дыхание. Я резко поднялся и сел ровно. В дверях стояла Софи. Я моргнул и она не исчезла. Силуэт в разрезе дверного проёма был слишком неподвижным, тёмные волосы лежали тяжёлой массой, лицо было бледное до неестественного, и взгляд, который я узнал раньше, чем осознал. Внутри меня поднялась холодная волна. Я не двинулся к ней. Я взял палочку, медленно поднялся, и чем ближе подходил к дверному проёму, тем реальнее она становилась. — Том, — внезапно сказала она, и я резко остановился. Голос был её. И очертания лица её. Та же линия щёк, та же привычка смотреть чуть сбоку, как будто ищет выход даже в разговоре. Я зажёг Люмос, направил палочку в неё и увидел, что она стоит в своей сорочке. Я выдохнул через зубы. — Что? — спросил я, единственное, на что был способен. Она всё-таки переступила порог. Шаг получился тихим, но сам факт этого шага был вызовом: она вошла туда, куда не имела права возвращаться ни по логике, ни по магии, ни по моему решению. Движение было слишком простым для того, что оно означало. Софи всегда делает вид, будто всё просто, когда на самом деле она заходит туда, где можно сломать всю структуру. Я не отступил. Палочка осталась поднятой, и пространство между нами стало дистанцией, на которой можно убить, удержать, заставить говорить, не прикасаясь. — Стой, — сказал я ровно, и слово легло на воздух так, что оно не было просьбой. Она остановилась сразу, без привычного упрямого «а что ты мне сделаешь». И это насторожило сильнее, чем любой выкрик. — Я боюсь, когда темно, — сказала она. — Ничего не видно, я дошла на ощупь… Только из-под этой двери идёт свет. Я удержал паузу, позволяя тишине отработать вместо меня. Страх темноты в её устах звучал слишком буднично. Но здесь не сходилось другое, куда более простое. — Здесь не было света, Софи, — произнёс я наконец, не меняя положения палочки. Она чуть приподняла подбородок, и я сделал короткое движение палочкой, проверяя воздух на заклятие, след портала или чужой работы. Ничего. Чисто. Пусто. Она вдохнула и вдруг сказала слишком быстро: — Ты забрал мои вещи? Там всё, что я насобирала… разве тебе это не нужно? — Ты пришла сюда босиком, в одной сорочке, и говоришь о сумке так, будто это главное. — Ответил я, нахмурившись. Она замолчала. Я увидел, как у неё дрогнули губы, как будто она хотела огрызнуться, но не нашла силы. Я шагнул вперёд ровно на полшага и проговорил тихо, но уже жёстче: — Когда ты вернулась, Софи? Её взгляд метнулся к тёмным углам, и на секунду мне показалось, что она слушает не меня, а дом. Как раньше. Как всегда. Будто дом говорит с ней первым, а я всего лишь второй голос. И тогда она произнесла глухо, почти чужим тоном: — Род — это петля, а не линия, Марволо. Один идёт вперёд, другой вбок, и тот, что вбок, оставляет след тише. Я замер. Марволо. Она не в себе. Она перепутала. Она увидела не меня. Она думает, что я наш умерший сын? Я вновь нахмурился, чувствуя, как внутри поднимается раздражение от того, что даже здесь, в моём доме, реальность пытается вести игру по своим правилам. — София, как ты вернулась? — спросил я уже без терпения, которое минуту назад вытягивал из себя. Она подняла руку и показала мне кисть. И я увидел кольцо. Кольцо Гонтов было на ней. Тяжёлое, старое, отвратительно узнаваемое. Я поднял на её лицо и увидел, что она улыбается. Не своей обычной улыбкой, дерзкой и грязной, а какой-то дьявольской, спокойной, как у человека, который наконец нашёл больное место и знает, куда нажать. — Я умру так, как это и должно быть, — сказала она. — Умру как человек. И вместе с этой фразой что-то сорвалось. Я резко открыл глаза и увидел, что развалился на стуле. Сквозь полосы окна, не закрытого шторами, пробивался свет. Утро. Сердце билось, как после схватки. Рубашка и брюки были мокрыми, я вспотел так, будто меня держали под Круцио. Несколько секунд я просто лежал. Сон. Проклятый сон. Я закрыл глаза на мгновение, почти против воли, с тупым, злым желанием вернуться назад, чтобы поговорить с ней, увидеть её снова, удержать реальность, что уже ушла из рук. Но вместо этого до меня дошёл смысл её слов. Точнее моего собственного подсознания. Эти слова я уже слышал. Я резко поднялся, подошёл к столу и взял дневник. Листы шелестели сухо, почерк прыгал перед глазами, даты сменяли друг друга. Пятьдесятый, пятьдесят первый, пятьдесят второй. Я пролистал заметки несколько раз, пока не нашёл запись, от которой в комнате стало холоднее, хотя за окном был обычный летний день. Портрет Салазара Слизерина в доме Гонтов. Он говорил мне эти слова. Назвал меня Марволо. Сказал, что род — это петля. Что один идёт вперёд, другой вбок. Он знал? Знал, что мы с Софи кузены? Знал, что она внучка Оминиса? Он предупреждал? Портрет не должен был знать, он был портретом. Он был тенью мысли, закреплённой в краске, набором реакций на заданные темы. Но Слизерин говорил тогда так, будто смотрел не на меня, а через меня. Как будто видел не мою молодость, а всю структуру, которую я построю. Как будто держал в руках узел, который мне ещё только предстояло затянуть, и мог позволить себе снисходительность, редкую роскошь для мёртвого. Взгляд зацепился за другую строчку ниже, и я прочёл её: Придёт день, когда ты узришь, что путь один, и слишком поздно будет оборачиваться, дабы различить тех, кого мог бы спасти, и тех, кого утратил без возврата. Я прикрыл глаза. Я никогда не был суеверным. Предсказания — это сказки для тех, кто не решает судьбы, кто не умеет планировать и видеть дальше, чем на шаг вперёд. Но я спланировал и получил другой результат. Медальон должен был попасть к Софи в 1980 году. Я знал, что именно я должен был это сделать. Знал с 1953 года, когда создал из медальона узел для неё, когда решил, что мы должны пожениться, когда выбрал механизм времени, предмет, договор, который нельзя разорвать словами. Когда дурил себя, называя это магической связью, а не проклятыми чувствами и нежеланием отпускать её. И в этот момент в голову ударила другая мысль. Настолько очевидная, что удивительно было лишь то, что она пришла ко мне спустя сутки. Кольцо. Мой крестраж. Он ушёл вместе с ней. Пол под ногами ушёл, и я едва успел схватиться за край стола, чтобы не упасть. В груди поднялось удушье, в висках застучало. Может быть, оно упало, когда она исчезла? Проверял ли я пол? Было ли там хоть что-то? Нет. Не было. Иначе бы я узнал. Иначе Валериус бы уже доложил. Кольцо не могло лежать на бостонском пороге дома, где я уже и так совершил ошибки. Значит, кольцо с ней, на пятнадцать лет вперёд. И сейчас я не мог думать иначе, ведь если она не в 1980-м, значит, я потерял не только её. Я потерял часть своей души в месте, где нет даже координат. Я стоял так несколько минут, пока дыхание не вернулось к ритму, и заставил тело подчиниться, потому что иначе оно начнёт думать вместо меня. Я сел и снова раскрыл дневник. Если кольцо с ней, значит, след есть, просто он тихий, боковой, почти неуловимый. И если Слизерин предупреждал, значит, он знал не только про кровь. Отчёты Валериуса необходимы, как и план на ближайшие… я выдохнул. Боль в груди не унималась. На ближайшие пятнадцать лет. Раньше я с ней не увижусь. Почти столько же, сколько она была со мной. Я прикрыл глаза. Нужно быть готовым к этому времени. Я поднял перо и замер на секунду, потому что понял, что впервые за эти дни мне не хотелось думать о том, как вернуть контроль. Мне хотелось найти точку, где петля закрывается, и разрезать её. Даже если вместе с ней разрежется что-то и во мне.

***

К вечеру я вышел из комнаты и увидел домовика в коридоре. Он был слишком молод для того, чтобы уметь держать спину ровно, и, чтобы понимать, что молчание иногда безопаснее голоса. — Х-хозяин… ужин готов… — пропищал он своим высоким, мерзким тембром, и у меня свело челюсть от одного этого звука. После убийства Кната, этот эльф был в доме как заноза, которую не вытащили лишь потому, что до неё не доходили руки. Кнат был удобный, он быстро реагировал на приказы и выполнял все задачи без суеты. Но всё же его возраст дал о себе знать. То, что Софи увидела в кабинете через не занавешенное окно, было полностью его виной. И если бы не его невнимательность, я бы воспитывал свой… объект, что послужил бы мне пользой в будущем. Я остановился на расстоянии, с которого не нужно было даже повышать голос. — Освободи дом. До конца дня, — произнёс я спокойно, и фраза была приказом, не требующим ни повторов, ни объяснений. Домовик затрепетал ушами, как больной, и в этом движении было что-то унизительно человеческое. Он не понимал сути. После всего произошедшего я не желал видеть этих существ в принципе. Их запах, их шорохи, их вечная готовность унижаться и одновременно подслушивать раздражали. И хуже всего было другое, вчера ночью в темноте я перепутал его силуэт с Софи. Этого не должно было происходить. Это было провалом контроля, маленькой ошибкой в механике, которая всегда работала без сбоев. Сам факт, что я ловлю себя на таком, настораживал. Домовик дёрнулся, будто его ударили. — Но-но, с-сэр!.. — выпалил он, и голос сорвался в скулёж. Я не дал ему закончить. Я не люблю, когда в моём доме звучит оправдание. — Уходи, — сказал я тише. — И если ты оставишь здесь хоть одну вещь, хоть один след своей грязи, я сделаю так, что тебе не понадобится дверь, чтобы исчезнуть. Он замер, судорожно прижимая уши к голове, и наконец кивнул слишком быстро, слишком услужливо. Я смотрел, как он пятится, пока коридор не проглотил его тень, и только тогда позволил себе вдохнуть глубже. Запах дома остался прежним: холодный камень, старая древесина, сырость. И всё равно в этом запахе упрямо мерещилось то, что должно было уйти вместе с ней, но осталось во мне. Я вернулся к двери комнаты и на секунду задержал ладонь на косяке, проверяя реальность дерева. Я заставил себя сделать шаг дальше, потому что если остановиться, дом начнёт говорить первым, а я сегодня уже слышал достаточно.