Глава VI «Жена Лорда Волдеморта» (Софи Сентвен)

Хогвартс, Шотландия

Лето 1996 года

Мадам Помфри убрала палочку и повернулась к старику. — Ни проклятий, ни зелий, — произнесла она сухо. — Чиста. Я буду у себя в крыле, директор. Она забрала поднос и пошла к двери так же быстро, как вошла. Директор. Ну конечно. Он и был директором Хогвартса. Я ведь знала это, просто мозг выкинул знание, когда меня швырнуло через время и боль. Старый герой решил повторить подвиг и устроить ещё один бой с Тёмным Лордом, не поднимаясь из директорского кресла? Дамблдор молча проследил за Помфри взглядом и вернулся ко мне, будто тишина тоже была частью его магии. И я ощутила эту тишину телом, а не ушами. Зелья уже разлились по крови, усталость отступила, рот, разбитый падением, сделался будто чужим и неважным, и именно поэтому стало страшнее. Боль хотя бы держит тебя в реальности, а когда её нет, мысли лезут в голову так же нагло, как Том лез в мою жизнь, без приглашения и без стыда. Без боли я могла просто сойти с ума. Потолок был серый, гладкий. Воздух не пах домом, только чистой изоляцией. Я сколько ни пыталась убедить себя, что это временно, видела слишком узнаваемый почерк: закрыто, тихо, безопасно, потому что так решили за тебя. Я медленно выдохнула и заставила себя смотреть в потолок, будто это упражнение на дисциплину. Надо выяснить всё: что за мир, что за дата, что за школа, что за люди, которые смотрят на метку как на оружие, а не как на связь. Это правильно. Это логично. А дальше… дальше думать, что делать. И не думать о том, чтобы позвать его. Не думать, как легко это было когда-то, особенно во время беременности: один импульс, одно давление в крови, и он уже рядом, уже дышит со мной одним воздухом и топит в своих штормовых глазах. Нет. Сначала выясни, дура, кто он теперь. Прошло тридцать лет с 65-го? Если я действительно в 96-м. Том может быть кем угодно. Он может быть уже не телом, которое я помню. Он может быть сетью. Голосом. Тенью. Легендой, которая убивает через чужие руки. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Кресло тихо скрипнуло, и я дёрнулась так резко, будто мне в лицо плеснули кипятком. На секунду мозг не успел придумать слова и выбросил: Том? Это Том? Но рядом был только старик. Я прикрыла глаза и медленно, почти демонстративно свесила ноги с кровати, заставляя себя двигаться ровно. Соберись, Сентвен. Хватит раздавать людям свои эмоции бесплатно. Так ты и правда сойдёшь с ума. — Вы сказали «в вашем времени», — проговорила я, прищурившись. — Откуда такая уверенность, что это время не моё? — Профессор Снейп сообщил, что вы не знали год, в котором оказались, — ответил он даже с ноткой удовлетворения, будто очередной кусочек встал на место. Если бы он знал, с кем я жила, он бы не радовался «кусочкам» так открыто. — Профессор? — переспросила я и не удержала презрение. — Он вёл себя не как профессор. Дамблдор моргнул и в этом было не удивление, а признание, что он понимает, о чём я. — Да, — сказал он ровно. — И я подозреваю, что вы не просто наслышаны о профессорах и их манере держать себя. Профессор Сентвен преподавал историю магии с 1965-ого по 1980-й. Вы ведь его родственница, не так ли? У меня внутри щёлкнуло. Он уже всё выяснил. Конечно. Браво. Но следом дошло другое, холоднее. — С 65-го… по 80-ый? — уточнила я, и голос у меня внезапно стал тоньше. — Я помню год, когда он появился в школе Ильверморни, — ответил Дамблдор, не отводя взгляда. — Очень интересный случай. Его долго обсуждали в наших кругах. Появился. Не устроился. Не пригласили. Я помнила ту возмутительную информацию, которую Том нашёл в архивах и которая тогда показалась мне просто очередной его теорией. А я… я пришла узнать всю правду сама в свой дом, увидела незнакомую женщину, услышала имя, услышала детский голос. Свой голос. И только сейчас, в этой серой комнате, мысль наконец сложилась до конца. Оминис родной брат дедушки Тома. Значит, мы… мы действительно чёртовы родственники. Лицо залило жаром, и ненависть к себе стала почти физической. Том говорил, что примет любой исход, что хочет детей, что не опустит меня. Я подняла глаза на Дамблдора и поймала себя на том, что он видит мои эмоции слишком легко. Я отдаю ему инструмент без пауз, как идиотка. — Почему… обсуждали? — спросила я наконец, почти не дыша, потому что если вдохнуть глубже, то сорвусь. Он медлил. Не отвечал сразу. Рассматривал меня и это бесило, потому что Том делал то же самое. — Видите ли, мисс Сентвен, — сказал он наконец, — ваш отец не был профессором до того года. Он появился внезапно и сразу же начал преподавать. И вполне успешно. Но кроме него самого, в тот год на первый курс поступила и его дочь… сквиб. И если всё верно… Я резко отвернулась, как от удара, потому что иначе он бы увидел, как наружу ползёт паника, которую я держала зубами. Сквиб. Это слово было ножом, который режет одновременно в прошлое и в настоящее. Я — бездомная девица, у которой пропала магия. И молодой Том, который копался в моём ядре и называл это исследованием. Но я не была сквибом уже шестнадцать лет. Что, чёрт возьми, там произошло? Что было после того, как меня выдёрнуло с крыльца? Дамблдор не торопил, и этим торопил сильнее, потому что давал мне услышать собственное дыхание. Я сидела, глядя в пустоту, и чувствовала, как в голове уже выстраивается новая, страшная схема: я не пришла в будущее, прошлое пришло за мной. Я медленно повернула голову обратно и тут, наконец, прорвалось то, что я держала внутри слишком долго. — Что сделал Реддл? — выпалила я, резко и сама услышала, как слово вылетело наружу слишком открыто. — Что он натворил?! Голос сорвался, ударился о стены и вернулся ко мне эхом. Я стиснула пальцы, и на секунду показалось, что сейчас обет вцепится мне в горло за одно лишнее движение языка. Я не имела права рассказывать. Я не имела права объяснять. Но я имела право спрашивать, до тех пор, пока не начну отвечать. Дамблдор не вздрогнул. Не поднялся. Он просто стал внимательнее. — Том Реддл, — произнёс он тихо. — Значит, вы знаете его не по слухам. Я застыла. Сердце стукнуло один раз. Значит, я права, значит он знает. Значит, имя здесь не пустое. — Отвечайте на вопрос, — зашипела я резко, и собственный голос показался мне чужим: слишком высокий от злости, слишком живой для комнаты, где всё сделано, чтобы тебя успокоить насильно. — Он сделал многое, — произнёс Дамблдор тихо, и почти сразу добавил: — И, полагаю, с вами тоже. Его взгляд не опустился демонстративно, не ткнул, не указал. Просто скользнул туда, где на моей руке жила метка. У меня распахнулся рот так, что воздух уже готов был стать криком, и я успела поймать себя ладонью, закрывая рот. Дыхание пошло рваными кусками, горло резало, паника поднималась снизу, тяжёлая и липкая, как тошнота. Нет. Не здесь. Не перед ним. Не в этой аккуратной клетке. Я заставила себя вдохнуть, выдохнуть, ещё раз, пока пальцы не перестали так позорно дрожать. Потом подняла палец и приблизилась к нему, так близко, что моя тень легла на его колени, и это было единственным способом вернуть себе ощущение веса. — Полагать… — выговорила я, растягивая слово так, чтобы яд успел впитаться в каждую букву. — Полагать я вам настоятельно не советую. Отвечайте: что натворил проклятый Реддл? И какого дьявола его называют Тёмным Лордом? Дамблдор спокойно перевёл взгляд на мой палец, но в этих глазах жила осторожность. — Потому что он повёл за собой людей, — ответил он. — Людей, которые стали убивать ради него, ради его идей и ради страха. Потому что он объявил войну. — Войну чему? — вырвалось у меня. — Сначала обществу, — сказал он, и голос на секунду потяжелел, как металл. — Потом самой жизни. Он убивал тех, кто мешал, и тех, кто мог помешать. Он разрывал семьи. Делал людей оружием. И делал это ради порядка, который считал единственно правильным. У меня в голове вспыхнул Том в двадцать два, безупречный, выверенный, с глазами грозового цвета, с этой любовью к порядку в комнате, в письмах, в людях. Том, который превращал чувства в формулу. Том, который говорил, что мы другие так, будто этим можно открыть любую дверь. Я скривилась и тут же силой заставила лицо стать пустым. Не отдать это. Не дать Дамблдору удовольствие увидеть, как я трещу. — Откуда это кольцо, София? — спросил он неожиданно просто, будто бросил камень в воду и смотрел, как расходятся круги. Я почти рефлекторно убрала руку за спину, словно он мог снять кольцо одним взглядом. — От верблюда, — вылетело у меня раньше, чем я успела себя остановить. Ох Салазар, соберись ты уже, Сентвен! Тишина стала плотной, как мокрая тряпка, которой закрывают рот. — Удивительно, — произнёс он спокойно, — как часто верблюды в вашем мире раздают вещи, которые в моём имеют привычку приносить беду. — Это кольцо никого не касается, — сказала я жёстче. Он не двинулся, только смотрел за мной, как за стрелкой прибора. — Оно на безымянном, — сказал он тихо. — Это редко бывает случайно, София. Меня ударило, будто он щёлкнул по внутреннему нерву. Он не сказал прямо вы замужем, но смотрел так, как смотрят все, кому хочется считать тебя чьей-то. Я зажмурилась на миг, зубы стиснулись, челюсть отозвалась болью. Замолчи. Глупый старик. Замолчи. Я развернулась к двери резко, как к единственной точке, где можно сделать хоть что-то. Не потому что я верила, что выбью её. Потому что мне нужно было действие, иначе я развалюсь здесь, у него на глазах, под этим вежливым взглядом. Я шагнула и снова упёрлась в плотный воздух. — Ага, — сказала я, не оборачиваясь. — Вот она, ваша безопасность. Вы меня держите. — Держу, — подтвердил Дамблдор ровно. — И не ради унижения. Ради того, чтобы не дать вам сделать ошибку, которую вы потом не сможете исправить. Я резко обернулась. — Какую ошибку?! Сказать вам правду? Так я не могу. Не хочу — ладно, было бы проще, но я не могу. Поняли? — я ткнула пальцем себе в грудь. — Вы правы, — сказал он. — Я вижу, что вы избегаете определённых тем не из упрямства, а из… запрета. У меня внутри всё сжалось. Я не хотела слышать это слово из его рта. Не здесь. Не сейчас. — Не смейте, — выдохнула я. — Я не буду давить, — ответил он. — Но мне нужно понять, что вы принесёте с собой, если я открою дверь. — Ничего я не принесу, — процедила я. — Я хочу убраться отсюда. — Вы уже принесли, — сказал он спокойно и кивнул на мою левую руку. — Метку, кольцо и знание, которое вы прячете так, как прячут не тайну, а оружие. Паника поднялась горячей волной. — Я не… — начала я, и голос вдруг стал тише. — Если вы про это… я не… — я запнулась, потому что почти сказала опасное, и язык вовремя прикусило. — Я не то, чем вы меня считаете. Он выдержал паузу, и впервые в его лице мелькнуло что-то по-настоящему человеческое. — Тогда помогите мне, не нарушая ваших границ, — сказал он. — Скажите, метка появилась у вас добровольно или через принуждение? Я застыла. Вопрос был смертельно хитрый. Во рту стало сухо. Добровольно. Я сама… нет. Стоп. — Я не отвечу, — сказала я наконец. — И не просите. — Тогда кольцо, — произнёс он мягко. — Позвольте хотя бы кольцо проверить. Оно может быть тем, что привело вас сюда. Я усмехнулась. — Я не верю ни одному вашему хотя бы, — сказала я. — Вы уже забрали у меня свободу. Хотите забрать ещё и последнюю вещь, которая у меня осталась? Он чуть наклонил голову, и этот жест неприятно резанул. — Последнюю вещь? — переспросил он. — Да, — выговорила я, и на секунду в голосе проскользнула правда без слов. — Последнюю. Он не подошёл ближе, не протянул руку. — Я не заберу его, — сказал он. — Я проверю. На вас же. — А если вы солжёте? — спросила я. — Тогда вы будете иметь право считать меня врагом, — ответил он спокойно. Я стояла у двери, пальцы до боли сжимали ткань платья, и понимала, что если я продолжу ломать стены лбом, я проиграю. А если начну задавать правильные вопросы, то появится шанс на информацию, шанс на то, чтобы выбраться отсюда. Я медленно разжала кулак. — Ладно, — сказала я сквозь зубы. — Хотите проверить — проверяйте. Но без трюков. Дамблдор кивнул так ровно, будто именно этого и ждал. — Согласен, — произнёс он. — И моё условие: вы не пытаетесь уйти, пока я не закончу. Он поднялся, подошёл ко мне, я зажмурилась и протянула руку. Его рука взяла мою осторожно, почти старомодно. Он поднял кисть к глазам, слишком близко, но он и правда не тронул кольцо. Не попытался его повернуть, не поддел ногтем, не полез под ободок. Просто смотрел долго, внимательно, будто читал не украшение, а мою реакцию на него. И потом, как между делом, будто спрашивая о погоде, он произнёс: — Вы любите его? — Не понимаю, о ком речь, профессор, — сказала я максимально ровно, открывая глаза, но голос всё равно вышел сухим, как бумага. — Вы слишком уверенно задаёте личные вопросы человеку, которого держите под замком. Он не отвёл взгляда и не отпустил мою руку, но и не усилил хватку. — Я о том, кто дал вам это, — ответил он спокойно. — Вы хотели проверить кольцо, — произнесла я, заставляя дыхание стать медленнее. — Проверяйте кольцо. А мои чувства оставьте при мне. Они вам ничем не помогут. Он отпустил мою кисть ровно настолько, чтобы я не чувствовала себя пойманной, и от этой аккуратности стало особенно мерзко. Том тоже умел быть аккуратным, когда хотел, чтобы я сама шагнула туда, куда он толкал. Я подтянула руку к себе и спрятала пальцы в ткань платья. Дамблдор задержал взгляд на моём запястье ещё на долю секунды. Я увидела, как его глаза на мгновение становятся острее, и поняла, что проверка уже давно началась, просто не палочкой. Я сжала ткань платья крепче и заставила себя не думать о том, как легко когда-то было позвать его одним импульсом. — А вы, получается, учили его? — спросила я. Если он считает, что имеет право лезть в мою любовь, то у меня есть право спросить, откуда у него вообще привычка задавать такие вопросы. — Я учил Тома Реддла в школе, — сказал он. — Да. Значит, здесь он не миф и не безликая тьма, а бывший мальчишка, который ходил по этим коридорам, сдавал экзамены и улыбался, как все. И им об этом известно. — Хреново вы учили, — вырвалось у меня. Он убрал палочку в карман и посмотрел на меня прямо, без укоризны. — Мадам Помфри проверила ваши травмы и следы зелий, — сказал он наконец. — Это важно, но этого недостаточно. У меня в груди вновь поднялась злость. — Мне плевать, что вы считаете достаточным, — прошипела я, глядя ему прямо в глаза. — Откройте дверь. Немедленно. Иначе я покажу вам, на что способна сквиб, которую загоняют в клетку. — Вы не сквиб, — тихо ответил он. — И вы не в клетке. Вы в карантине. Разница существенная. Я усмехнулась и медленно покачала головой, будто он только что предложил мне мораль вместо воздуха. — Плевать мне на то, что вы говорите, — сказала я. — Вот поэтому я и не могу вас отпустить сейчас, — произнёс он ровно. — Вы понятия не имеете, с кем говорите, и понятия не имеете, кто я, — сказала я отчётливо, чтобы каждый слог был как гвоздь. — Вы дурите и обманываете. Трясёте этими «детьми», будто это ваша универсальная отмазка, но сейчас должно быть лето. Их здесь не больше десятка, а вы делаете вид, что я стою посреди ясельной группы с бомбой. И ещё, ваши проверки на ушибы и заклятия, — не делайте вид, что не проверили меня в ту же секунду, как я свалилась в доме Сириуса. Меня же как-то сюда перенесли. Я сцепила пальцы так крепко, что ногти впились в кожу. Нужно было удержать себя в рамках физически, потому что ещё полшага, и я либо вновь сорвусь на крик, либо выроню то слово, которое обет примет за измену. Дамблдор снова выдержал паузу. Я сделала шаг вперёд, намеренно приближаясь слишком близко, потому что близость это всегда сцепка, и я не собиралась давать ему лишние сантиметры власти. — Вы называете имя моего отца, кидаете мне в лицо моё прошлое, — продолжила я. — Провоцируете, требуете ответов, хотя не заслужили моего доверия. Заперли. Допрашиваете. И ещё говорите это так, будто делаете мне одолжение. Знаете, что я сделала в последний раз с таким же, как вы? Сбежала. Дверь, сэр. Иначе я разнесу её к Моргане. Он выдержал паузу. — Я не играю с вами, мисс Сентвен, — сказал он тихо. — Я пытаюсь удержать вас в живых и удержать школу в безопасности одновременно. Это неприятная работа. Но она моя. — У вас синдром героя? — вырвалось у меня с горькой усмешкой. — Не ваше дело, живая я или мёртвая. Последний раз. Дверь. Я почти прошипела это, и в ту же секунду поняла, что если сейчас он скажет хоть одно слово не так, то я ударю, иначе меня разорвёт изнутри, и это будет хуже. Дамблдор медленно склонил голову, рассматривая меня поверх очков. — Я видел много людей, которые говорили «мне плевать», — произнёс он наконец. — Почти всегда это значило «мне больно». И почти всегда за этим следовал поступок, о котором потом жалеют. Он сделал шаг в сторону, оставляя мне прямую линию к двери. — Вы не выйдете отсюда через этот порог одна, — добавил он спокойно. — Но вы можете выйти со мной, и только туда, где я смогу видеть, что за вами действительно ничего не тянется следом. У меня на секунду дёрнулся уголок губ. Чертовски ловко. Я вдохнула глубже и почувствовала, как собственная злость начинает работать против меня, как всегда, когда я позволяю ей вести. Потом я медленно отступила от него и пошла к двери. Пора выбираться отсюда.