Глава VII «Легенда Софи Сентвен» (Валериус Мальсибер)

Дом Реддлов, Литтл-Хэнглтон, Северная Англия

7 июля 1965 года

В доме Реддлов тьма всегда была не просто отсутствием света, она жила, как плесень на камне. Но в этот день темнота стала другой. И хуже всего то, что меня не встретили. Домовик не выскочил из ниоткуда с привычным шёпотом и ненужной суетой. В коридоре не было ни одного звука, даже скрипа, который обычно выдаёт старый дом. Я сделал шаг, второй, и воздух будто сопротивлялся. — Люмос, — сказал я тихо. Свет вырвал из темноты то, что тьма пыталась спрятать. Стены были исцарапаны, местами обуглены, будто по ним били проклятиями. В нескольких местах камень был сбит до белой крошки, как от ударов. Я машинально облизнул губы и поймал себя на том, что не хочу задерживаться на первом этаже ни на секунду дольше. Я поднялся наверх почти бегом, не оглядываясь, хотя привычка всегда требовала обратного. Перед дверью в его комнату я остановился, заставил себя вдохнуть ровно и постучал. Дверь открылась сразу, будто он стоял за ней и ждал. Том был на пороге. Рубашка распахнута, волосы сбиты так, словно он несколько дней подряд только и делал, что проводил руками по голове. Он выглядел помятым, и это слово рядом с ним звучало почти неприлично. Алые глаза горели постоянным жаром, как угли. Он смотрел на меня в упор, и в этом взгляде было всё: требование, контроль, готовность ударить словом раньше, чем я успею открыть рот. Я кивнул, не позволяя себе ни одной лишней эмоции на лице. — Есть информация, Том, — произнёс я ровно. Я шагнул внутрь, как в клетку, и свет моего Люмоса дрогнул. Том не спросил ничего, он просто ждал, чтобы я выложил на стол то, ради чего он терпел последние дни. И, судя по стенам, терпел плохо. Я сел в кресло, не спрашивая разрешения. Свет от моего Люмоса я погасил, оставив нас в темноте, где он всегда чувствовал себя сильнее, чем любой другой человек на свете. — Она лежала без сознания почти две недели, — начал я и перекинул ногу на ногу так, будто мы обсуждаем отчёты по поставкам, а не то, что может перевернуть половину его плана. — Никаких признаков. Но ты и так это знаешь из отчётов. Я закурил. Том тоже. Тёмный прямоугольник окна за его спиной делал его силуэт, как фигуру на шахматной доске. Только сегодня он не выглядел устрашающим. Лица я почти не видел, тьма съедала черты, оставляя лишь редкие алые отблески в глазах. Он выдохнул ровно. — Но сегодня днём она пришла в себя, — сказал я. — И… ничего. Том наклонился вперёд через стол так тихо, что скрип дерева показался громче любого крика. — Что в аврорате? — спросил он. — Легенда не поменялась, — ответил я, затягиваясь. — Бытовая драка. Он чуть откинулся назад, и дым из его рта вышел аккуратной струёй. — Есть кое-что ещё, — продолжил я и на секунду замолчал, потому что следующая фраза была из тех, после которых в комнате обычно становится меньше людей. — И это… Том не поддался на паузу. Он просто курил, не глядя на меня прямо. — Я узнал недавно, — сказал я наконец, — а проверить удалось только сегодня днём. Помнишь, я писал, что эти Гонты ни с кем не общались? Он не ответил. — Так вот, Сентвены всё же с ними водились, — продолжил я. — Джереми и Анна Сентвен позвали Гонтов на новоселье в 53-ем. Оминис, конечно, не пошёл. Я затянулся и выпустил дым медленно, чтобы слова ложились так же медленно и точно. — Но его дочь, Хельга... Шестнадцать лет. Затворница. А тут новые лица, чужой дом, музыка, шум. Она сбежала и попала на вечеринку. Там был молодой маг, этот Джереми. Заметный. А она, почти сквиб, сидевшая под замком у отца, который боялся, что его найдут те, от кого он когда-то сбежал. Думаю, ты понимаешь, чем такие истории заканчиваются. Том, не поднимая глаз, закурил вторую. Движение было резким. — Его не остановила ни красавица-жена француженка, — договорил я, — ни возраст, ни внешность этой девчонки Гонт. Он встал. Прошёл к шкафу. Я не следил за ним взглядом, но услышал, как он открывает флакон и пьёт. Это было точно не тыквенный сок, и тон этой ночи не располагал к шуткам даже в голове. Я закурил вторую, заставляя себя держаться ровно. — Том, — сказал я, когда он вернулся к столу, — Джереми Сентвен сегодня ездил в город. Он занимается бумагами на усыновление девчонки. Реддл сел резко и положил руки на стол. Дым вокруг его лица дрожал от напряжения. Он слушал внимательно. — Он родной отец девчонки, — произнёс я, не оставляя места для «может быть». — Неофициально. Официально у Хельги Гонт не было мужа, а Софи она принесла в дом отца. Но по факту… Я выдохнул дым и заставил себя говорить дальше спокойно. — Софи росла на два дома. Бегала к отцу от матери и обратно. Это вроде держали в секрете, но пара соседей видела, как Хельга и Джереми проводили время вместе, пока его жена Анна Сентвен закрывала глаза.  Том молчал. Я видел, как он опустил голову. — Он нищий, иммигрант из Европы, без фамилии, — добавил я. — Как и его жена. Сбежали сюда за американской мечтой, и нашли её в доме Гонтов. Грязнокровки, Том. Чего ещё от них ожидать. Он десять лет кормился из дома Гонтов, вот жена и терпела. А теперь… теперь он заберёт наследство. Дом. И саму Софи, когда оформит бумаги. Том наконец поднял голову, и в этой темноте его голос прозвучал страшно тихо. — Что с девчонкой? — Не знаю, — сказал я честно. — В госпиталь они её не отвели. Денег нет. Оба работают за гроши у маглов. Но теперь… теперь деньги у них появятся. Том не ответил сразу. Только вдохнул и выдохнул. — Надо понять, что у неё в голове, — сказал он наконец. — Это всё, что требуется, пока. Если она начнёт рассказывать, что было… Он не закончил. И мне не нужно было, чтобы он заканчивал. — Как только они позовут кого-то в дом, я выясню всё сам лично, — сказал я. Он выдохнул и поднялся. — Возвращайся. И если она откроет рот… — сказал Том.  Я поднял бровь. — Стереть память? Он не ответил «да». Не ответил «нет». Он просто посмотрел на меня так, что вопрос сам стал лишним. Я понял. Этого было достаточно. Я встал, затушил сигарету и на секунду задержал взгляд на его лице, пытаясь поймать хоть что-то человеческое. — Будет сделано, — сказал я и шагнул к двери. Том не остановил меня. Только тьма в коридоре снова сомкнулась, как пасть, и я почувствовал, что из этого дома можно выйти, но не всегда тем же человеком, каким ты в него вошёл. И уже на пороге я услышал за спиной его голос: — Отчёты. Утром и вечером.

***

Весь июль я провёл в проклятом Бостоне так, будто меня туда приколотили заклинанием и забыли снять. После последнего разговора с Реддлом я не возвращался домой даже на выходные. Сын рос без меня, как растут дети, когда мужчина в доме превращается в редкое явление, которое появляется, оставляет запах табака и чужих дорог, а потом снова исчезает. Астория злилась, мать пыталась держать дом на привычке, и я каждый раз, когда думал об этом, чувствовал неприятную тяжесть под рёбрами. В доме после смерти отца нужен был мужчина. Формально это я. По факту — пустота. И всё равно я был почти счастлив. Счастлив настолько, насколько вообще можно быть, когда твоя жизнь завязана на работе, вроде моей. Потому что мне казалось, что история с этой проклятой Сентвен закончилась. Отрезана. Похоронена, как надо. Я позволил себе эту мысль, на секунду, не больше, и, как всегда, меня наказали за слабость. Дом Реддлов встретил меня ощущением, что этот дом перестал быть просто крепостью и стал чем-то другим. Гробницей. И не потому, что там хранили мёртвых, а потому, что там перестали дышать живые. Днём в доме было немного светлее, чем в прошлый мой приезд, но атмосфера стала хуже. Теперь уродованы были не только стены. Я видел следы на мебели, на полу, на дверных косяках, обугленные полосы, царапины, вмятины. Домовики снова не встретили. Я поднялся по лестнице, по знакомому маршруту. На втором этаже воздух был спёртым, пахло пеплом, кислым потом и чем-то сладким. Я постучал в кабинет.  Том открыл не сразу. И первым, что ударило мне в глаза, когда дверь открылась слишком резко, — были его расширенные зрачки почти на весь глаз. Я знал, что он способен на многое, Каппадокия показала мне слишком много вещей. Но сейчас… — Том, — сказал я, и заставил себя не рассматривать его слишком откровенно. А рассматривать было что. Рубашка вся в пятнах, выправлена из брюк, ткань смята так, будто он спал в ней и просыпался в ней же. Волосы грязные, сбитые, прилипшие к лбу. Босые ноги, без туфель, без носков. И пах он так, что у меня на секунду сжалось горло: пот, дым, старый камень и неприятный, животный запах, который появляется, когда человек долго не выходит из комнаты, не меняет одежду и не возвращается в норму. Он открыл дверь шире и остался в проёме, как будто приглашал войти, но сделал это так, чтобы мы неизбежно столкнулись, учитывая мои природные параметры. Будто я должен был почувствовать его тело и его присутствие. 

***

Весь месяц я следил за девчонкой и за её новым семейством. За бумагами, которые оформлял Сентвен. За изменениями в жизни этой семьи, если это вообще можно было назвать семьёй. И изменения были. Ещё какие. После убийства в доме маленькой Софи, я теперь называл девчонку именно так, мистер Сентвен немного приподнялся в глазах соседей. Усыновив малютку, он взял на себя ответственность, благородство, и всё такое. Америка любила подобные легенды, даже в магических районах, где люди считали себя умнее маглов. Но соседи знали и то, что вместе с дочерью у этого Джереми появились новые дорогие аксессуары и одежда. Они знали, что его жена, миссис Сентвен, внезапно стала выглядеть лучше. Бумаги на усыновление были подписаны. Дом Гонтов был в процессе перехода во владение через американскую бюрократию, через подписи, печати и улыбки.  Наследство Софи превращалось в мебель, ткани, украшения, новые двери, новые ключи, чужие права. Пока сама маленькая Софи всё это время не выходила из дома Сентвенов. К ней не подпускали никого. Только однажды туда пришёл человек из отдела министерства, местный чиновник. Он установил, что девочка не помнит, что произошло в том доме. Это стало известно на прошлой неделе, и я всё описал в отчёте Реддлу, не приезжая в Англию, потому что главный вопрос оставался: почему она не помнит. И не притворяется ли она. Чиновника я околдовал легко. Он объяснил мне, что они не имеют права пользоваться никакими магическими проверками памяти и «уважают личность несовершеннолетнего». Я слушал это и думал только одно: вот ради таких дыр во главе мира должен стоять такой, как Реддл. Потому что при нём подобных «упущений» не бывает. По итогу маленькая Софи была безжизненной и тихой, пока её новые родители тратили её наследство и наслаждались новым статусом. До вчерашнего вечера. Я увидел её впервые на улице. Она вышла тайно, явно без ведома родителей, через окно подвала, как человек, который уже знает, что такое бегство. Она не пошла к людям. Не пошла в магазин. Не пошла туда, где её могли заметить и остановить. Она направилась к реке возле их района, как будто у воды было что-то, что ей нужно. Я догнал быстро. Пара заклинаний, и я остановил её так, чтобы она не успела закричать, а потом сделал то, что умею делать лучше всего: полез туда, где у людей лежит правда. Память у неё была… странной. Не пустой полностью. Она помнила последние дни в доме Сентвенов: запах кухни, голоса, один и тот же ковёр, один и тот же взгляд Анны Сентвен, которая смотрела на неё как на чужую вещь. Но она не помнила, как попала к ним. Не помнила убийства. Не помнила окна. Не помнила ничего, что могло вывести на нас. И когда я касался её памяти, я чувствовал, что там нет следов чужой грязной работы. Не было грубых швов, не было «обрубков», не было той рваной пустоты, которая остаётся после плохого стирания. Это выглядело… как если бы память исчезла сама. Я не мог оставить её у реки с этим знанием в голове. Я стёр её память о нашей встрече и отпустил. Она побежала ближе к воде и сидела там до рассвета, как статуя, а утром вернулась домой, будто ничего не было.

***

И вот теперь я стоял в кабинете Реддла. Когда я пересекал порог, он резко достал палочку и направил мне её в горло. Я выдохнул и упёрся спиной в дверную раму. — Ты не прислал отчёт прошлым вечером, — произнёс он тихо, глядя на меня в упор. Я не моргнул. Нельзя моргать. — Вечером я следил за ней до ночи, кое-что произошло, милорд, — сказал я, поднимая руки, чтобы показать, что я безоружен. Он надавил палочкой под челюстью. Боль была неприятной. Всё это слишком напоминало Турцию. И я впервые за весь месяц подумал не о девчонке, не о Сентвенах, не о бумагах, а о нём. Сколько он сидит на маковом молоке, если он уже не держит даже эту тонкую грань между угрозой и необходимостью? — Она… мертва? — спросил он тихо. Вопрос прозвучал так, что правильный ответ нельзя было угадать, его тон не оставлял места человеческой логике. Я вновь не моргнул. — Нет, — сказал я. И он вдавил палочку глубже, почти перекрывая мне кислород. Это было уже не допросом. — Говори, Мальсибер, — произнёс он. Я попытался сглотнуть, но не получилось. Слова пришлось вытаскивать через сухое горло. — Она ничего не помнит. В голове пусто. Она помнит только последние дни в доме Сентвенов. Даже как попала к ним не помнит. Он резко убрал палочку и сделал шаг назад, будто оттолкнул не меня, а мысль. Я поправил воротник рубашки, не спуская с него глаз. Он провёл руками по волосам, откидывая их назад, и выдохнул. Движение было нервным, коротким. — Надо проверить этих ублюдков, — сказал он и шагнул к шкафу. — Они могут знать. И могли стереть ей память. Я проследил, как он открыл шкаф и выпил жидкость из флакона. Теперь я уже не сомневался, что это. Маковое молоко. Я сел в кресло напротив, через стол. Смотрел в окно, чтобы не смотреть на него. В таких комнатах взгляд — это тоже оружие, и я не хотел лишний раз проверять, насколько он сейчас себя контролирует. Он закончил свои движения так, будто это была часть ритуала. Потом сел в кресло, развалился и рукой закрыл шторы плотнее, оставляя нас во тьме. Будто бы не хотел, чтобы я его рассматривал. — Зачем им это? — спросил я тихо. — Зачем им стирать память о тебе? Они понятия не имеют, кто ты. Ты ведь так и не начал свои выступления в Америке. Он резко потянулся за сигаретой и закурил. Дым лёг между нами, как стена. — Они из Европы, — сказал он. — Сам писал. Они могут знать. — Это ещё не всё, — произнёс я и позволил себе на секунду задержать паузу, чтобы слова легли ровно. — Я проверил не только память. Я проверил ядро. Он замер. Даже пепел у сигареты перестал падать на мгновение. — Оно исчезло, — сказал я. — Точнее… насколько я смог выяснить, оно под контуром. Под таким контуром, что я понял, что это её собственный. Что-то вроде защиты. Я не силён в колдомедицине, но общие характеристики… Он резко выдохнул и закрыл лицо руками. Пепел с сигареты между пальцами упал ему на рубашку. Теперь стало понятно, откуда пятна и грязь. — Салазар… — произнёс он глухо. — Я отпустил её, — сказал я почти сразу. — Стёр память о нашей встрече и отпустил. Она побежала к реке и сидела там до рассвета. А утром вернулась домой. Он резко рассмеялся. От этого смеха у меня по коже побежали мурашки. Голос был низкий, тяжёлый, грубый. Реддл почти никогда не смеялся. И этот смех был не радостью. — Контур, значит, — сказал он, когда закончил смеяться, и затянулся. Откинулся назад, положив голову на спинку кресла. Я подождал, ожидая хоть ещё одно слово. Но нас накрыла тишина и тьма. Я был усталым. Ночью я не спал. Потом порт-ключ через Атлантику. Две трансгрессии в Литтл-Хэнглтон. Два месяца в чужой стране, среди чужих улыбок и чужих правил. Спустя время он поднялся, как будто решение уже сформировалось без моего участия. — Проверь эту грязнокровку и его жену, — сказал он. — Выясни, что они знают. — Это могут сделать мои люди, — ответил я, стараясь звучать увереннее, чем чувствовал себя на самом деле. Он хмыкнул, но не ответил, и открыл дверь кабинета. Свет из коридора ударил по нему, и на секунду я увидел его лицо яснее. На фоне этого света он выглядел почти зелёным. Я поднялся. — Том… — начал я. Он резко повернул голову. — Меня зовут иначе, Мальсибер, — произнёс он. Я кивнул. Нужно было убить в себе эту проклятую привычку искать в разговоре с ним человечность, когда разговор касается шатких вещей. — Милорд, если всё вскроется… и они знают? — спросил я. — Убить, — сказал он тихо. — А девчонка? — спросил я так же тихо. Он молчал. — Если выяснится, что это она сама себе стёрла память… — начал я. — Я читал, от шока некоторые дети… — Она и так будет мучаться сполна, — перебил он. — Не трогай её. Её жизнь, Валериус, уже наказывает её. Он шире открыл дверь, как знак, что разговор окончен. Я сделал шаг в проём, и в последний момент, когда уже почти вышел, повернулся. — Милорд, — сказал я, собираясь с силами. — Мак может сломать. Он не ответил, но я увидел, как у него дёрнулся угол рта, будто слова попали. На секунду мне показалось, что он сейчас скажет что-то резкое и честное, вроде признания, но вместо этого Том просто отступил на полшага в тень, так, чтобы свет коридора больше не ложился на его лицо, и тьма снова стала его привычной маской. Дверь за моей спиной закрылась мягко, почти заботливо, и этот звук почему-то прозвучал хуже хлопка. Я пошёл по коридору вниз, чувствуя, как дом давит на виски, и понимал, что он сейчас останется один со своей болью и с этими флаконами, которые он будет пить не от удовольствия, а от необходимости не развалиться. А я, чёрт бы меня побрал, впервые за долгое время подумал не о задаче, а о том, что если он действительно сломается, то мы все окажемся не в новом порядке, а в обломках старого, и никто из нас не сможет назвать это контролем Тома Реддла.