Глава IX «Осколок в теле» (Том Реддл)

Дом Реддлов, Литтл-Хэнглтон, Северная Англия

Дата не определена

Я стоял в проёме ещё несколько секунд и слушал, как Валериус уходит вниз. Его шаги были настоящими. Единственными настоящими звуками в этом доме, который умел имитировать жизнь так же хорошо, как умел её высасывать. Когда стук каблука по ступени растворился, тишина вернулась мгновенно, будто она всё это время просто ждала, когда он перестанет мешать ей быть собой. Я не захлопнул дверь. Не было смысла. От двери здесь никогда не зависело, что войдёт внутрь. Прошло больше пяти недель с её ухода и ни одной ночи без её присутствия в моих снах, ни одного дня без этой тупой, непрерывной боли под рёбрами. Я перестал требовать от себя «пережить» это, как переживают обычные слабости. Я просто искал способ заглушить. Мак был лекарством, и я не собирался притворяться, что это не так. Он давал то, чего мне не давала ни окклюменция, ни работа, ни убийства, ни привычка к холоду. Он давал мне паузу. Он делал боль не меньше, он делал её дальше. И он делал её переносимой. Я вычислил дозу. Достаточную, чтобы не свалиться, как тогда, в Турции, с провалами и чужими лицами вместо памяти. Достаточную, чтобы не утратить контроль полностью, и всё же достаточно сильную, чтобы видеть её. Иногда говорить с ней так, как будто она всё ещё здесь, в этом доме, в этой комнате, в этой системе, которую я построил вокруг нас двоих и теперь вынужден поддерживать в одиночку. Она уже стояла в тени кабинета. В белой сорочке. Она смотрела на меня, и я поймал себя на том, что не хочу моргать. — Ты слышала? — произнёс я и закурил. — Твой контур был защитой не от моей магии. Он был защитой от травмы. От того, что сделало твоё детство тем, чем оно стало. От убийства твоего деда. От смерти твоей матери. От того, что тебе пришлось пережить раньше, чем ты получила право на это. Она не шевельнулась. Она всегда так делала: стояла молча, пока я говорю, и молчанием заставляла меня говорить дальше, как будто я обязан заполнить пустоту своей собственной правдой. Я выдохнул дым, и продолжил, уже не ради неё, а ради себя, потому что это было похоже на объяснение самому себе, почему всё разрушилось так легко. — Забавно, — сказал я, и слово прозвучало почти прилично, хотя в нём не было ни одной капли смеха. — Как ты билась со мной в 50-м за эту проклятую оболочку. Обвиняла меня, что моя магия тебя меняет. Что я переписываю тебя под себя. А оказалось дело в твоей голове, София. В твоей памяти. В том, что ты прячешься от собственного прошлого так, будто оно хуже меня. Она медленно подняла взгляд, и в этом движении было что-то слишком человеческое. Я ненавидел себя за то, что это меня трогает. — Я боюсь, что твоя война убьёт тебя, — тихо сказала она, и голос был её, точный до мерзости. — А меня ещё до неё. Что я останусь где-то на обочине, а ты будешь лежать мёртвым на полу. Она всегда бросала мне такие фразы, когда вообще отвечала. Почти пророческие, почти угрозы, почти забота. В них были её страх, её злость, её привычка предвидеть худшее и держать это как нож, чтобы я не расслаблялся. Я почувствовал, как что-то в горле сжалось, и немедленно разозлился на собственное тело за этот примитивный ответ. Я развалился в кресле, позволяя маку удерживать тяжесть внутри на правильной дистанции, и спросил лениво, как будто это разговор ни о чём: — Разве ты не умерла, когда мы потеряли Марволо? Её лицо дрогнуло. — Ты не имеешь права, — сказала она. — Ты уже забрал у меня ребёнка. Ты уже украл у меня полмесяца жизни. Ты уже сделал из моего тела документ. Слова были знакомыми и странными одновременно. Иногда она говорила так, будто спорит со мной из прошлого, иногда будто спорит со мной из будущего, где всё уже случилось, и она просто перечисляет мне мои преступления. И всё же, когда она говорила, мне становилось страшно и спокойно одновременно. Страшно, потому что её голос умел попадать туда, куда не попадали заклятия. Спокойно, потому что, пока я её слышу, она где-то существует. — Прошёл месяц, — ответил я, глядя на неё в полутьме. — Месяц, как я не могу выспаться из-за тебя. Месяц, как ты не приходишь ко мне в постель. — Я пила весь семьдесят девятый, — сказала она. — И в восьмидесятый вошла тоже пьяной. Так что вот я. Пропитая девица из восемьдесятого. Это было похоже на попытку рассмеяться мне в лицо, но смеха в ней не было. В ней была усталость. Я прикрыл глаза, мак начинал тянуть вниз, а я уже не сопротивлялся этому. — Там и увидимся, София, — произнёс я ровно. — И лучше бы тебе держать рот на замке. На тебе обет. И у тебя моё кольцо. Я услышал её дыхание, слишком близкое, слишком реальное. Потом тихий выдох, и слова, произнесённые мягко, почти с удовольствием, которое я ненавидел больше всего: — Если всё-таки я вернусь назад… обещаю найти тебя там, Том. Увидеть бы твоё лицо. Ты, вероятно, испугаешься. Дурман гасил боль, и в глазах темнело. Я слышал её напевание, мелодию без слов, как она иногда делала, когда не хотела дать мне ни одной фразы, за которую я мог бы ухватиться. От этого становилось спокойнее.

***

Ледяная рука легла мне на лоб, и я резко открыл глаза. Никого. Тьма. Сумрак за окном. Я лежал не на кровати. Я лежал на полу, и это было унизительно даже для меня, что я позволил себе оказаться там, где обычно лежат те, кого сюда приносят. Я попытался подняться и наступил на что-то острое. Меня повело, и я врезался плечом в шкаф. С полок посыпались флаконы и книги, ударили по голове и по спине, стекло звякнуло на полу. Я выдохнул сквозь зубы. — Салазар… — прошипел я и сел обратно на пол, удерживая равновесие. В окно ударило что-то мягкое и настойчивое. Я резко повернул голову. На внешнем подоконнике сидела серая сова. Чужая? Нет. Я узнал её сразу, даже в сумраке. Манера держать голову, нахальный взгляд, будто ей всё позволено. Абраксас. Я поднялся, заставляя ногу слушаться, и только тогда почувствовал резкую боль в ступне. Осколок вошёл глубоко. Кровь хлынула, когда я попытался вытащить его, и эта боль, физическая, простая и честная, неожиданно взбодрила меня лучше любого заклятия. Я дошёл до окна, открыл створку и дёрнул письмо из лап совы. Строчки не читались с первого раза. Буквы плыли, сливались в линии, и я нахмурился, сел в кресло и вытянул ноги под стол, как будто это вернёт телу ощущение порядка. Я заставил взгляд сфокусироваться и начал читать. Каркаров. Русские. Просьба о помощи и защите перевозок. И дата — десятое августа. Слишком заранее. Это не было в стиле Абраксаса, он любил планирование, но он не любил торопиться. Я на секунду задержал взгляд на цифрах и почувствовал раздражение. Золотая голова разучилась играть в дипломатию, если ей требуется подпорка за месяц до встречи? И это ему я передал почти всю торговую сеть. Я посмотрел на ногу. Она была мокрой. В полумраке под столом я не видел крови, но чувствовал, как рана разошлась. Нужно будет обработать. Я потянулся к перу, чтобы ответить, и распахнул шторы. Лунный свет лёг на стол неровной полосой, и вновь исчез. Что со шторами? Я откинул их на подоконник, макнул перо в чернильницу и начал писать. Через несколько секунд я заметил, что на бумаге нет ни одного штриха. Я нахмурился, макнул глубже, поднял перо и понял, что оно сухое. Чернила высохли, как будто их не касались неделями. Это было невозможно, и именно поэтому меня ударило раздражение, почти ярость. Мелкая бытовая поломка в момент, когда мне нужен был единственный работающий кусок. — Надо заменить, — произнёс я вслух, и от собственного голоса в пустом кабинете стало противно. Я поднялся и вышел в коридор. Проходя вдоль лестницы, я услышал пение. Тихое, почти детское, слишком знакомое. Я сделал шаг вперёд, и мелодия стала отчётливее, будто кто-то нарочно подпустил меня ближе. Света не было. Только лунная полоса, пробившаяся из окна в конце коридора, и в ней пыль висела. Я поднял палочку, не произнося заклинания Люмос, потому что звук сейчас был бы признанием, что я боюсь. Пение смолкло на одну секунду, а потом вернулось, уже ниже, дальше, как будто оно перебиралось от стены к стене. Я сделал ещё один шаг, и тьма впереди дрогнула, и пошла вниз по лестнице. Я пошёл за ней. Голос раздался впереди, у входной двери, резко и насмешливо: — Меня соблазняли и получше, мистер Реддл. Я замер. Пальцы сильнее сжали палочку. Я сделал ещё два шага, через боль в ступне. Осколок всё ещё сидел где-то глубоко, и каждое касание пола давало простую, физическую вспышку, раздражающую, но полезную. Она удерживала меня в настоящем. Я увидел её силуэт, вновь в белой сорочке, тонкие плечи, волосы тенью по спине, и эта манера стоять так, будто дом принадлежит только ей, а не мне. — Меня зовут не так, — выругался я, не выдержав. — Ты знаешь моё имя. Я подошёл вплотную. Настолько, что видел её глаза и губы, видел, как она дышит, как у неё дрожат ресницы, видел ту маленькую привычку не отступать первой, даже если страшно. Я ждал, что она посмотрит на меня. Хоть на секунду. Но она не смотрела. Она смотрела на палочку. — Простите, сэр, — сказала она с той фальшивой учтивостью, которой всегда вбивала мне иглы под ногти. — Но вы не в моём вкусе. Я резко схватил её, но пальцы наткнулись на пустоту. Рука не нашла опору, как будто я схватил дым. Меня повело, и я ударился плечом о стену так глупо, что на секунду ярость превратилась в тошноту. — Сентвен! — выплюнул я в темноту. — Хватит бегать. Я почувствовал, как сердце бьётся неровно, и это было хуже боли в ноге. Сердце — это то, что я давно должен был вырезать, а оно всё ещё бьётся и смеет требовать. — Ты всю жизнь бежишь! — закричал я. — Не останавливаясь. Даже ради меня! Слова вышли грубее, чем я хотел. Слишком открыто. Слишком близко к признанию. И в этот момент я почувствовал движение за спиной. Я резко повернулся, готовый встретить удар, готовый убить, готовый удержать. Поднял палочку, но замер, потому что она была близко, как будто и не исчезала. Как будто всё это время стояла у меня за плечом и слушала, как я ломаю собственный контроль словами. — Но люди чувствуют ложь и лицемерие, — проговорила она. — Даже если ты прячешь их под маской воспитанности и аккуратности. Ложь. Лицемерие. Слова, которыми она всегда умела и любила бить. — Ты знала, — прошипел я, и голос сорвался на низкое, почти змеиное. — Знала, с кем связалась. Я шагнул ближе, так, что мог бы коснуться её лба своим, но не сделал этого, потому что я больше не доверял собственному телу. — Даже если не читала газет в своём чёртовом восьмидесятом, — продолжил я. — Ты знала, когда согласилась стать моей в Ленинграде. Знала, когда шептала мне о своей любви в Бухаресте. Ты не можешь врать самой себе. Именно меня, — сказал я тише. — Таким, какой я есть, ты и полюбила. И ты прекрасно знала, что я не исправлюсь ни на дюйм. Я и так сделал слишком многое для тебя. Я хотел, чтобы это прозвучало как обвинение. Как приговор. Как закон. Но в этих словах всё равно была просьба. Самая мерзкая, самая грязная. Скажи, что я был нужен тебе. Скажи, что ты не зря была рядом. Скажи, что ты не уходишь так легко. Она выдержала паузу и посмотрела на меня наконец. — Я не обязана тебе отчётом, Том, — проговорила она тихо, но твёрдо. — Это твои собственные правила и твои установки, понятные только тебе. Я всегда решала за себя сама. И в этот раз справлюсь вновь. Я смотрел на неё и не мог поверить. Сама. Решила сама. После стольких лет рядом. После смертей, любви и жизни, которые мы прожили не как люди, а как катастрофа, зажатая между дисциплиной и страстью. Я открыл рот, чтобы сказать что-то, что бы её удержало не словами, так угрозой, не угрозой, так обещанием, но заметил, что она начала растворяться. Я бросился к ней, не думая. Это было самое унизительное, в этом движении не было ни плана, ни достоинства, ни расчёта. Только инстинкт, которым всегда жила она и который я презирал в ней. И который сейчас оказался сильнее моей воли. Рука прошла сквозь тьму. Пальцы схватили пустоту. И я услышал её в последний раз, почти ласково, почти с издёвкой, почти по-домашнему, как она умела делать, когда хотела, чтобы мне стало больнее, чем от любого её Круцио: — Чай, кофе, яд? Или мак? Я прикрыл глаза и выдохнул. И тишина вернулась мгновенно.

***

Удар пришёлся по щеке резко, так, что сознание вернулось не плавно, а рывком, как если бы меня выдернули из воды за волосы. Я вдохнул слишком быстро, воздух обжёг горло, и в ту же секунду в глаза ударил свет. Он шёл от входной двери, распахнутой настежь. Пока я лежал на полу надо мной возвышалась Нагайна. Её силуэт перекрывал половину дверного проёма, и на мгновение мозг, ещё не успевший вернуться в привычный порядок, попытался подменить реальность. Это опять сон, опять тень на пороге, опять фигура, которую я ждал. Но нет. Движение её плеч, запах холодного воздуха с улицы и её дыхание — всё было слишком правильным, слишком настоящим. Тень не дышит так. Тень не ждёт ответа. — Хозяин? — спросила она тихо на парселтанге. Шипение языка в её устах звучало иначе, чем у меня. У меня это всегда было командой, инструментом. У неё природой. Её голос лег на воздух без усилия, и от этого меня почему-то кольнуло раздражение. В доме, где всё должно было быть моим, даже звук языка подчинялся кому-то легче, чем мне самому. Я проморгался, заставляя зрение сфокусироваться. Щека горела. Кто-то посмел вернуть меня в реальность ударом, как магла в подворотне. Я медленно поднял руку к лицу и почувствовал влажность на губе: то ли кровь, то ли просто слюна. Обычное тело. Обычные реакции. Всё то, что я терпеть не мог именно сейчас. Мы перестали с ней видеться почти сразу после моего возвращения. Наши уроки пришлось сократить до минимума ещё весной. С апреля. Тогда это казалось временной мерой. Логичной, рациональной, безопасной, Софи была не в себе и я решил, что перерыв не страшен. Но проклятие её толка не любит перерывов. Оно копит голод. Мне следовало заняться ей. И давно. Я попытался вспомнить, что я вообще делаю на полу. В холле. Не в кабинете. Не в спальне. Пол в холле был холоднее, камень тянул из спины тепло, и это ощущение было слишком ясным. Значит, я пролежал здесь не минуту. Я нахмурился и отодвинул её от себя резким движением ладони. Не хотелось чувствовать рядом ничего тёплого. Никакой кожи, никакого дыхания, никакой чужой жизни в моём радиусе. Софи была холодной — это было последнее, что я действительно помнил о ней без примесей сна и мака. Нагайна посмотрела на меня сверху вниз, и в её взгляде было редкое сочетание уважения без подобострастия. Она не суетилась. Не унижалась. Не пыталась стать той, кем не должна была стать. — Вы лежите на полу, — произнесла она уже на человеческом, будто объясняла очевидное человеку, у которого временно отключили мозг. Я стиснул зубы. В этом доме никто не должен был говорить со мной так. Но сил на раздражение было меньше, чем на дыхание. Я попытался сесть. Мир качнулся. Внутри всё было ватным, липким. Как после слишком долгой бессонницы и слишком неправильной дозы. Я ощутил на языке горечь, а в горле сухость. Я сглотнул и не получилось. — Дай руку, — прошипел я на парселтанге, и в этот момент понял, что голос был сломан, сел, превратился в хрип. Она уже протянула руку, без вопроса. Слишком быстро, слишком точно, будто давно ждала этой команды. Я упёрся на её ладонь, и она помогла мне подняться. Её пальцы были сильные и сила в них была не человеческая, а хищная. Когда я встал, тело дрогнуло. Я перехватился за поручень лестницы, и поднял взгляд на дверь. Свет был яркий. Софи там не было. И от этого стало ещё хуже. — Сколько времени? — спросил я сипло. — Около полудня, сэр, — ответила она и, как только убедилась, что я держусь, отступила на шаг. Полдень. Это слово не укладывалось. Полдень означал, что я не просто провалился. Я исчез из суток. Я потерял часы. Я, который никогда не терял времени, потому что время — это единственное, что невозможно вернуть. И тут же, будто в насмешку, всплыло другое. Я и так уже потерял пятнадцать лет. Впереди. По расчёту. В петле. По проклятой структуре, которую я сам назвал планом. — Хозяин, вы не отвечаете на мою метку уже несколько дней, — сказала она тихо. И в этом было не только сообщение. Была осторожность. Почти извинение. Софи никогда не говорила так. Софи говорила так, будто ломает дверь. И только потом смысл дошёл до меня полностью. Несколько дней. Я медленно повернул голову к Нагайне, и на мгновение в груди поднялось раздражение, пытавшееся стать яростью. — Что? — спросил я и протянул руку, чтобы убедиться, что она реальна. Пальцы сделали это сами, прежде, чем я успел приказать им остановиться. Я коснулся её скулы. Она стояла близко. Опасно близко. Но глаза… глаза были не те. Не те, что я искал в темноте. Она не отшатнулась. Только чуть опустила взгляд. Я убрал руку сразу же. — Змея… — начала она. — Она начала появляться всё чаще. Я не смогла контролировать её после вашего возвращения в Англию. Приступы повторяются. Я… Она сбилась на последнем слове и я перебил её: — Какое сегодня число? Нагайна наклонила голову. В этом движении было что-то змеиное и привычное. — Седьмое августа, хозяин, — прошептала она. Я моргнул. Какого дьявола. В груди что-то провалилось, и на секунду мне показалось, что поручень сейчас не удержит. Я резко сел на ступеньку лестницы, ноги больше не были надёжной опорой. Полдень, несколько дней молчания метки, седьмое августа — всё это складывалось в одно. Я выпал из времени. Я поднял взгляд на Нагайну и увидел, как она отошла чуть в сторону, не приближаясь, словно боится меня потревожить. Или боится себя. Дом молчал. И это молчание было хуже любого крика. Я резко поднялся, и мир сразу поплыл. Пришлось упереться пальцами в поручень, закрыть глаза на одну секунду и заставить дыхание стать ровным. Мне нужно было подняться в кабинет. Я двинулся вверх по лестнице, и каждый шаг отдавался в висках тупым ударом. Стены были изуродованы, я видел это боковым зрением. Но я не позволил себе задержаться на этом. Дом всегда был склонен отражать то, что происходит внутри того, кто им владеет. Сейчас мне было плевать, как именно он это демонстрирует. У меня был более конкретный вопрос. Дверь в кабинет поддалась не сразу. Я толкнул сильнее, и она открылась рывком. И лучше бы я этого не делал. Внутри был мрак, воздух стоял, как в подвале, где давно не открывали окна. Флаконы валялись на полу, стекло блестело в темноте мелкими осколками. Бумажки, книги, разорванные листы были разбросаны так, словно кто-то не искал что-то важное, а пытался раскопать себя из собственной памяти руками. Я шагнул внутрь и поднял взгляд к окнам. Шторы… шторы были сорваны и прибиты досками. Я видел следы на карнизах, рваные края ткани. Как если бы кто-то сначала хотел света, а потом решил, что проще запереть день снаружи. Я закрыл глаза. Мак. Я ведь, чёрт возьми, всё рассчитал… Он забрал у меня боль. Забрал время. И взамен давал мне не настоящую, не живую Софи, а образ, который мог говорить и смотреть, потому что я слишком сильно хотел слышать и видеть. И вот теперь я проснулся без времени, без неё, но с болью хуже прежней, потому что к ней добавилась другая составляющая: злость на собственную слабость. На собственную глупость. На то, что я позволил себе утонуть в этом, как магл в спирте. Я сделал шаг вперёд и увидел кровь на полу. Она была размазана широкими полосами, будто кто-то тащил ногу или падал и поднимался, оставляя след. Я переставлял ноги осторожно, не хотелось наступить на что-то острое и добавить к этой картине ещё один нелепый факт. Сейчас мне не нужны были новые факты. Мне нужно было разобрать старые. Я перевёл взгляд к столу, на нём была куча разрозненных бумажек. Мои дневники. Записи. Фрагменты. Черновики. Листы, которые я обычно складываю в строгие стопки, сортирую по датам, подшиваю, как человек, который не допускает хаоса даже в своей голове. А тут всё было раскрыто, перемешано, как кишки на столе. Значит, я читал. Значит, я искал. Значит, я пытался собрать Софи обратно не через магию, а через собственные записи, через формулировки, через доказательства. Я взял первый лист. Почерк был мой без сомнений. Но не мой обычный. Не каллиграфический. Не ровный. Буквы плясали, наклонялись, проваливались вниз. Где-то линия съезжала, где-то перо давило слишком сильно, оставляя борозды в бумаге. Я прочёл: 45/46. Нужно разделить флакон, иначе… Я нахмурился и вдруг ясно понял, почему очнулся и могу соображать. Не потому что захотел. Не потому что собрался. Не потому что вернул контроль. Я очнулся только потому, что мака в доме больше не было. Я выпил всё и организм, лишившись дозы, просто выдернул меня на поверхность. Сколько бы я так провалялся, если бы запас был больше? Неделю? Месяц? Пока не убил бы себя? Пока не превратил бы этот дом в настоящую гробницу, где лежит не только прошлое, но и я, как жалкая, бесполезная плоть? Я резко швырнул лист на пол, и потянулся к другим бумагам. Отчёты Валериуса. Знакомый формат, даты, сухие формулировки. И поверх были мои пометки. Подчёркнутые строки. Перечёркнутые слова. Исправления, будто факты можно стереть пером, если они не устраивают. На одном листе я увидел жирную линию через целый абзац, как будто кто-то внутри меня орал «нет». Последнее в отчёте было о том, что Софи начали водить по колдомедикам и, что в ней ищут магию. Я закрыл глаза, и на секунду меня затошнило. Я был тем, кто украл её магию. Я был тем, кто создал в ней этот искусственный вакуум, который в 49-ом, будет разорван и магия оживёт. Реагируя на меня. На моё присутствие. На мою магию. Почему? Почему она отреагирует именно на меня? Неужели подсознательно поймёт, что ей нужна защита, пусть даже магическая, от которой она бессознательно пыталась избавиться? От магии, которая у неё на глазах убила двух ближайших родственников. И если её контур — это защита от травмы, тогда её сквибство было не приговором природы. Оно было выбором. Самозащитой. И когда я приложил к этому руку, я стал причиной того, что её магия ушла в спячку… Я ведь мечтал об этом. Жаждал. Я хотел, чтобы она была связана со мной так, как я решил. Я заколдовал медальон, взял её в жёны, придумал структуру, где ей некуда будет уйти. Я считал это системой. Порядком. Моим правом. Но если это было глубже… если это началось задолго до её исчезновения из 80-го… если её случай был не случайностью, а следствием того, что я запустил ещё до того, как встретил её… В горле пересохло сильнее. Я открыл глаза и опёрся ладонью о край стола, чувствуя под пальцами пыль и засохшие следы чернил. Мысль билась в голове, как зверёк в клетке. Неужели её бегство, её ненависть, её попытки вырваться — это не сопротивление мне, а сопротивление тому, что я уже однажды в ней сломал? — Хозяин? — услышал я, и вздрогнул так, что пальцы сжали дерево сильнее, чем нужно. Голос был из коридора. Домовик или Нагайна, я не сразу различил. И это было отдельным унижением, я начал путать живых существ в собственном доме, потому что в темноте ждал только одну фигуру. Я медленно выдохнул, стараясь вернуть себе ровность. Если я причина всего, значит, это не конец. Значит, это система. А систему можно разобрать. Можно найти точку, где петля закрывается, и вскрыть её без жалости. Осталось только дождаться. Но сначала мне нужно было понять самое простое. Сколько именно дней я потерял, и что успел сделать за эти дни тот Том, которого я презираю.