Глава X «Долгожданное» (Софи Сентвен)

Окрестности Хогвартса, Шотландия

Лето 1996 года

Я знала, что кентавры существуют, и всё равно не ожидала, что встреча с ними окажется настолько… реальной. Я не видела кентавров ни в Англии, ни в Америке, ни там, где мне казалось, что жизнь уже успела протащить меня через весь возможный кошмарный зоопарк. Поэтому, когда в лесной тени передо мной поднялась эта чужая, неправильная форма в виде человеческого торса и конского тела, как живая масса, собранная в одно цельное существо, я инстинктивно начала пятиться. И в ту же секунду он заговорил: — Сатурн тяжёл. Он приходит, когда время становится долгом. Когда вода рядом с домом заговорит голосом прошлого, выслушайте её. Вода умеет показывать то, после чего люди выбирают смерть. Я моргнула, пытаясь переварить эту чепуху. Что за бред? Он что, наелся каких-то лесных грибов и решил меня просветить? Я уже набрала воздуха, чтобы ответить, как за спиной что-то шевельнулось, и я резко обернулась. Я не успела даже увидеть, что именно там было, как кентавр снова заговорил, уже чуть иначе. — Опасно заходить в тёмный лес в такой период. — Мне не десять лет, чтобы пугать меня лесом, — выговорила я и тут же сама услышала, как хрипло это вышло, будто оправдание. — Флоренц, — произнёс рядом знакомый голос. — Благодарю вас. Когда он подошёл? Я резко повернула голову к Дамблдору, и злость вспыхнула заново. — Запугиваете через других? Удобно. Люблю такое, — бросила я, не скрывая яда. Кентавр двинулся мимо нас, от чего я отшатнулась, давая ему дорогу, и когда он прошёл совсем рядом, меня передёрнуло. Мерлин, что за школа! Дамблдор встал рядом и посмотрел вслед Флоренцу, а потом перевёл взгляд на меня так, будто моя реакция была заранее учтена. — Я не запугиваю вас, мисс Сентвен, — сказал он тихо. — Я предупреждаю. И вы не посмотрели на то, что я хотел вам показать. Он потянулся к карману мантии, и я дёрнулась. Я не собиралась второй раз подставлять себя под этот удар. — Остановитесь. Не видите? Я это даже видеть не могу, — прошипела я, уже готовая сорваться в новый забег, лишь бы не чувствовать, как кожа на пальце вспоминает боль от кольца. Он замер ровно настолько, чтобы это выглядело уважением, и ровно настолько, чтобы я понимала, что он всё равно сделает по-своему, просто выберет более мягкий угол. — Дневник был лишь… — начал он. — Ни слова больше. Я даже знать не хочу, — отрезала я, не моргая, потому что моргнёшь и он успеет сунуть тебе в лицо свою правду, и потом уже не отвернёшься. Дамблдор выдохнул. — Всего лишь колдография из газеты, — произнёс он спокойно. — Чтобы вы понимали, во что он себя превратил. Я держала взгляд на его кармане, и поймала себя на мысли, что он именно этого и добивается, чтобы я смотрела туда, куда он велит, и не смотрела туда, где страшнее. Он всё-таки вынул то, что держал, и не протянул мне, а показал издалека. Я увидела прямоугольник неплотной бумаги, увидела, как изображение на ней едва шевелится, дышит, живёт своей мерзкой волшебной жизнью. И всё равно взгляд сорвался сам, на короткий миг, как рефлекс, как наказание. На колдографии был он. Не Том, которого я знала: высокий, собранный, красивый до боли, с теми глазами, от которых у тебя под кожей начинал гореть огонь, даже если ты клялась себе, что больше никогда. И не человек, который мог в одно и то же утро требовать от тебя признаний и одновременно говорить о носителях. Там было нечто бледное, чужое, слишком гладкое, с лицом, будто стёртым до основы, как монета, которую таскали в кошельке очень долго. Мне захотелось вырвать себе глаза, лишь бы не оставить это внутри. Меня скрутило тошнотой. Я резко отвернулась, прижав язык к нёбу, чтобы не выдать слабость ни звуком, ни всхлипом, и выдохнула глубоко. Это не Том. Это не Том. — Достаточно, — сказала я тихо, не глядя на него. — Уберите. Он не ответил сразу, но бумага зашуршала и исчезла обратно в кармане мантии. Я стояла, опершись ладонями о колени, и каждый вдох отдавал в пустой живот так, будто меня изнутри выскоблили до стенок. Вчера ночью был концерт, шум, свет, его тело, которое я помнила кожей, а утром мой дом и ощущение, что я лишняя в чужой истории. Я медленно выпрямилась, колени дрожали, но плечи я заставила стать ровными. Дамблдор смотрел на меня поверх очков, будто отмечал, как я собираю себя обратно, и, что хуже всего, не мешал ни жестом, ни словом, ни каплей сочувствия. — Я показываю вам реальность, в которой вы оказались, — сказал он тихо. — Потому что вы спрашиваете, что он натворил, а на этот вопрос нельзя ответить одним предложением. — Вы считаете, что я должна быть вам благодарна за это? — спросила я, поднимая подбородок. — За то, что вы ткнули мне в лицо тем, каким он стал? Я и так знала, что под кожей там не просто мужчина… — воздух вышел рвано, против воли. — Сейчас вы показали мне, что от человека там уже ничего не осталось. — Человека там не было никогда, — произнёс он. Меня обдало жаром, злость вспыхнула мгновенно, но я задавила её. Спокойнее. Осторожнее. Ты уже дала ему достаточно своими выпадами, своей реакцией, своим страхом, который он теперь может складывать как факты в папку. Он работал со мной так же, как со мной работали всю жизнь: выводил на эмоции и называл это истиной. — Мне нужно уйти отсюда, — произнесла я ровно, удерживая голос в железе. — Я сделаю это. Иначе быть не может. Так что если вы не хотите видеть силы Тьмы на территории школы — отпустите меня. Если вы достаточно умны и правда победили Гриндевальда, вы уже должны были увидеть достаточно, чтобы сложить свой пазл. А если нет… это уже ваши проблемы. Дамблдор не сделал ни шага, но я почувствовала, как он будто бы чуть больше начал давить на пространство. — Вы понимаете, что, выйдя за пределы школы, вы окажетесь в опасности? — спросил он. Господи. Неужели все эти чёртовы мужчины, которые думают лишь о власти и правильных рычагах, слеплены из одного и того же теста? Те же фразы. Тот же тон. Даже тот же период охоты оборотней. Нужно выйти отсюда. Добраться до Гринготтса. Проверить счёт. Выдернуть деньги, если они там есть. Может родители что-то положили? Если эта реальность мне хоть что-то оставила. И исчезнуть за океаном. Уже оттуда следить, уже оттуда думать, уже оттуда решать, как рвать узлы, не вырывая себе вместе с ними кожу. Это было правильно. Это было единственное, что звучало как план, а не как паника, замаскированная под смелость. Ты и план? Занятно, Сентвен. Напомни, когда хоть один твой план доживал хотя бы до следующего шага? — Быть в опасности — моё любимое состояние, — проговорила я и криво усмехнулась. Я ожидала, что он скажет что-то ещё. Про ответственность. Про то, как взрослые выбирают не риск. Я знала этот набор. Но он ударил иначе. — И для вашего ребёнка? — спросил он. Я замерла. Слова вошли в меня как нож под рёбра, причём именно туда, где всегда болит сильнее всего, где ты не защищён ни сарказмом, ни злостью, ни привычкой быть грубой. Я даже не сразу поняла, что именно меня остановило: смысл или звук. Я почувствовала, как у меня сжались пальцы, как будто тело само попыталось удержаться за реальность, чтобы не улететь куда-то, где нет ни замка, ни леса, ни Дамблдора, а есть только прошлое, от которого ты никогда не отмоешься. — Что? — спросила я, и голос прозвучал слишком высоко. Марволо? Не может быть. Том похоронил его так, чтобы ни одна живая душа не узнала. Он умеет прятать. Он умеет стирать следы. Откуда этот старик узнал? — Вы в положении, мисс Сентвен, — ответил Дамблдор спокойно. Я проморгалась. Беременна? Я почувствовала, как в животе будто что-то сжалось, будто тело вспоминает все прошлые ужасы и заранее готовит тебя к следующему. Мы переспали с Реддлом сегодня ночью. Сегодня. Ночью. Это невозможно. Даже если бы время в этом мире играло в свои грязные игры — это так не работает. Это не может так работать. И я не могла… мы не спали с ним с апреля. Не спали. Не тогда, когда это было можно. Не после всего. Мы слишком долго пытались зачать. Слишком долго. С зельями, с расчётами, с чёртовыми календарями и его холодным «лежи 10 минут», «сегодня нужно», «мы попробуем ещё раз». И оно не получалось просто так. Не получалось легко. А тут… раз и готово? Нет. Этот старик блефует. Грязно. Низко. В духе Реддла. В духе всех, кто держит контроль словами, когда у них нет цепей под рукой. Я подняла подбородок и заставила лицо стать твёрдым. — Я не беременна, — сказала я и пошла глубже в лес, не возвращаясь к дорожке, не желая даже видеть его спокойное лицо, но прекрасно слыша шаги за спиной. Он шёл слишком тихо для старика, и это бесило сильнее, чем если бы он топал и пыхтел. Я ускорилась, почти перешла на бег, и в следующее мгновение земля исчезла. Мир смешался, и я полетела вниз, успев только выдохнуть что-то короткое и злое, прежде чем меня впечатало в мокрое, холодное дно. Боль прошибла копчик так, что на секунду потемнело в глазах, а ноги утонули в какой-то вязкой слизи. Я зашипела сквозь зубы, пытаясь не заорать. — Мисс Сентвен! — донёсся сверху его голос. Я подняла голову. Между кронами деревьев и обломками камней наверху уже сгущался сумрак. Кажется, этот день наконец-то начал подходить к концу. Яма — это шанс. Старик сюда не полезет. Ему на вид лет сто, а у меня, чёрт возьми, есть хотя бы ноги. — Мисс Сентвен, это логово акромантулов! — крикнул он, и в его ровности впервые прозвучало что-то живое. — Я уже спускаюсь! Кровь в жилах стала ледяной. Пауки. Проклятые пауки. Меня передёрнуло, по руке уже кто-то пробежался. Я резко вскочила, забыв про боль, и тут же заставила себя замереть. Тихо. Здесь было слишком тихо. И в этой тишине я услышала писк и многоножный, быстрый топот, не человеческий. Восемь ног… или больше. Мгновение и я собралась, как учили. Щит лёг сразу, и ровно в эту же секунду перед моим лицом оказались хелицеры. Чёрные, мокрые, как сама смерть, и глянцевые глаза без выражения, будто в них не было ни мысли, ни страха, только голод. Я заорала так, что должна была убить его одним звуком. Паук ударился о щит, щит дрогнул, а потом что-то невидимое рвануло его в сторону. — Депульсо! — услышала я откуда-то. Паука отбросило, он с визгом ударился о стену ямы и исчез в темноте, а мой щит провалился, оставляя меня голой перед следующей волной. — Мисс Сентвен, вставайте! — услышала я, и увидела, как старик уже спускался, слишком быстро, слишком уверенно. Проклятье. Впереди была низкая тропа, как в ущелье, и над ней висела плотная, паутина. Значит, там сидят друзья того, кого только что отшвырнули. Но справа торчал гладкий, мокрый камень, почти вертикальный. И это было кое-что ещё: выход не туда, куда тебя ведут. Я зашипела и рванула к камню. Пальцы скользили, руки дрожали, туфли цеплялись за камень, боль в копчике выстреливала при каждом рывке, но я лезла, как лезут из могилы. Когда я вытянула себя на первый выступ и выпрямилась, тяжело дыша, я посмотрела вниз и увидела, что Дамблдор уже в яме. — Возвращайтесь в школу, — бросила я. — В лесу опасно в это время. Я повернулась к следующему камню и полезла дальше, чувствуя, как паутина тянется за подолом, как где-то внизу снова начинается сухой топот, и понимая, что сейчас у меня есть только одно преимущество. Я готова быть быстрее, чем собственный страх.

***

Спустя ещё два таких подъёма я поняла, что нахожусь уже выше уровня леса и забираюсь на холм. Проклятье. Как с него потом спускаться? Я и так едва держалась на этих проклятых туфлях, которые внезапно казались самым тупым предметом из всех возможных. Какого дьявола вообще туфли? Какого дьявола платье? Я выбралась на ровную поверхность и, задыхаясь, пробежала через какое-то подобие стоунхенджа. Камни были как зубы, торчали из земли, и ветер между ними свистел так, будто это место помнит чужие молитвы. За камнями открылась картина, от которой меня почти выбило облегчением. Там была палатка на фоне огромного Хогвартса. — Слава Мерлину, — выдохнула я и рванула к палатке, но остановилась на полпути, потому что слева, чуть поодаль, увидела пики крыш. Деревня. Люди. Дым. Выход. Безопасно ли идти сейчас к палатке, София? Я застыла на секунду и сразу поняла, что это уже не мой собственный поток мыслей. Это то, как мыслит Реддл. Конечно не безопасно. Я резко развернулась и пошла в сторону крыш, словно это был мой выбор, а не рефлекс на команду из прошлого. Через несколько минут, перепрыгнув через каменный забор, я увидела огромное поле тыкв. Между рядами пробегали куропатки, мелкие, деловитые, и в этом было что-то смешное и неожиданно живое. Я почувствовала свободу так, как не чувствовала её давно. Позади не было никого. Ни шагов. Ни голоса. Значит, старик отстал. Или идёт другим путём. Конечно. Таким, где людям не нужно прыгать по камням и карабкаться по скалам, ломая себе ногти, как будто они не люди, а добыча. Я выдохнула и увидела за полем реку, а за рекой дом. Каменный, с острой крышей, красивый, почти сказочный, если бы я не знала, сколько крови обычно проливается в сказках. Можно было пойти по тропинке к мосту на вход в поселение. Или же перейти реку. Она выглядела неглубокой, и я не потеряю время. Я двинулась вперёд, протискиваясь через камыши, когда меня вновь нагнал голос: — Мисс Сентвен, мост всего в нескольких ярдах! Я обернулась и увидела его. Старик стоял чуть дальше по тропинке к мосту, как будто вообще не бегал за мной через лес, не лез в яму. Сука. Значит, всё-таки был короткий путь. Конечно был. И, конечно, он его знал. Я повернулась к реке и пошла прямо в воду. Она была прохладной, но я успела намочить только щиколотки, а уже через пять шагов стояла на траве рядом с домом. Платье липло к ногам, туфли скользили, но я всё ещё шла. Обойдя дом, я вышла на улочку. Людей почти не было. Интересно, какие они, эти люди будущего? Такие же? Ещё хуже? Я подняла глаза на вывеску над домом, который был для меня маяком через реку, и прочитала название «Кабанья голова». Паб. Даже сомнений не было. Господи, неужели я выбралась? Пабы лучшее место, чтобы затеряться и выудить информацию. Сколько раз я в этом убеждалась в Лондоне, в Каире, в Афинах, да где угодно, где людям нужно забыть себя на пару часов и они начинают болтать. Я улыбнулась своей победе и толкнула дверь. Тёплый воздух ударил в лицо. Запах пива и старого дерева оказался таким настоящим, что у меня почти защипало глаза. Я шагнула внутрь.

Паб «Кабанья голова», деревня Хогсмид, Шотландия

Лето 1996 года

Паб оказался маленьким и тесным. Внутри было темно, дым стоял плотной завесой, дерево вокруг было слишком старым, липким от лет и чужих ладоней, пол под ногами пружинил и скрипел. Я не стала оглядываться слишком долго. В таких местах взгляд задерживается и это уже приглашение. Я просто быстро прошмыгнула к барной стойке, держась так, чтобы спиной ощущать зал, и чтобы никто не мог подойти сзади, не попав в моё боковое зрение. Мне нужно было понять, где я и есть ли вообще шанс выбраться из этой проклятой Шотландии не через мосты, леса и стариков. Бармен стоял ко мне спиной. Высокий, широкий в плечах, не толстый, скорее тяжёлый, как шкаф. Волосы у него были длинные, тёмные, с заметной сединой, собранные так небрежно, будто он давно махнул рукой на то, что о нём думают. Я машинально отметила это, потому, что сейчас было важно всё для выживания. — Простите, сэр, — выпалила я, стараясь, чтобы голос прозвучал уверенно. Он повернул голову и на секунду у меня в груди что-то провалилось, будто я не в паб вошла, а шагнула обратно на тот мост над пропастью. Лицо было слишком знакомым. Те же резкие линии, тот же возрастной излом, та же неприятная узнаваемость. Я моргнула, и мозг, попытался поставить на место бармена картинку директора Дамблдора. — Чего тебе? — выпалил он резко, и от этой грубости я выдохнула. Дамблдор не был таким. Видимо, я уже начала путать лица от злости, усталости и этого проклятого прыжка во времени. Я почти по привычке ощетинилась, как всегда, когда мужчина рядом пытается поставить меня на место. И одновременно почувствовала странное облегчение. Грубость хотя бы честная. Грубость не притворяется заботой. — Я не местная, — сказала я. — Я ищу… — я запнулась на долю секунды, потому что любое слово здесь могло стать крючком, — место, откуда можно добраться до Лондона. Желательно так, чтобы меня не провожали с любопытством и вопросами. Он прищурился. Рука лежала на стойке, пальцы широкие, шершавые. — Лондон, значит, — буркнул он, и в голосе прозвучало знакомое раздражение на чужую глупость. — Откуда ты такая взялась. Я наклонилась чуть ближе, но ладонями стойки не коснулась. У меня уже был опыт: достаточно один раз схватиться за чужую опору и потом долго вспоминать, как тебя тащили. Я улыбнулась. Давай, Сентвен. Ты уже выживала в местах похуже. — Мне нужен один простой ответ, — сказала я мягче, чем хотела. — Где здесь ближайший выход из этой… — я почти сказала ловушки, но вовремя сглотнула, — из этой местности. Он смотрел на меня ещё пару секунд, и я поймала себя на тупом, злорадном желании услышать, что это всё-таки не Дамблдор. Что я не сошла с ума окончательно. Что мир не настолько издевается, чтобы ставить мне одну и ту же физиономию, только с разными фамилиями. — Выход, — повторил он, и угол его рта дёрнулся. — Девочка, если ты ищешь выход, ты не туда пришла. Тут обычно ищут, как забыть, что выхода нет. Девочка?! Я сжала зубы, удерживая себя от того, чтобы не ляпнуть что-нибудь дерзкое. — Мне нужно уйти, — проговорила я, исправляя себя, словно слово «выход» само по себе было слабостью. — От кого? — спросил он. — От обстоятельств, — сказала я. — И от стариков, которые лезут со своими мудростями. Бармен медленно, почти лениво поставил передо мной кружку. Я не просила. И всё же она оказалась на стойке. Пахло горьким, старым элем. — Я не пью чужое, — сказала я спокойно. — И правильно, — буркнул он, посматривая на меня. — Я тоже не пью, если не уверен, кто его наливал. Я выдохнула. Разговор не давал мне ни нитки, за которую можно было бы потянуть. Ни маршрута. Ни имени. Ни подсказки. Я развернулась к выходу. К чёрту этого бармена. Не в этом пабе, так в другом. Не здесь, так на улице. Я выберусь. И если Дамблдор всё ещё не явился сюда, значит, потерял. Значит, выход есть. Я уже почти дошла до двери, когда старик появился в проёме. Уличный свет резал его плечи и край мантии, но лицо оставалось спокойным, собранным, почти невыносимо ровным. Он посмотрел на меня поверх очков так, словно мы не расстались полчаса назад в лесу, и будто моё бегство было не побегом, а всего лишь неверно выбранной дверью. — Давайте поговорим, — сказал он тихо. — Поговорили уже, — ответила я. — Я хочу, чтобы вы знали, куда вы можете попасть, — произнёс он, всё ещё стоя в дверях, и не сдвинулся ни на дюйм. — Я не люблю пророчества, — сказала я. — Я люблю всё на своей шкуре почувствовать. Я попыталась пройти мимо, держась так, чтобы не задеть его плечом и всё равно дать понять, что не признаю его рамок. И именно в этот момент сзади раздалось: — Девчонка. Я замерла от этого тона, будто мне снова двадцать, будто меня можно окликнуть, как заблудившуюся студентку. Мне сорок лет. Какая я, к чёрту, девчонка? — Повтори ещё раз и тебе придётся тушить эту дыру от огня, — прошипела я, уже не глядя на Дамблдора, а врезаясь взглядом в бармена. За стойкой что-то тихо звякнуло, но бармен не моргнул. Он лишь чуть приподнял подбородок и посмотрел на меня так, будто я не женщина, не гость и даже не угроза, а просто шум, который мешает ему стоять на своём месте. — Дыру, говоришь, — буркнул он, и в голосе не было ни страха, ни уважения. — Поищи дыру у себя в одном месте. Я на секунду застыла, потому что такой прямоты я не слышала давно. Ахуеть. Мерлин… может, я и правда скучала по своему времени? — Ты меня услышал, — сказала я тихо. — Я-то услышал, — ответил он так же тихо. — А вот ты, похоже, только себя слышишь. Я медленно повернулась к Дамблдору, — Мне не нужны ваши предостережения, ваша забота и ваши игры в спасение. Я… — начала говорить я, но позади снова раздалось: — Он тебя не спасает. Он тебя водит. Дамблдор не изменился в лице. Только чуть наклонил голову, словно бармен только что не вытащил его правду наружу. — Мисс Сентвен, — произнёс он мягко, почти устало, — вы убежали туда, где вас никто не собирался прятать. В этом месте… И вдруг, совершенно буднично, я услышала: — Иди направо всё время до ворот. Дальше вверх по холму будет станция. Поезд через двадцать минут. Я резко повернулась к бармену. Он не улыбался, не подмигивал. Просто смотрел на меня и на старика. — Извините, что нагрубила, — бросила я быстро и развернулась к выходу, чувствуя, как Дамблдор смотрит мне в спину, и на секунду поймала себя на желании оглянуться и плюнуть ему под ноги. Я вышла на воздух и пошла туда, куда мне сказали, потому что свобода начинается не с красивого предложения о помощи, а с чужого грубого «иди прямо», сказанного вовремя. За спиной скрипнула дверь, и я ускорилась, считая шаги, потому что двадцать минут — это приговор, если ты его профукаешь.

***

Дамблдор нагнал меня легко. Слишком легко. Он что, трансгрессирует здесь? Но ведь противотрансгрессионное поле ощущалось даже в воздухе. — В Лондоне сейчас не… — начал он. — Лучше бы денег дали, — перебила я, не сбавляя шага. — А иначе придётся на поезд запрыгивать. Вы же не допустите, чтобы беременная подвергала себя опасности? — бросила я ему его же ложь. Внутри меня ничего не дрогнуло, кроме раздражения, если он и дальше будет цепляться за меня этим заботливым лживым тоном, я начну кусаться всерьёз. — Я не торгуюсь вашими жизнями, мисс Сентвен, — произнёс он ровно. — И не собираюсь позволять вам превращать это в спектакль на платформе. Один уже однажды не позволял мне очень многое. — Тогда что вы собираетесь сделать? — спросила я, не глядя на него. — Вновь поставить меня в положение, где у меня есть только один правильный вариант? Ветер шлёпнул мне по лицу прядями волос, и я резко убрала их за ухо, не замедляя шага. Где-то впереди должна была быть станция. Двадцать минут превращались в десять, и я уже слышала в себе этот мерзкий внутренний хронометр, который Том натаскал во мне. Время — это не ощущение, это инструмент. — Я собираюсь сделать так, чтобы вы доехали туда, куда вы хотите, — сказал он тихо. — И чтобы вы не пожалели о том, что доехали. Я коротко фыркнула. — Поздно, — бросила я. — Я уже жалею о том, что вообще очнулась сегодня. — Вы очнулись… — начал он. — Гринготтс ещё стоит? — перебила я, не дав ему развернуть ни одной фразы в проповедь. Он моргнул, едва заметно, как человек, которого редко перебивают уже в который раз, но который слишком хорошо воспитан, чтобы показать раздражение. — Стоит, но… — начал он. — Отлично, — снова перебила я и ускорила шаг, потому что впереди уже показалась станция. Серые камни, железо, летний воздух, и эта неприятная, слишком настоящая земная логика расписаний. Поезд, конечно, был такой себе транспорт. Особенно после трансгрессии и полётов с Томом. Но сейчас я цеплялась не за комфорт. Я цеплялась за маршрут. За возможность исчезнуть не магией, которую у меня в любой момент могут отобрать обстоятельства, а самым старым способом: сесть и уехать, раствориться в чужих лицах и чужих чемоданах. Дамблдор шёл рядом, не отставая ни на шаг. — Я настоятельно рекомендую вам согласиться на защиту, — сказал он. — Вы можете остановиться в доме у мистера… — Нет. Нет. Хватит с меня вашей заботы, — отрезала я быстро. — Я справлюсь. Мне нужно только добраться до Лондона. Я держалась за эту формулировку, как за поручень. Лондон — это банк, деньги, пространство, где я смогу снова говорить сама за себя, а не отвечать на вопросы, которые режут тебя изнутри. — София, — произнёс он, и я машинально напряглась, потому что так меня называл только ближайший круг. — Я могу дать вам совет? Я остановилась на полшага, но не повернулась к нему сразу. Смотрела вперёд, на платформу, на рельсы, на таблички, на людей. — Совет — это бесплатно, да? — сказала я, всё ещё не глядя на него. — Потому что если вы сейчас начнёте покупать меня безопасностью и защитой, я, честно, не уверена, что мне хватит воспитания не устроить сцену прямо на перроне. Я повернула голову. — Говорите, директор, — добавила я ровно. — Только быстро. У меня поезд, а у вас, кажется, партия в разгаре. — Не встречайтесь с ним, — произнёс Дамблдор. Голос был спокойный, почти деловой. — Это существо уже не помнит вас. Он прошёл через многое. Такие волшебники тяжело переживают неудачи. Я почувствовала, как у меня внутри всё холодеет от этого «существо». От этой уверенности. От того, как легко он ставит точку в чужой истории, будто был там рядом и видел всё, как на ладони. Будто он уже заранее списал всё в утиль. — Собираетесь убить его? — спросила я. — Как Гриндевальда? Дамблдор даже глазом не повёл. Только чуть сместил голову, словно проверял, насколько серьёзно я это сказала. А потом ответил: — Надеюсь, мне не придётся убивать никого из тех, кто мог бы остановиться сам. Я усмехнулась. Том не остановится. Он не умеет. Если бы умел, мы бы остались в Афинах, в доме на скале у моря, и я бы сейчас ругалась на внуков за грязные ботинки, а не считала врагов и даты, как бухгалтер собственной катастрофы. Том останавливается только для того, чтобы точнее прицелиться. На перроне мимо меня прошёл кто-то в сером плаще, задел плечом мой рукав, пробормотал извинение и растворился в людях. Нормальная жизнь продолжалась. Это было почти издевательством. Рядом со мной говорили о смерти моего мужа, а вокруг кто-то спешил на поезд, кто-то спорил из-за чемодана, кто-то ел булку, как будто мир не держался на волоске. Дамблдор выдержал паузу, и я почти подумала, что он намеренно оставляет мне это пространство, чтобы я сама успела накрутить себя, а потом тихо добавил: — Я не убивал Гриндевальда. Он заключён в Нурменгарде. Я резко повернулась к нему. Заключён? Это слово не вставало рядом с Томом. В голове вспыхнула картинка гроба Энтони Забини. Мужчины, которого не посадили и не держали под замком. Его просто стёрли. И Том… Том никогда не будет заключён. Том был тем, кто заключал других. Тюрьма — это про слабых. Про тех, кого можно удержать стенами. Я сглотнула, заставляя себя дышать ровнее. — Верите в исправление? — спросила я, и сама услышала, как в моём голосе проскользнула насмешка, прикрывающая то, что на самом деле я спрашивала не о Гриндевальде. Я спрашивала о Томе. О том, возможно ли хоть что-то, кроме конца. Дамблдор повернулся ко мне полностью. Теперь его взгляд был прямым, внимательным, неприятно ясным, как будто он наконец решил перестать вести меня и просто посмотреть, что я из себя представляю, когда не бегу. — Я верю в выбор, — сказал он наконец и я нахмурилась. Я впервые услышала собственную религию из его уст. — Но не путайте выбор с чудом. Исправление — это работа и время. А некоторые люди… — он остановился на полуслове, — делают всё, чтобы времени у них не осталось. Где-то близко свистнул поезд, и звук прошёл по рельсам. Я повернула голову на шум, потому что это был удобный повод не смотреть на Дамблдора в лицо. Удобный повод спрятать то, как меня кольнула неизбежность. Поезд приближался. И всё равно казалось, что разговор тянется так, будто он специально растягивает время, проверяя, сорвусь ли я, вернусь ли к нему с просьбой, с вопросом, с нуждой. Я снова посмотрела на него. — А если я всё-таки встречусь? — спросила я тихо. — Если он… если он вспомнит? Дамблдор не отвёл взгляд. — Тогда бегите быстрее, — сказал он. — Быстрее чем от меня в лесу. Красный состав уже встал у платформы, двери были распахнуты, люди толпились, протискивались между нами плечами, и в воздухе мешались мокрая шерсть одежды, дешёвый табак и холодное железо. — Знаете… вы были отличным учителем и примером для него, — сказала я. — За всё это время с вами у меня сложилось чувство, будто я дома побывала. Вас от него отделяет только мягкая улыбка и побольше пространства для побега жертвы. — Это несправедливое сравнение, — произнёс он, словно поправлял формулировку в эссе. — Несправедливость — любимая валюта вашего мира, мистер Дамблдор. Он посмотрел на меня поверх очков и сделал шаг назад, чтобы дать мне возможность уйти первой и тем самым признать, что я сказала лишнее. Я не сдвинулась. Я стояла, пока поезд выпускал людей, и ощущала, как во мне поднимается старая привычка превращать любой разговор в бой. — Разница не в улыбке, мисс Сентвен, — сказал он наконец. — И не в пространстве. Разница в том, что я не считаю людей своей собственностью. — Вы считаете, что спасаете, — ответила я, удерживая голос ровным. — А он считает, что собирает. Но рука у вас одна и та же. Просто вы держите её в перчатке. Он едва заметно наклонил голову, как будто признавал право на спор, не принимая его условий. — Возможно, — произнёс он. — Но София… не тратьте силы на то, чтобы доказать мне, что я похож на него. Потратьте их на то, чтобы не стать похожей на него самой. — Спасибо за ваши попытки пересобрать мне мозги, но я всего лишь увидела, в каком месте вообще мог вырасти такой человек, и людей, что были рядом, но не остановили катастрофу. — Ответила я просто. Дамблдор протянул мне мешочек с деньгами. — Паучий тупик, — произнёс он. — Северус будет ждать в любое время. Но лучше предупредить заранее. Я посмотрела на мешочек и забрала. Гордость — прекрасная вещь, пока у тебя есть еда, крыша и право на ошибку, а у меня сейчас не было ни одного из этих пунктов. — Северус… тот, что швырнул в меня Левиосу и Депульсо? — спросила я, не сбавляя яда, и развернулась к дверям вагона. Мешочек ударил по бедру, напоминая о себе каждым движением. Я уже взялась за поручень, когда поймала себя на мысли, что хуже всего в его предупреждении даже не «не встречайтесь», а то, как спокойно он сказал «не помнит». Если я действительно хочу выжить, мне придётся научиться делать то, чего Том никогда не терпел. Уходить, не оглядываясь.