Глава XI «Мы встретимся вновь» (Том Реддл)

Внимание!

В главе описаны сцены насилия и жестокости.

Клуб на Пэлл-Мэлл, Лондон, Англия

10 августа 1965 года

Я сидел у окна, за столиком у портьеры, и наблюдал, как вечер показывает за стеклом ленивую, магловскую жизнь. Реформ-клуб умел изображать стабильность старой английской наглостью, которая переживает войны, скандалы и смену королей, не меняя ни полировки на дереве, ни выражения лиц у официантов. Здесь всё было устроено так, чтобы любой разговор звучал как светская болтовня, а любая встреча растворялась в привычках богатых людей. Достаточно магловское место, чтобы не привлекать внимание, и достаточно старое, чтобы чистокровный чувствовал себя почти в родной гостиной. Через минуту стол должен был утонуть в тяжёлых тарелках и янтарном виски. Я заранее выбрал место, где свет падает мягко и не режет лицо, где отражение в стекле даёт контроль над залом, а не наоборот. Каркаров должен был появиться с минуты на минуту. Абраксас, как обычно, превращал заказ в спектакль. Ему нравилось, когда вокруг него вынуждены ждать, когда официант держит паузу, когда в паузе можно почувствовать собственную власть. Я слушал его краем уха и смотрел на Лондон. Маглы шли по своим делам, спешили, ругались, смеялись, держали детей за руки, не подозревая, что над их головами снова собирается буря. Они всегда не подозревали. — Он будет давить на то, что тебе нужно поскорее выступить в Англии, — тихо сказал Абраксас, когда официант отошёл. — Он уверен, что русских иначе не заткнуть. Они добрались до маршрутов Руквуда… Я повернул голову. Его длинные белые волосы были перехвачены лентой. И я поймал неприятную деталь: черты его лица стали чуть более жёсткими, чуть более взрослыми. Сорок лет были рядом. Я не любил это число не из суеверия. Время — ресурс, который уходит даже у тех, кто умеет прятать его в артефактах. — Англия ждёт, — сказал я, потому что иногда приходится проговаривать вслух даже очевидное, чтобы это закрепить. — Нужно дать возможность обществу увидеть собственными глазами к чему приведёт Лич в роли руководителя страны. Вчерашнее отстранение Кевина Бродума от игры уже подняло шум в залах, и этот шум был полезен. Общество любит, когда его страхи подтверждают документом и печатью. Всё это играло мне на руку. Абраксас начал было: — Нобби действительно думает… Я перебил его из экономии времени. — Эта грязнокровка способен лишь на посещение квиддича, — произнёс я и закурил. Я был чист. Мака в крови не было уже три дня и грязная, настоящая ломка делала простое дыхание задачей, а сон роскошью, которую я себе не позволял. Взамен я позволял дым. Пачка за сутки стала мелочью. Учитывая, что и Софи я не видел уже три дня и ночи. — После выхода Шафика из министерства арабы всё чаще обращаются за помощью в перевозках, — сказал Абраксас, и я перевёл на него взгляд. — Они чувствуют, что в Англии начинаются дрянные времена. — Шафик вышел? — спросил я, стараясь скрыть удивление и злость. После того случая в Ираке я почти не следил за его действиями. Мальсибер, впрочем, поставил ему мозги на место, и парень устроился в министерство, покончив с разгульной жизнью на три страны. Я пропустил момент с уходом Шафика из министерства и мне это не нравилось. — Да, — кивнул Абраксас. — Похоже, Лич вывел даже его. Вроде как сватал своего сына к сестре Амара. Я нахмурился. Лич сам себе рыл могилу, и на его шатких решениях можно будет забраться на сцену без лишних усилий. Нужно было ждать. Ждать — это тоже действие, если оно подкреплено расчётом. Всё же это не продлится пятнадцать лет. Каркаров появился ровно в тот момент, когда я уже успел решить, что он опоздает нарочно. Я окинул его взглядом и поймал себя на короткой, сухой мысли. У них у всех что, мода такая — делать вид, что волосы до плеч придают значительность? — Милорд. Мистер Малфой, — произнёс он с акцентом, будто каждая согласная была мелким ножом, и сел рядом. На столик начали приносить еду. Запах жира, специй, соусов. Я не мог смотреть на это, меня тошнило; желудок помнил не ужины, а наркотик и пустоту. Всё, чего хотелось сейчас — это влить в себя флакончик и замолчать внутри. Я не сделал этого. Я не позволил себе. Не здесь. Не при них. — Игорь, — сказал я спокойно, — Абраксас рассказал мне твою проблему. Каркаров уже взял меню и бегло заказал официанту выпивку. Водку. Словно шотландский виски был недостаточно крепким для этого восточного ублюдка. Я выдохнул и уже собирался продолжить, когда услышал музыку. Пианино и женский голос, который летел по залу, как нож, выбравший точку. Слова были знакомы до мерзости. «We'll meet again Don't know where Don't know when But I know we'll meet again some sunny day» (Мы встретимся снова. Не знаю где, Не знаю когда, Но я знаю, мы встретимся снова Одним светлым днем.) Вера Линн. Проклятая магловская песня, которая должна была остаться в прошлом, в чужих воспоминаниях, в пабе Каппадокии. Но она ассоциировалась лишь с одним голосом. Настоящим, тёплым, живым. Не тем, который подсовывал мне дом и мак. Я медленно затянулся, не оборачиваясь. Пусть это будет она. Пусть будет в алом платье, чтобы цвет резал глаза. Пусть волосы собраны так, чтобы шея была видна издалека. Пусть она стоит там, где свет падает на лицо, и смотрит так, будто знает всё и ничего одновременно. — Забини пытаются отбиться от ублюдков, но их продавливают, — начал Игорь. — Третья поставка через… Я не слушал. Я слышал только этот голос, ровный, тёплый, чужой для этого места. Песня шла дальше, а я сидел неподвижно, потому что любое движение могло разрушить ту хрупкую иллюзию, которая держалась на звуке. Я поднял глаза на отражение в стекле. Моё лицо было спокойным. Это лицо умело обсуждать поставки, убийства и политику так, будто речь о погоде. Но внутри шло то, что не имело права проявиться. — Милорд? — Каркаров повторил, кажется, уже второй раз. Я позволил себе повернуть голову. У пианино, рядом с магловским микрофоном, стояла невысокая, худая блондинка. Она пела с закрытыми глазами, старательно и красиво, но голос был не тот. Лицо было чужое. Плечи чужие. Всё чужое. Я отвернулся и затянулся глубже. Проклятье. — Не нужно резких действий, Игорь, — произнёс я ровно, возвращая голос в нужную плоскость. — Я поговорю с Медоу и Исламом. Они дадут людей для защиты. Сеть держалась на людях и связях. Держалась уже не один год. Не было смысла в громких сценах и резких движениях. Иногда нужно дать времени отработать горе так, чтобы оно не стало ядом. Нужно дать времени на печаль и ожидание, но нельзя давать этому времени свободу. Каркаров что-то произнёс, Абраксас ответил ему в своей манере. Я почти не слышал их слов. Я прикрыл глаза и на секунду представил её здесь, как она могла бы сидеть. Нога на ногу, скучающий взгляд, ленивый тон. Она бы донимала Малфоя вопросами о британском магическом обществе, словно сплетница, будто нам вообще есть дело до того, кто родился у Блэков или у Эйвери. Какая разница, если всё в итоге упирается в меня. В меня. Я затушил сигарету, положил ладонь на стол так, чтобы пальцы не дрожали, и заставил себя слушать Каркарова. Разговоры о поставках и угрозах были проще, чем один голос, который никогда не должен был звучать в этом зале. И всё же звучал. Я поднял взгляд на Игоря и сказал спокойно, точно, без лишних слов: — Продолжай с цифр.

***

Спустя час я был вымотан так, будто таскал на плечах не разговор, а каменную плиту. Каркаров, как и положено человеку его породы, пытался продавить не фактами, а ощущением срочности. Я отвечал сухо и ровно, оставляя ему ровно столько воздуха, сколько нужно, чтобы он ушёл с мыслью, будто что-то выиграл. Уходить люди должны именно с этой мыслью, иначе они начинают мстить, а месть всегда шумит. Когда блондинка наконец перестала мучить микрофон, зал будто выдохнул, и на пару секунд стали слышны звон приборов, шорох ткани, приглушённый смех за соседними столами, ту самую магловскую расслабленность, которую они носят как броню, не понимая, от чего защищаются. Мы поднялись почти одновременно. Абраксас потянулся к счёту с тем удовольствием, которое испытывают люди, привыкшие платить не потому, что могут, а потому что любят сам процесс, как демонстрацию. Каркаров исчез чуть в стороне, уже разговаривая с официантом. Я стоял, не глядя на них, потому что мне было важнее видеть зал и двери. Внутри, под рёбрами, всё ещё сидела глухая раздражающая пустота и злость. И тогда Каркаров подошёл ближе. Слишком близко для человека, который минуту назад говорил со мной о поставках, угрозах и том, как быстро можно разжечь чужой крах. Он улыбнулся краем рта, будто делился приятной мелочью, и сказал почти доверительно: — Неплохой голос, да? Есть что-то в этих грязных магловских песенках. Я поднял бровь медленно, не потому что был удивлён, а потому что удивляться здесь было нельзя. Он не имел права трогать эту тему даже случайно, не понимая, что за неё цепляется. — Есть, — ответил я так же спокойно, как говорил ему о людях и поставках. — Они простые. Поэтому запоминаются. Простота часто переживает тех, кто считает себя сложным. Он хмыкнул, принимая фразу за философию, за общий комментарий, за ничью. Он не слышал в ней предупреждения, потому что предупреждения слышат только те, кто уже однажды заплатил за лишнее слово. Я видел, как у него блеснули глаза, как он хотел добавить что-то ещё, шутку или намёк, но Абраксас вернулся к нам, убирая бумажник, и пространство между нами снова стало правильным. Я сделал шаг к выходу первым, задавая темп.

***

На улице был влажный августовский воздух и свет фонарей, который не согревает, а только подчёркивает контуры. Меня резко окликнули, и я обернулся. Абраксас застёгивал плащ на ходу, подходя ко мне быстрыми шагами, будто боялся передумать, пока расстояние не сократилось до неприличного. — Слушай, я хотел спросить… — начал он и замялся. Я остановился. Он посмотрел на меня так, как смотрят люди, которым уже стыдно за собственную слабость. — Я писал Софи с июня, но ответа не получал. Она в порядке? — спросил он, и я моргнул один раз. Их переписка была не тем, что я поощрял. Не тем, что я считал безопасным. Но после апреля, после того, как в доме стало слишком много трещин, а у неё стало слишком мало воздуха, я дал им эту возможность. Раз в месяц, пустые разговоры, глупости про Люциуса, про его дела, про шум британского общества, про мелкие сплетни, которые ничего не значат и потому кажутся людям спасением. Я дал это как клапан. Как уступку, которая должна была удержать конструкцию под названием Софи Сентвен. И теперь эта уступка вернулась ко мне вопросом, на который я не хотел отвечать даже самому себе. Никто, кроме Мальсибера, не знал, что Софии больше нет в этом времени. Мальсибер молчал. Хорошо. Молчание — это единственная валюта, которой можно расплачиваться за подобные вещи. Я не изменился в лице. — Как дела у Люциуса? — спросил я спокойно, как будто мы обсуждаем мальчишеские успехи его сына. Если Абраксас хочет болтать с моей женой о собственном сыне, я дам ему возможность понять, что он делает. Его любовь к ней не мешала мне до этого момента. Хотя она уже давно должна была исчезнуть. Абраксас замер и нахмурился, будто не сразу понял, что я не ответил, а развернул разговор туда, где он был опасным для него. — Он… всё в порядке, он… — начал он, но я перебил. — Если у тебя нашлось лишнее время, займись воспитанием наследника, а не письмами, — произнёс я ровно. — Если убавилось работы, я дам тебе её. Следи за решением проблемы Каркарова. Нужно будет — поезжай в Софию и смотри лично. Мой голос не поднялся. Я не давил интонацией. — Я? Мальсибер же… — начал он, и в этом была привычка переложить, привычка искать мягкость, привычка считать, что кто-то другой должен закрывать грязную работу, пока он остаётся в роли наблюдателя. Я перебил снова, так же ровно, почти без раздражения. — У Мальсибера маленький сын, и он разрывается между семьёй и работой без возможности поднять голову, — сказал я. Это было правдой. И именно поэтому это звучало убедительно. Абраксас моргнул и нахмурился сильнее. Он хотел что-то сказать, я видел это по тому, как приоткрылся рот, как напряглись пальцы под плащом, как взгляд снова попытался вернуться к исходной точке, к Софии, к молчанию, к письмам без ответа. Но мои слова уже поставили границу. Дальше могло быть только два варианта: подчинение или конфликт. А Малфой конфликтов не любил. Он любил игры, где победитель известен заранее, и где проигравший может сделать вид, что проиграл не всерьёз. Он лишь кивнул и коротко попрощался, будто проглотил фразу, которая жгла ему язык. Он развернулся и пошёл по Пэлл-Мэлл, растворяясь среди вечерних маглов и света витрин. Я сделал шаг вдоль домов, уже собираясь отрезать от себя эту сцену, убрать её в память как завершённую, когда увидел певицу. Она выходила из дверей чуть дальше по улице, поправляя дешёвый платок на шее, и в свете фонаря её силуэт казался почти идеальным. Она оглянулась на дверь, будто проверяя, не забыла ли что-то, и пошла быстрым шагом, не замечая, что за ней уже началось движение. Мысль пришла мгновенно, чисто и холодно. Я уже шёл за ней.

***

Я держался на расстоянии, пока квартал не стал тише, пока шум не распался. Лондон в такие часы переставал быть столицей и становился набором коридоров между светом и тенью. Я выпил флакончик на ходу и швырнул пустую стекляшку куда-то в боковой проём, не глядя. Мак лёг в крови мягко, без удара, как тёплая вода, и на секунду мир стал ровнее. Не лучше. Ровнее. Меня больше не злил Каркаров, не раздражала работа. Я был сфокусирован. На одной цели. И эта цель уже свернула в переулок, где проще срезать и исчезнуть в тёмных линиях домов. Там я сократил расстояние. — Мисс, — произнёс я ровно, не повышая голоса. Она дёрнулась так, будто её ударили по плечу. Не вскрикнула, и это было полезно. Обернулась, прижимая сумку сильнее, и на секунду я увидел её лицо очень близко. Молодая, усталая, губы пересохшие, помада стёрта, под глазами серая тень. Никакой красоты, которую можно было бы запомнить. Никакой значимости. Обычная. Таких в Лондоне тысячи, особенно ближе к полуночи. Именно такой Софи и была, когда попала в мои руки. — Что вам нужно? — спросила она, и акцент был британский. Я сделал ещё шаг и остановился так, чтобы фонарь был у меня за спиной. Мне не нужно было, чтобы она видела лицо. Люди охотнее говорят, когда не уверены, кому именно говорят, когда в них живёт привычка отвечать вежливо, если перед ними костюм, спокойный голос и правильная осанка. — Вы выбрали красивую песню… — произнёс я, выдержав паузу, чтобы фраза прозвучала не как допрос, а как повод. — Потеряли кого-то на войне? Я понимал, что по возрасту она вряд ли могла потерять кого-то, кроме стариков, и именно поэтому вопрос был безопасным. Он давал ей возможность рассказать что угодно или ничего, и при этом не выглядел грубо. Она моргнула и нахмурилась. — Вы были в ресторане? — уточнила она. В её голосе не было паники. Я улыбнулся так, чтобы улыбка выглядела человеческой, а не хищной. — Я и мои друзья, — сказал я, не уточняя, что друзья не те, с кем она хотела бы встретиться ещё раз. — Все мы оценили ваш выбор. Она посмотрела мне за плечо и потом вернула взгляд на меня. — Мои родители… они оба… — сказала она и замолчала. Я ошибся. Значит, сирота. Прекрасно. Сироты легче привязываются к голосам, которые обещают безопасность. И легче верят, что чужая забота может быть бескорыстной. — Сожалею, — произнёс я мягко, и мягкость далась мне легко, потому что мак уже разливался по венам. — Как и у большинства из нас. Она облизнула губу и нахмурилась сильнее, словно не могла решить, почему эта беседа продолжается и почему ей неприятно не так сильно, как должно было бы быть. — Мне нужно домой, — сказала она тихо. — Мой сын. Ему всего пару месяцев. Он ждёт меня. Я усмехнулся, едва заметно. Ребёнок. Вот что заставляет их идти быстрее, чем страх. И вот что делает их особенно уязвимыми: они думают не о себе. — Тогда могу проводить вас, — сказал я спокойно. — На улицах сейчас может быть опасно. Она смотрела на моё лицо, затем на костюм, затем вновь на лицо. — Всё в порядке, сэр, — сказала она наконец. — Правда. Мне всего один квартал осталось. Я пожал плечами так, будто она только что приняла моё предложение, а я просто соглашаюсь с её словами. — Разумеется. Мне всего лишь хотелось отблагодарить вас за песню… и провести до дома. Я не спорил. Не убеждал. Не настаивал прямо. Я просто повторил свою версию. Её взгляд снова опустился на мой пиджак, на лацканы, на пуговицы, на детали, которые говорят человеку больше, чем лицо. Она почти незаметно вздохнула. — Сейчас и правда так много насилия на улицах… — прошептала она. — Я действительно не люблю возвращаться одна домой. Но если вы не против… я была бы благодарна. Мак разливался по венам, и её голос становился ближе. Не София. Но близко. Достаточно близко, чтобы трещина в груди перестала болеть так остро и начала зудеть сладко, как рана, которую хочется чесать. — С удовольствием, мисс, — произнёс я и медленно подставил локоть, чтобы это выглядело как жест джентльмена, а не как захват. Она поколебалась долю секунды и всё-таки положила пальцы мне на рукав. Мы пошли. Я шагал медленно, подстраивая свой темп под неё. Она держалась чуть в стороне, не прижимаясь, но и не отстраняясь. Дистанция в полшага, на которой можно убежать, если поймёшь, что ошиблась. На которой можно сделать вид, что ты сама контролируешь ситуацию. Она говорила что-то о квартале, о том, как сложно работать вечерами, но я слышал не смысл. Я слышал тембр. Улавливал ритм дыхания между словами. Сравнивал, будто это могло вернуть мне то, что я потерял. И всё же это было полезно. Потому что если голос похож, значит, можно заставить мозг поддаться. И не только слышать её, но и попробовать увидеть, и почувствовать. Я повернул голову чуть ближе к ней, будто просто слушаю, и спросил ровно, почти невзначай: — Как вас зовут, мисс? Она покраснела и опустила глаза. — Мэри. Мэри Хокинс, — ответила она и улыбнулась так, как улыбаются женщины, когда решают, что перед ними не опасность, а редкая удача. Она шла с приличным мужчиной, который не требует, не давит, не хватает. — А вас? Мэри. Как и София. Магловские имена всегда звучали одинаково коротко, без родословной, без веса, без привкуса истории. — Том Реддл, — ответил я просто. — Мне приятно познакомиться с вами, Мэри. Она улыбнулась ещё сильнее, пряча взгляд к ногам, будто её собственная улыбка смущала её больше, чем ночной переулок и незнакомец в дорогом костюме. Мы остановились у двери трёхэтажного дома. Район был магловский, бедный, с жёлтым светом фонаря и запахом мокрой штукатурки. Парадная дверь была старая, с латунной ручкой, которую трогали сотни рук. Никакой защиты, никакой магии. Здесь люди живут так, будто мир не умеет их искать, будто зло всегда приходит только из газетных заголовков, а не по ступенькам, не по их имени, не по голосу за спиной. Она остановилась и посмотрела на меня. Теперь уже прямо, не пряча лицо, но и не позволяя себе слишком долгий взгляд. Смотрела так, как смотрят женщины, которым хочется верить, что сегодняшняя ночь закончилась нормально, что всё обойдётся, что за дверью их ждёт тепло. — Благодарю за то, что проводили, мистер Реддл, — проговорила она тихо. Слова были вежливые, правильные. Я задержал паузу ровно настолько, чтобы она почувствовала, что я слышу не только фразу, но и то, что за ней стоит. Затем чуть склонил голову в жесте старой школы, который работает на маглах так же уверенно, как на чистокровных. — Не за что, Мэри, — ответил я спокойно. — Вам не следует возвращаться одной так поздно. Я позволил себе лёгкую улыбку, что успокаивает девушек её типа. — Я рад, что смог быть полезен. И всё же я не сделал шага назад сразу. Не ушёл. Остался на долю секунды у порога, глядя на эту дверь, на этот дешёвый дом, на её руку на ключах. Потому что в этой секунде решалось не её спокойствие. Решалось моё. Она обернулась и посмотрела на меня снова, но уже как на возможность. В её взгляде промелькнула та самая женская мысль, которую они почти никогда не произносят вслух: может быть, не нужно заканчивать вечер точкой; может быть, можно оставить запятую, чтобы завтра было на что опереться. Мне этого было недостаточно. — Я могу дать свой номер телефона, — проговорила она. Я кивнул, не выражая ни согласия, ни отказа, и это, как всегда, срабатывало лучше, чем любое слово. Она посмотрела на меня дольше. Ветер тронул прядь её волос, и она машинально убрала её за ухо. Жест был домашний. Неприлично знакомый. — Или же… мы могли бы выпить чаю? — спросила она. Чай. Слово прозвучало смешно для меня, слишком буднично, слишком магловски. Но именно в этом и была приманка. Чай — это не приглашение в постель. Это приглашение на кухню, где пахнет молоком и детским порошком, где на столе остаются крошки, где женщина перестаёт держать осанку. Я посмотрел на дверь и на её ключи, на то, как она держит их так, будто в любой момент может передумать и спрятаться за латунной ручкой. Мак в крови мягко подталкивал. Иди. Услышь голос ближе. Посмотри на её лицо в тепле, а не под фонарём. Поймай эту иллюзию до конца, пока она не рассыпалась. Я поднял взгляд и сделал едва заметный шаг ближе, чтобы она почувствовала присутствие, но не настолько, чтобы испугаться. И заговорил ровно, мягко, так, как говорят мужчины, которых не боятся пускать в дом. — Вы уверены, что это хорошая мысль, Мэри? — спросил я спокойно, будто заботился о её репутации, а не о том, что мне нужно. Это был правильный вопрос. Он давал ей шанс отступить и при этом сохранить лицо. Давал ей иллюзию контроля, будто бы решение всё ещё за ней, будто я не толкаю, а проверяю насколько она похожа на ту молодую американку, что в своё время переспала почти со всем моим ближайшим окружением. Она снова покраснела, отвела взгляд на ключи. Но к моей неожиданности произнесла: — Я… — выдохнула она. — Я просто… не люблю быть одна ночью. Правда всегда звучит одинаково. Не важно, кто её произносит — магл или волшебница. Она была схожа с Софи не только голосом, но и своей грязью. Я кивнул, как будто понимаю. — Тогда чай, — произнёс я так, словно это не просьба, а естественное продолжение вечера. — Если вам так спокойнее. Я снова подставил локоть, но теперь чуть ближе к двери, чтобы она могла повернуться внутрь и открыть замок, не отпуская меня. Жест выглядел джентльменским. На деле это была маленькая, почти незаметная связка между нами. Она повернула ключ. Металл щёлкнул негромко. Дверь поддалась и открылась внутрь, выпуская запах дешёвого мыла, влажных стен и сырости. Давно я не бывал в таких местах.

***

Мы вошли в комнату с газовой плитой и единственной дверью в глубине, вероятно, ванная. Квартира была старая, мебель потёртая, но чистота держалась. Напротив входной двери стоял старый магловский холодильник, и рядом с ним был стол на двоих и два стула. Через комнату, почти у стены, стояла детская колыбель. В ней спал младенец, не больше полугода. Маленькое лицо было гладким, розовым, и сон его выглядел абсолютным. — Кофе? Чай? У меня есть виски, — сказала она. Я сел за стол. Ей, вероятно, двадцать лет, не больше. Я прикрыл глаза на мгновение, потому что хотел услышать, как в комнате держится тишина, перед тем, как я начну то, зачем пришёл. Дыхание ребёнка, слабый шорох её платья, лёгкое потрескивание газа, ещё не зажжённого. Она начала суетиться, и я остановил её сразу. — Чай. — У меня есть молоко, добавить? — спросила она. Я перевёл взгляд на её грудь. Она чуть задержалась рядом со мной, словно на секунду решила продемонстрировать свою уникальность, которой её наградила природа в период кормления. Её пальцы на чайнике сжались сильнее. Я отвёл глаза на колыбель, потому что это было проще, безопаснее и правильнее для неё. — Без молока, — произнёс я спокойно. Она кивнула, как будто получила инструкцию, а не просьбу, и это было хорошо. Такие женщины живут инструкциями. Она поставила чайник на плиту и щёлкнула спичкой. Газ вспыхнул коротким синим языком. Запах был дешёвый: металл, копоть, чужая кухня. В моём мире огонь уже давно подчиняется воле, в её — спичкам и привычке. И всё равно горит одинаково. — Простите, тут… тесно, — проговорила она, вытаскивая чашки из шкафчика. Голос был тёплый, будто она всё ещё не верила, что незнакомец в хорошем костюме сидит у её стола и не требует платы за своё присутствие. Я посмотрел на её руки, на то, как она бережно держит чашки, как держат последние цельные вещи. Потом сказал то, что и так было очевидно, но вежливость маглов часто держится на произнесённых вопросах. — Ваш супруг работает по ночам? Я видел, что у неё никого нет. Не было кольца. Не было следов мужского тела в этой тесной комнате. Воспитанная женщина, у которой есть мужчина, не зовёт на чай того, кто смотрит на неё так, будто способен решить её судьбу. Она повернулась ко мне. — У Гарри нет отца, — ответила она тихо. Я кивнул и не удивился. Очередное пустое магловское имя очередного бессмысленного дитя. — Вероятно, это чрезвычайно трудно, — произнёс я. Но она не ответила на мою реплику. Вместо этого задала вопрос: — А вы чем занимаетесь? Я моргнул. — Я политик, — ответил я просто. — Я могла видеть вас по телевизору? — спросила она. Я усмехнулся. — Вряд ли, — ответил я и добавил ровно: — Я не из правительства. — Значит, из тех, кто против? — спросила она, облизнув губы. — Вроде того, — сказал я, мысленно усмехнувшись этому диалогу. Чайник начал закипать. Она мгновенно сняла его, перелила воду в заварник, и воздух наполнился запахом дешёвого чёрного чая. Я проследил за её бёдрами, за ногами, за тем, как она двигается по комнате. Артистка небольшой комплекции, хрупкая, тихая. Почему бы нет? Она поставила чашки на стол и остановилась напротив. — Я переоденусь. В туфлях шумно и неудобно. А платье… — начала она. — Разумеется, Мэри, — перебил я спокойно и посмотрел на неё. Она задержала взгляд на моём лице чуть дольше, чем нужно, будто проверяла, что я останусь здесь, не исчезну, не передумаю. Затем развернулась и пошла к двери ванной, стараясь ступать тише. Я остался за столом и перевёл взгляд на колыбель. Ребёнок всхлипнул во сне, но не проснулся. Звук был домашним и оттого раздражающим, будто мир пытался навязать мне роль, которой у меня не существовало. Мужчина в квартире, женщина в ванной, младенец в колыбели. Псевдо-нормальность, удобная фальшь. Нашему сыну могло быть столько же, сколько этому Гарри. Я поднялся и прошёл к ванной. Дверь была прикрыта, но не заперта, как жест, который женщины делают неосознанно, когда хотят сохранить приличие и при этом оставить возможность. Внутри шумела вода. Она мылась. Это было показательно. Не потому что грязь на ней действительно имела значение, от таких, как она, всё равно всегда пахнет городом, пылью, дешевым мылом. Показательно потому, что она делала это для меня. Для чужого мужчины, которого знала час. Для дорогого костюма, ровного голоса и иллюзии, что в эту ночь её кто-то видит не как проблему и не как мать-одиночку, а как женщину. София могла бы быть на месте этой Мэри, если бы не встреча со мной. Никому не нужная, грязная девица, что тащит чужого богатого мужчину в дом, где спит ребёнок от другого непонятного мужчины. И это было бы нормально, потому что она делала такое всегда, чтобы заполнить в себе пустоту. Я толкнул дверь. Ванная была крошечной, как всё здесь. Белая плитка, местами потемневшая по швам. Запотевшее зеркало с разводами. Запах был простой: пар, мыло и женская кожа. Вода стекала по её плечам, по ключицам, по груди. Она стояла под струёй и вздрогнула, когда увидела меня. Руки машинально прикрыли грудь, но жест был запоздалый. Она замерла под водой, и струя билась ей в плечо, оставляя красное пятно. — Простите, я думала, что я закрылась, вы уходите? — начала она, и голос утонул в шуме воды. Я сделал шаг внутрь и закрыл дверь за собой. — Не извиняйтесь, — произнёс я ровно. Вежливость — это лучший наручник. Его не замечают, пока уже поздно. Вода стекала по её коже, и пар делал её силуэт мягче, чем он был на самом деле. — Я… я думала, вы… — начала она, но не закончила. Она не знала, что сказать. И было несоответствием. Она должна была говорить. Я сделал шаг ближе, и посмотрел, как она держится руками за собственные плечи, как будто пытается собрать себя в одну линию и одновременно спрятать то, что меня не должно интересовать. Но интересовало. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, и в них, к моему разочарованию, было то, что я видел сотни раз у разных людей, но никогда не видел у Софии: чистое желание верить. Я наклонился к ней чуть ближе, так, чтобы она почувствовала моё дыхание на коже, и произнёс почти вполголоса: — Вы пригласили меня. Она кивнула почти детским движением. Я положил ладонь ей на запястье и отвёл её руки от груди. Я не ищу женщину. Я ищу ощущение, что могу дотронуться до прошлого и заставить его ответить. Я коснулся её подбородка лёгким движением, чтобы поднять её лицо, и сказал так же ровно: — Не бойтесь. Это прозвучало почти убедительно. Почти. Она закрыла глаза. А я сделал шаг под воду и поцеловал её. Её губы оказались тёплыми, солоноватыми от воды и дыхания, и это тепло на мгновение показалось почти осмысленным. Она вздрогнула, но не отстранилась. Напротив, подалась ближе слишком быстро. Её пальцы коснулись моего запястья, потом рукава рубашки. Я оторвался на долю секунды, чтобы увидеть её лицо. Глаза закрыты, ресницы мокрые, губы приоткрыты. На мгновение передо мной стояла девушка с острыми скулами и нежными глазами. Я поцеловал её снова, глубже, дольше, без спешки. Её тело отвечало, и она прижалась ко мне сильнее, дыхание сбилось, стало прерывистым и тихим. Я отстранился ровно настолько, чтобы увидеть её глаза. Она открыла их и я уже не видел ничего иного, кроме зелёных глаз одной-единственной ведьмы. Я наклонился к её уху, чтобы слова были только для нас. — Вы понимаете, — произнёс я медленно, — что если вы зовёте мужчину ночью в дом… это уже не чай. Она вдохнула судорожно, и этот вдох прозвучал согласием быстрее любых слов. Она не сказала ни да, ни нет; только опустила взгляд и кивнула, как будто признание очевидного освобождало её от ответственности. Я взял её за подбородок. — Здесь или там? — спросил я тихо. — Здесь, — прошептала она и потянулась к моим губам, уже решив за нас обоих. Я не дал ей снова утонуть в поцелуе. Развернул её и поставил спиной к себе, положив ладони на талию. Она откинула голову на моё плечо и я притянул её ближе, чувствуя, как тело послушно подстраивается под ритм, который я задал. Повернул её так, чтобы она опёрлась ладонями о край раковины. — Раздвинь ноги, — сказал я коротко. Она послушалась, и на несколько секунд, я ощутил, будто кто-то наконец прикрыл дверь, из-под которой всё это время лезла боль. Я позволил себе мгновение и удержал это ощущение, и вошёл в неё резко, без подготовки. Она судорожно вдохнула, пальцы на краю раковины сжались до побелевших костяшек. Я двигался быстро, неровно, рывками, не давая ритму установиться. Её тело пыталось подстроиться, дыхание сбилось. Я сжал её грудь, ощущая, как тело реагирует под ладонью, и навалился сверху, прижимая её к холодной керамике. Я двигался так ещё какое‑то время, почти по инерции, как если бы тело продолжало действие без участия головы, а голова, в свою очередь, отказывалась признавать, что именно происходит. Мысли не складывались. Они сталкивались, рвались, распадались на обрывки и не собирались ни в одну форму. Я поймал себя на том, что пальцы сжались сильнее, чем нужно. В ладони оказались волосы и, на долю секунды, мозг подбросил мне каштановые, тяжелые волосы. Те самые, которые всегда ложились на плечи одинаково и никогда не были мягкими. Иллюзия держалась ровно миг, и рассыпалась. Волосы были другими. Слишком светлыми. Слишком податливыми. Не та длина. Не тот вес. Не то ощущение. Не она. Это несоответствие было хуже пустоты. Я попытался ускорить темп, чтобы закончить быстрее, довести до точки и выключить вновь появившуюся боль под рёбрами. Но ускорение не давало облегчения. Оно только подчёркивало, насколько всё не соответствовало собственным ожиданиям. В какой‑то момент она начала издавать звуки, уже не связанные с речью или просьбами. Это была реакция тела, не более того. Пустая физиология. И именно это сделало происходящее невыносимым, потому что я слишком отчётливо понимал разницу между телом и тем, что мне было нужно на самом деле. — Спой, — вырвалось у меня хрипло. — Спой свои грязные песни. Я был на грани того, чтобы остановиться. Просто прекратить. Стереть этот эпизод из её головы и уйти. Сделать вид, что этого не было. И именно тогда в пространство ворвался звук, которому здесь не было места. Детский плач. Он прорезал комнату, требовательный, такой, который невозможно игнорировать, потому что он цепляется за нервную систему напрямую, минуя разум. Я почувствовал, как под пальцами начало проступать тепло. Молоко пошло, как чистый телесный рефлекс. Тело выдало её быстрее, чем она успела осознать, что происходит. Предательство, встроенное в саму природу. Она вздрогнула. Её дыхание изменилось, в нём появилась тревога. Плач за стеной стал настойчивее, но я удержал её. В голове скапливалось давление. Густая, вязкая смесь утраты, злости и ощущения тотального предательства со стороны мира, который позволил ей уйти. Я чувствовал, как мысли начинают соскальзывать, контуры размывались. Оставалось только ощущение силы в руках и дикая ненависть от того, что в них было не то, что было моим по праву. Жалкий магл, который довёл меня до грязи в вонючей ванной, с лицом и голосом предательницы, что заставила меня пойти через это унижение и боль. В этот миг возникла ясная, холодная мысль. Необходимо просто стереть источник этого несоответствия, этой измены. Я начал душить её, убирая руки с её мокрой груди и шум в ушах усилился. Мир словно сузился до тесного коридора ощущений и чувства завершённости. Я остановился в моменте, когда она уже больше не двигалась, не пыталась вырваться и на несколько секунд всё исчезло. Ни плача, ни дыхания, ни пространства. Только пустота, в которой не было ничего. Когда звуки начали возвращаться, они звучали приглушённо, словно через воду. Мир снова собирался, но уже без участия моего желания. И всё же в этот момент я чувствовал только усталость и странную уверенность в том, что мир снова доказал свою непригодность для меня. Я отпустил её и она упала вперёд на пол, как предмет, у которого закончилась функция. Я сделал шаг назад, упираясь в стену, и несколько секунд просто дышал, чувствуя, как возвращается вес тела, холод плитки у спины и липкость ладоней. Плач за стеной не прекращался. Я посмотрел на неё. Она валялась на полу, бледная, уже не женщина из ночного переулка, не голос у микрофона, не мать, которой нужно покормить сына. Не София. Это зрелище не вызвало во мне ничего. Вместо этого, меня вновь охватила та самая пустота, из-за которой я вообще стоял в этой дыре. Я медленно выпрямился, оглядел ванную, затем вышел в тесную комнату, отмечая взглядом каждую мелочь, которая могла стать уликой.

***

Я вышел из комнаты в подъезд, не закрывая за собой дверь, и спустился по лестнице вниз, ступая мягко, без спешки, прислушиваясь к дому. Доски не скрипнули. Соседи не вышли. Никаких чужих шагов, никаких голосов. Только плач младенца, ровный и настойчивый, как метроном, который отсчитывает секунды после ошибки. На выходе из дома, я остановился на долю мгновения и проверил пространство вокруг себя. Затем толкнул входную дверь и вышел наружу. На улице стояла августовская тьма. Фонари давали грязноватый свет, который размазывал контуры. Пусто. Ни прохожих, ни машин, ни собак. Хорошо. Чем меньше свидетелей, тем меньше вариантов, в которых приходится думать о людях, как о проблемах. Я завернул в первый переулок и посмотрел на руки. На пальцах осталась липкость. Я провёл большим пальцем по подушечке указательного и поднёс руку к лицу. Запах чужого тела, влажности, дешёвого мыла ударил сразу. Я нахмурился, чувствуя, как внутри поднимается не страх и не отвращение, а злость. На себя. На то, что я допустил этот эпизод. На то, что вообще понадобилась эта дешевая подмена голоса. Софи здесь не было. И никакое тело, никакое убийство не могли заменить это знание. Нужно заканчивать с маком. Принимать нужно точно не раньше полуночи. Только чтобы суметь уснуть. Чтобы тьма была тьмой, а не театром, где мне подсовывают её голос. На люди больше нельзя выходить нетрезвым. Это понесло ошибку за ошибкой, и сегодняшняя была не просто ошибкой, она была почти магловской, за которую платят не проклятиями, а полицейскими вопросами и газетными заголовками. Я обернулся к дому. Трёхэтажный, мокрый, старый, с занавесками в окнах и чужими жизнями за тонкими стенами. Где-то там кричал ребёнок, и это было уже не моим делом. Я смотрел на фасад и всё ещё ждал, что внутри меня поднимется хоть что-то, кроме злости: дрожь, тяжесть, чувство удовлетворения. Но не ощутил ничего. Ничего. Словно ничего и не произошло. Словно я не убил молодую девушку собственными руками в грязном порыве. Словно это был эпизод, который не стоит даже записи в дневнике. Я опустил руки, сжал пальцы в кулак и пошёл дальше в тёмный переулок, не оглядываясь.