Глава XII «Старые знакомые и новые шутки» (Софи Сентвен)

Поезд до Лондона

Лето 1996 года

Я вошла в вагон и не стала лишний раз разглядывать людей, выбрала первое попавшееся купе и закрыла за собой дверь. Если здесь всё устроено по-магловски, значит, билет можно купить прямо в поезде, как я делала сотни раз в других местах и других жизнях. Я опустилась на сиденье, вытянула ноги и позволила усталости наконец-то придавить меня к мягкой обивке. Вот это день, Сентвен. За окном ночь уже легла на горы, и когда состав тронулся, в стекле поплыли чёрные силуэты елей. Я поймала себя на том, что всё равно перевожу взгляд на скалу у озера, где стоял замок. Величественный, тёмный, почти нереальный в блеске воды. Красивое место. Я машинально положила ладонь на живот, проверяя, всё ли на месте и устроилась удобнее, на секунду закрыв глаза. И тут же в темноте вспыхнула вырезка из газеты. Белое, гладкое, выскобленное до основы лицо; волос нет; черты будто стёрли, оставив только то, что нельзя убрать. Сколько ему на этой картинке? Семьдесят? Больше? Неужели он сделал это с собой сам? От этой мысли меня подташнивало. Утром он был самым красивым мужчиной, какого я знала. А вечером уже обратился в настоящее чудовище, от которого хочется промыть глаза. А ещё этот спокойный и высокомерный Дамблдор. Вёл себя так, будто знает меня. Будто он меня уже рассчитал. Зачем ему врать о беременности? Такой старый и такой лжец! Я открыла глаза и уставилась в темноту купе. Мерлин, куда я попала? И стоило ли оно того? Нет, Сентвен. Держи свои глупые мысли подальше. Гринготтс, деньги, США и точка! Даже газет здесь не бери. Не дури, идиотка. Узнаешь всё уже за океаном, когда придёшь в себя, когда разберёшься в себе, когда поймёшь, что готова. Но не раньше… Я посмотрела на платье, на ноги и туфли. Всё было в грязи после пробежки, после паучьей слизи и паутины. Нужно привести себя в порядок. Умыться тоже не помешает. Посчитать деньги. А потом можно и отдохнуть. Шотландия ведь должна быть далеко от Лондона… или здесь всё быстрее, потому что поезд магический? Я поднялась и стала приводить вещи в порядок, магией стряхивая то, что прилипло, и злясь на каждую порванную в лесу нитку. И тут совершенно некстати в голове всплыла кентаврская чушь: Когда вода рядом с домом заговорит голосом прошлого, выслушайте её. Вода умеет показывать то, после чего люди выбирают смерть. У дома Реддлов не было реки, зато она была у дома моих родителей. Я уставилась на складку ткани на собственном колене и почувствовала, как внутри поднимается неприятная липкая пустота. А если он говорил про Бостон? Про то, что я приду туда, где должна была быть в безопасности, и там же меня и добьют? Я нахмурилась и потянулась к туфлям, закончив с платьем. Чушь собачья. Я не верила ни в предсказания, ни в пророчества. Слишком много видела, чтобы отдавать свой разум звёздам и чужим пафосным фразам. Хотя… может, как раз сейчас было самое время начать верить? Я коротко хмыкнула. Нет. Если Реддл до сих пор не вытащил меня из замка, из леса, из этой дрянной железной коробки на колёсах, значит, он не знает, что я вернулась. Значит, возможность есть. Не самая приятная, но она есть. И думать о том, что мне плохо от того, что я могла натворить, и что я бросила его, я сейчас не собиралась. Не сегодня. Сегодня мне нужно умыть лицо и отдохнуть.

***

Меня резко тряхнуло, будто кто-то толкнул ладонью, и я открыла глаза в ту же секунду, когда в купе уже стоял серый утренний свет. Я пару раз моргнула, пытаясь понять, сколько времени. Чёрт. Я уснула на всю ночь. Слишком человеческая слабость для человека, который вчера бежал от змеи, Реддла, старика, и от собственной головы. Я потянулась и уставилась в окно. Мелькнула табличка: Девять и три четверти. За дверью купе уже гудел коридор. Я посмотрела в окно снова, задерживая взгляд на цифрах. В первый и последний раз я была здесь в 80-м, когда всё казалось абсурдом, который можно обернуть шуткой. Сейчас даже воспоминание об этом месте было несмешным. Я вышла в общий поток, позволив толпе вынести меня из вагона, и когда ступила на платформу, поняла, что так и не оплатила билет. Удивительно, как быстро человек цепляется за такие детали, когда пытается вернуть себе контроль. Если Дамблдор способен оплатить билет, значит, он способен и на большее. Значит, он может устроить мне охрану, повод и коридор, по которому меня поведут, чтобы я считала это своим выбором. Я пошла вперёд, не позволяя себе остановиться.

Косая аллея, Лондон

Лето 1996 года

Косая аллея встретила меня так, будто за эти шестнадцать лет ей тоже успели сломать пару рёбер и научили молчать. Она была той же, те же камни, те же витрины, те же вывески, но воздух здесь вибрировал иначе, чем в тех городах, где я успела прожечь себя дотла. Не Ленинград. Не Афины. Не София. Люди покупали, тащили коробки, совы хлопали крыльями над витринами, и вывески всё так же шевелились, словно живые. Но лица у людей будущего были другими. Дети шли ближе к родителям, почти прижимаясь, а родители шли быстрее. У лавки «Флориш и Блоттс» стояли стопки учебников, а на окнах висели плакаты с новыми изданиями, но возле книжного не было той радостной давки, которую я помнила по 52-му году. Сова пролетела низко, задевая мою макушку крылом, и я вздрогнула. Организм ещё жил в режиме «опасность», как будто паутина всё ещё цеплялась за подол, а не осталась в той яме. Я заметила газету Ежедневный пророк в чужих руках, проходящего рядом мага, и не стала рассматривать. Я уже наелась правды за вчерашний день, и, если бы существовал способ, я бы ещё неделю питалась только водой и молчанием. У Гринготтса было оживлённее, чем на остальной аллее. Несколько волшебников переговаривались, почти не глядя друг на друга, и я поймала обрывки их речи: опять на юге, в Хогвартсе будут меры, Министерство наконец признало… Эти слова не складывались в картину, но давали ощущение, что картина существует. Я никогда не умела смотреть на вещи, собирая их в единую форму. Этим всегда занимался Реддл. Я двигалась дальше и чувствовала, как аллея стала теснее, хотя камни не сдвинулись ни на дюйм. Просто люди в ней уменьшили себе пространство. Они держались края, стен, дверных проёмов. Липкая дисциплина толпы, которую я видела в ленинградской подземке, когда люди молчат, потому что любое слово может стать лишним. И вдруг поймала себя на мысли, что раньше всё было проще. Это раздражало. По к банку я заметила объявления на стендах возле лавок: рекомендации, меры безопасности. Картина существует, я просто её не вижу. Пока. Я остановилась у банка, подняла глаза на белый фасад Гринготтса. Он стоял, как и должен, и в этом было хоть что-то стабильное. Я выпрямила плечи, вдохнула, как перед холодной водой, и пошла к ступеням.

Гринготтс, Косая аллея, Лондон

Лето 1996 года

Я вошла внутрь и увидела, что гоблины работают вдоль дорожки, а охранники стоят у дверей, как столбы. Белый мрамор тянулся вверх, колонны уходили в высоту так, словно здание было построено для того, чтобы люди в нём помнили своё место. Я машинально опустила взгляд на ноги, проверяя ногти, подол платья, туфли, что могли выдать раньше, чем собственное лицо. Хорошо, что трансфигурация уже не была для меня такой большой бедой, после стольких лет выживания среди монстров и великих магов. Здравствуйте, моё имя София Сентвен, я бы хотела проверить… здравствуйте, меня зовут мисс Сентвен… здравствуйте… Слова крутились, но в них не было опоры. В них не было уверенности, которая появляется, когда у тебя в сумке лежит ключ, в кармане документы, а за спиной самый умный мужчина столетия. У меня не было ни одного, ни другого, ни третьего. С одной стороны, я могла попытаться выяснить, что и как с моим счётом. В конце концов, я когда-то была частью этого мира, у меня было имя, и у имени были родители. С другой стороны, насколько мне это удастся без паспорта? Ладно. Если не получится вытащить деньги, хотя бы напишу заявление, или что они там пишут, чтобы не стоять потом на улице и не думать, как быстро закончился чёртов мешочек от Дамблдора. Я подошла к стойке. За ней стоял гоблин в очках. Его пальцы лежали на столешнице, с когтями, которые напоминали аккуратные ножи. — Здравствуйте, — сказала я, почти пискнув. — Доброе утро, — проговорил он. — Меня зовут София… — начала я, и на секунду язык будто споткнулся о собственную фамилию. В голове вспыхнули Бостон, Ильверморни, мама, отец, медосмотры, вечные проверки, вечное ощущение, что ты недостаточно правильная. — София Сентвен. Я бы хотела проверить… свой банковский счёт. Гоблин смотрел на меня ещё секунду, не моргая. Потом проговорил так, будто повторял одно и то же десять тысяч раз за день: — Ваш ключ. Конечно. В моём времени ключ был где-то в сумке, которую я когда-то оставила у Блэка. Шестнадцать мерлиновых лет назад. Я не позволила себе ни вздохнуть, ни закатить глаза. — У меня его нет, — сказала я наконец уже ровнее. — У меня… украли вещи. Мне нужно восстановить доступ. Или хотя бы получить информацию о состоянии счёта. Гоблин приподнял бровь едва заметно, и этого хватило, чтобы я поняла, что меня уже поставили в категорию проблем. — Документ, подтверждающий личность, и палочку, — произнёс он. Я вдохнула через нос. — У меня нет и документов, нет и палочки, — сказала я. — Мне нужен любой способ подтверждения личности, который принимает банк. Гоблин чуть наклонил голову и разглядывал меня. Его взгляд скользнул по моим рукам, по лицу, задержался на волосах. На долю секунды я почувствовала вспышку злости. Как быстро люди и существа начинают считать тебя вещью, когда у тебя нет документов. — Имена родителей, — сказал он наконец. — Дата рождения. Адрес, по которому был открыт счёт. Любая информация, известная только владельцу. Хорошо. Это было уже чем-то. Я ощутила, как напряжение в плечах чуть отпустило. — Анна и Джереми Сентвен, — проговорила я, удерживая голос ровным. — Дата рождения… 16 августа 54-го. Адрес… — я на секунду увидела перед глазами дом родителей, а точнее его крыльцо и незнакомку в дверях. — Счёт открывался… Я называла детали и каждый раз ощущала, будто я одновременно говорю правду и произношу чужую биографию. Слишком много времени прошло. Слишком многое было между той Софией и этой. Но гоблин слушал так, будто между «тогда» и «сейчас» нет разницы. Он записывал, не меняясь в морде. — Ожидайте, — сказал он. И спустился со стойки, ушёл куда-то позади себя, исчезнув между проходами, куда обычные клиенты не заходят. Я осталась стоять у стойки, и тишина банка вдруг стала слишком отчётливой. А что если я сейчас сама себя закопаю? Вот просто возьму и подниму голову, которую не нужно поднимать. Не в этом году. Не в этом городе. Не с этой фамилией. Может, надо было сначала купить газету, найти глазами фамилии, даты, понять, насколько далеко тянутся щупальца Реддла, если они вообще тянутся? Я обернулась на охранников, на гоблинов. Мда уж, София. Вот тебе и план. Ты вообще перестала думать головой из-за того, что внутри всё болит и дрожит, как у наркоманки перед дозой, только вместо дозы у тебя теперь воспоминания и страх. Я непроизвольно сжала пальцы в кулаки. Если что, можно устроить хаос. Бросить огонь, поджечь их бумажки, дать толпе закричать, рвануть к дверям, пока они будут спасать свои проклятые реестры. Я даже успела представить, как это могло бы выглядеть, и тут же сама себя одёрнула. Здесь тебя разложат на кости быстрее, чем ты успеешь крикнуть Мерлинова борода. — Мисс Сентвен, ваш банковский сейф пуст, — сказал гоблин, уже стоя у стойки, и я резко обернулась, дёрнувшись. — Пуст? — вырвалось у меня слишком быстро. Неужели родители вообще ничего не положили? Ни крохи, ни на чёрный день, ни на тот случай, что их дочь исчезла и, возможно, попала в беду, а деньги могли бы стать хотя бы одной ниткой назад? Мне стало обидно. — Да. В последний раз операции по работе со счётом производились в июне 1980 года, — проговорил гоблин и посмотрел на меня так, словно отмерял расстояние до моей следующей ошибки. Июнь 80-го. Гадство. Значит, я сама всё и вытащила, когда бежала к загадочному Блэку и его богатой жизни. Сама отрезала себе путь назад, ещё до того, как поняла, что за дверью магии нет никаких добрых взрослых, есть только хищники. И тут меня кольнуло. — А на имя София Сентфор? — спросила я и уже в момент, когда звук сорвался с губ, пожалела. Ты сейчас такое болото всколыхнёшь, дура. Ты сама себе роешь яму, и лопату держишь двумя руками. Гоблин моргнул. — Простите? — уточнил он. — На имя София Сентфор тоже должен быть записан сейф, — сказала я, заставляя голос звучать уверенно. Гоблин снова глянул в бумагу на стойке, будто проверяя, не выдумала ли я фамилию сейчас, на месте. А у меня в голове уже бежал другой, параллельный поток: последние деньги Лестрейнджа я вытащила в 52-м, когда легенда американской жены должна была закончиться в этой проклятой стране. Кажется, это был тот самый день, когда Реддл взбесился из-за моих джинс. Мерлин, если там хоть что-то осталось… хоть пару галеонов… — Вы назвали себя Софией Сентвен. А сейчас… — начал гоблин, поднимая взгляд. — А сейчас я Сентфор. Из-за брака, — произнесла я быстро, — я открыла второй сейф. И ведь я даже почти не соврала. Формально я могла держаться за эту формальность. — Имя супруга, дата заключения брака и адрес, по которому был открыт счёт. Любая информация, известная только владельцу, — начал гоблин, и тон у него стал ещё суше. — Имя супруга и дата заключения брака, строго говоря, секретно, мистер… — я запнулась, потому что вдруг поняла, что даже не знаю, как обращаться к гоблину. — Сэр, — выдохнула я и продолжила быстрее. — Сейф был открыт в Лондоне. В этом банке. Я услышала собственную попытку выкрутиться и почти сама себе усмехнулась. Жалко. Тонко. Но жалко. — Этой информации недостаточно, — ответил гоблин. — Предоставьте ключ, палочку и удостоверение, чтобы проверить или посетить… — Понятно, ясно, — выпалила я, перебив его на полуслове, не желая слушать, как меня отчитывают, как будто я не взрослая женщина, а ребёнок, потерявший карманные деньги. Чёртова дыра. Значит, придётся выбираться иначе. Неделя на магловском судне? Какой сейчас курс? Может, хватит на приличный порт-ключ отсюда? Где, чёрт возьми, добывают порт-ключи? Я столько лет жила рядом с мужчиной, который делал вид, что просто «так устроен мир». Ты женщина, София, ты должна молчать, следовать, слушаться; я думаю, я решаю, я знаю. И вот тебе расплата, ты стоишь в чужом времени и даже не знаешь, как купить себе нормальный выход из города.

***

Выйдя на Косую аллею, я остановилась и оглянулась ещё раз. В глаза бросилась огромная, пёстрая голова рыжего парня в шляпе, такая яркая, что она будто не принадлежала этому месту. Он поднимал шляпу, и у него на макушке появлялся и исчезал кролик. Я моргнула, потому что на секунду не поверила. Почему я не увидела эту лавку раньше, если она была буквально по пути? Вот тебе и годы с Реддлом, привыкаешь смотреть только на угрозы и на выходы, и начинаешь пропускать смешное, яркое, живое, словно оно не имеет права существовать рядом. Я отошла в сторону от входа в банк, и в этот момент внутрь вошли двое с рыжими волосами. Я просто стояла и смотрела. Их простая цельность била по нервам сильнее, чем отсутствие плана. В чужих местах мы с Реддлом тоже были вместе. Почти всегда. Чуть дальше виднелась лавка Олливандера. Рядом лавка Розье, и туда мне точно нельзя было даже думать заглядывать. В той же стороне была чайная и паб. Я перевела взгляд к входу в Лютный переулок, просто отмечая, всё ли на месте, и замерла. Из Лютного вышли статная блондинка примерно моих лет в чёрном дорогом костюме и парень с белыми волосами лет шестнадцати-семнадцати. Ни суеты, ни оглядки, ни лишних движений. Ничего необычного, если бы не походка, одежда и этот оттенок волос, от которого память сама щёлкает, как замок. Малфои? Нет. Бред. На свете полно блондинов, и не все они родственники Абраксаса. Но память всё равно среагировала. Интересно, жив ли он? Я отвернулась, заставляя себя смотреть на лавку с огромной головой, на вывески, на людей, на что угодно, лишь бы не сверлить взглядом ту пару. Думай, София. Нужно думать. — Мисс Сентвен? — услышала я позади себя и вздрогнула, словно мне в шею ткнули палочкой. Я медленно обернулась, заранее готовая увидеть кого угодно: гоблина, аврора, случайного знакомого, собственное прошлое. Передо мной стоял старик лет шестидесяти, может, семидесяти. Седина у корней мешалась с остатками когда-то пшеничных волос. Он был чуть ниже меня ростом, в сером костюме, с выцветшими глазами. Я его не знала. Но он оживился в ту секунду, когда я обернулась. Он чуть отступил в сторону и начал разглядывать меня с ног до головы. — Мы можем пройти в мой кабинет для решения вашей проблемы, — заключил он, и взгляд у него скользнул к моей руке. Туда, где ещё совсем недавно было кольцо. Я машинально убрала руку за спину. Метку я спрятала ещё в купе, и кольцо тоже. Хорошо, что голова ещё работала. — А вы… кто, простите? — уточнила я, стараясь звучать ровно. Он моргнул и улыбнулся. — Эйвери. Лисандер Эйвери. У меня расширились глаза. Быть не может. Лисандер. В последний раз мы переписывались в 62-м, когда я сидела над счетами Реддла для выплат Пророку, чтобы опубликовать статьи о его европейских выступлениях. Тогда он был живой, наглый, аккуратный, а теперь передо мной стоял старик. Это не совпадало у меня в голове. Не складывалось. Не хотело становиться правдой. — Я не… — начала я, но он перерезал мою фразу. — Лучше в моём кабинете. Я стояла и моргала, пытаясь заставить реальность встать на место. Реддла я видела, да, видела, и знала, каким он стал. Но там была дистанция в виде бумаги. А здесь был живой человек, который ещё совсем недавно, рассказывал мне истории про школьные годы Тома в Софии, и вот он уже старый. И именно в этот момент рядом со мной поравнялись. Я быстро перевела взгляд и увидела того самого беловолосого парня и женщину в чёрном, которые поднимались к банку. Они остановились у дверей, и женщина пошла к нам. Чёрт, чёрт, чёрт. — Мистер Эйвери, — прозвучал голос женщины. Я перевела взгляд на Лисандера. Он мгновенно привёл лицо в порядок, будто надел маску привычной вежливости, и по-старчески улыбнулся. Меня передёрнуло от этого. — Миссис Малфой, — отозвался он. Конечно. Разумеется. В этой стране, если ты видишь блондина — это всегда Малфой. Я отвела взгляд в сторону. Кто она? Жена Люциуса? Или другого сына Абраксаса? Вряд ли. Если вспомнить, как тяжело им дался Люциус… Люци, который в последнем майском письме Абраксаса был несносным будущим школьником, который доводил отца, не мог сладить с метлой и считал себя взрослым. Я честно попыталась воспринимать происходящее как нормальность, но нормальность не воспринималась. — Драко, подожди меня, — сказала женщина, и я повернулась к ней. Она коротко скользнула по мне быстрым взглядом, и уже всё её внимание было на Эйвери. Это было странно успокаивающе, ведь если я никому не интересна, значит, пока есть шанс. Но эта же мысль была глупой, учитывая, что за мужчина стоял рядом со мной. — Вы могли бы нас принять? — спросила она у Эйвери. — Конечно, Нарцисса. Поднимайтесь в мой кабинет, — ответил он, и в этом ответе было столько старых связей, что мне захотелось развернуться и бежать не оглядываясь. Она снова бросила взгляд на меня, и развернулась к парню. Я посмотрела на него внимательнее. Бледный, худой, какой-то несчастный. В его чертах было что-то от Абраксаса: линия подбородка, цвет волос, посадка головы, но всё будто размылось. Будто статность Абраксаса, его вечная осанка и ощущение, что он только что сошёл с обложки журнала для ведьм, разбавились чем-то слабым, чем-то неотполированным. Этот мальчик кинул на меня взгляд так же быстро и вошёл вслед за женщиной в банк. Сын Бракса? Нет, скорее внук. Лисандер повернулся ко мне снова, и я вновь вспомнила, что нахожусь рядом с человеком, у которого на предплечье почти такая же метка, как и у меня. — Где ты живёшь? — спросил он резко и тихо, почти не двигая губами. — Том знает? — выпалила я. — Знает, что я здесь? Он хлопнул глазами, открыл рот, закрыл. На секунду он выглядел так, будто его ударили. — Я сейчас в таком же ужасе и шоке, поверь, — сказал он неожиданно быстро. — Но нужно поговорить. Где ты живёшь? — Нигде, — ответила я машинально. — Я только что вернулась. Насколько безопасно стоять здесь ещё одну минуту? Ведь он мог быть моей погибелью. Но по его лицу было видно главное — он не подготовлен. Не ждёт. Не держит заранее отточенную легенду. Это означало два варианта: либо он действительно ничего не знал, либо он знал так мало, что сейчас в панике. — В бывшей лавке Розье, — сказал он, словно проглотив что-то огромное. — Встретимся там через полчаса. — В бывшей лавке Розье?.. — голос сорвался. — Что с Северином? Где Эван? Он моргнул снова. — Они мертвы, Софи. И уже давно, — сказал он, как человек, который давно пережил эту боль и больше не видит смысла обходить её. Он взглянул на дверь банка. — Иди. Не гуляй по аллее. Быстрее. Он обошёл меня и пошёл ко входу в Гринготтс, словно его уже тянуло туда обязательством, должностью, чем-то, что не спрашивает желания. Я осталась на месте. Значит, новостей избежать не получится… Эван. Мой маленький Эван. Крохотный, наглый, злой, смешной, весь из колючек и яда. Мёртв. Ему сейчас могло быть… сколько? Тридцать? Чуть больше? Я прикрыла глаза и почувствовала, как внутри поднимается глухая пустота. Время здесь шло без меня, и оно не щадило никого. И ещё одно, Лисандер может прямо сейчас вызвать Реддла. Может прямо сейчас отправить вызов через метку. А в лавке Северина меня уже будут ждать. Или по пути. Или уже рядом. Я подняла взгляд на лавку с огромной рыжей головой и увидела, как оттуда высыпали дети. Мне нужно было место, где можно засесть у окна и следить за аллеей, не привлекая внимания. Или просто бежать отсюда к чёрту. Но куда? В какую сторону, если ты даже не знаешь, кто тебя уже ищет? Я начала тереть глаза, чтобы стереть этим жестом и старого Эйвери, и миссис Малфой, и слово «мертвы». Дверь банка открылась, и наружу вышла рыжая парочка. Тот самый парень лет семнадцати и девочка примерно его возраста. Они спорили на ходу, не замечая никого вокруг. — Перуанский порошок мгновенной тьмы? Рон, ты ведь не думаешь, что Фред отдаст тебе такую вещь просто так! — выпалила девчонка, проходя мимо меня. — Ну это ведь подарок для Гарри на день рождения, — отозвался рыжий. — Ты ведь добавишь мне на него, если Фред зажмотится? Голоса отдалялись, пока они шли к яркой лавке. Я стояла и смотрела им вслед. Блять, София. Твои идеи когда-нибудь точно тебя убьют. Я шагнула следом за рыжей парочкой, держа голову ровно и заставляя себя дышать спокойно. По дороге к лавке я увидела у стены плетёную корзинку с Пророком. Нужно узнать. Нельзя откладывать до дома. Раз уж решила прыгнуть в пропасть, проверь что на дне. Свежие выпуски лежали стопкой, и я машинально схватила верхний, ещё тёплый от печати, и уже хотела уйти, когда меня остановили. — Один кнат! — услышала я и повернулась. Мальчишка выскочил из дверей лавки так резко, будто стоял на старте, и сразу протянул ладонь. Я на секунду зависла, потом коротко кивнула. Хотя бы цена на бумажную истерику в этом мире оставалась стабильной. Я полезла в мешочек Дамблдора, нашла монету и положила её в протянутую ладонь. Он даже не поблагодарил, просто шмыгнул обратно внутрь, как хороший маленький торговец. Через мгновение я уже была в аду.

Лавка «Всевозможные волшебные вредилки», Косая аллея

Лето 1996 года

Это был пёстрый, яркий, высокий ад. Витрина сияла, всё внутри горело цветом, вывеска кричала о себе, где фамилия Уизли бросалась в глаза. Я попыталась вспомнить, где уже слышала это имя, и память ударила в лоб. Английский паб. Бар. Рыжий бармен, от которого у меня остался только привкус горячего шоколада и какая-то глупая улыбка. Предатель крови. Я нахмурилась, раздражённая тем, как быстро всплыла фраза Реддла, и как легко она встала на место. Интересно, что бы он сказал, увидев, как эта семейка процветает? А она и вправду процветала. Народу здесь было больше, чем на самой аллее. Люди толкались, смеялись, спорили. Хорошо. Правильное место. Не придут же меня убивать прямо посреди этого цирка? Лавка была устроена так, что у тебя не оставалось выбора, кроме как смотреть. Всё внутри двигалось, мигало, подпрыгивало и ухмылялось. Под потолком взрывались фейерверки, витрины ломились от коробок, на полках стояли товары, которые выглядели так, будто их придумали люди с фантазией и полным отсутствием инстинкта самосохранения. Я заметила столик у окна рядом с автоматом, в котором сидел маленький дракончик, размером с котёнка. От запаха жареных каштанов в этом автомате у меня заурчал живот. Сколько я не ела? Сутки? Я уселась у окна. Обзор был хороший, я видела вход в банк и кусок аллеи, где была лавка Розье. Бывшая лавка Розье. И ровно в тот момент, когда я навела фокус на стекло, меня ударило в глаза огромной жёлтой надписью на тёмно-фиолетовом фоне. Она была наклеена прямо на окне: Почему так всех волнует Тот-Кого-Нельзя-Называть? Лучше пусть народ волнует Тот-Кто-Умеет-В-Кишках-Застревать! Он хитёр, он шустёр! От него с давних пор У всей страны запор! Английский юмор в 96-м, видимо, лежал на самом дне и ещё копал вниз, если они вешают такие стишки на окно и называют это смехом. Я фыркнула, расправила Пророк на столе и начала читать. И тут же остановилась, уставившись на дату. 8 июля 1996 года. Я моргнула один раз, потом второй. Я ведь… я должна была прибыть в июне. 26-го июня. Я чувствовала эту дату кожей, а теперь бумага утверждала, что на дворе июль. Меня что, протащило вперёд, как мусор по течению? Ладно. Чёрт с этим. Я так и не научилась понимать магию времени и, кажется, не научусь никогда. Я заставила себя выдохнуть, сильнее прижала ладонью газету и продолжила. Первая полоса была живой, как всегда у Пророка. Колдография занимала половину листа. На ней был магловский район с разбитой витриной, чёрной гарью на кирпичах, людьми в форме полицейских, которые смотрели не туда, куда нужно, потому что маглы всегда смотрят не туда. Над картинкой стоял заголовок:

Министерство признаёт: Тот-Кого-Нельзя-Называть вернулся.

Тот, кого нельзя называть? Я подняла глаза на окно и там была та же фраза. Как это нельзя называть? Кого нельзя называть? Под заголовком шёл подзаголовок, но яснее от него не становилось. Чрезвычайные меры безопасности. Нападения участились. Нет смысла отрицать очевидное. Я наклонилась ближе к газете. Ниже, отдельной заметкой, как будто редакция решила добить читателя окончательно, шёл материал про министра. Некий Корнелиус Фадж покидает пост. На колдографии был мужчина с опущенными плечами, а рядом мелькало жёсткое, квадратное лицо, с выраженной уверенностью, которая обычно означает не силу, а готовность ломать. Некий Руфус Скримджер назначен министром магии. Подпись к фото шевелилась, как живой комментарий, и в ней было слишком много слов про решительность, порядок и сотрудничество с Хогвартсом. Ни одного знакомого имени. Отлично. Просто шикарно. Блять. Ещё ниже в глаза бросалась строка о том, что дементоры покинули Азкабан. Несколько сухих предложений про то, что охрана тюрьмы больше не гарантирована, Министерство ищет альтернативы, виновные будут найдены. Как будто можно заменить дементоров на что-то приличное, просто подписав приказ. Да уж. Ну и времена. В рамке, выделенной жирной обводкой, Пророк сообщал об усилении мер в Хогвартсе, о дополнительных патрулях, ограничениях на перемещения, проверках на станции и вокзале. И тут наконец всё сошлось с тем, что я уже почувствовала на собственной шкуре. Не зря я не могла трансгрессировать. Я сидела и читала, а шум лавки вокруг вдруг стал дальше, как будто кто-то убавил громкость мира. У меня были холодные пальцы, и ощущение, словно, я держу ледяную плиту, а не бумагу. Всё, что я упрямо пыталась отложить до океана, лежало передо мной уже сейчас. Мир становится таким, каким его любит Том. Чётким. Жестоким. Управляемым через контроль. Я медленно подняла взгляд обратно на заголовок и почувствовала, как внутри у меня затягивается узел. Неужели тот-кого-нельзя-называть… это мой Том Реддл? Почему его нельзя называть? Он ведь всегда был… тщеславным до смешного в этом вопросе. До животной гордости. Имя для него было не звуком, не подписью в документах. Он строил вокруг него миф, развешивал его над головами людей, как знамя, и терпеть не мог, когда кто-то пытался уменьшить его. На выступлениях он называл себя так, как называл бы столицу. И сами выступления… да, это отдельная история. Я могла бы написать про них книгу, если бы у меня было время. Западный Берлин. Толпа, которая слушает, раскрыв рот, потому что он говорил то, что им нужно было услышать. После войны люди не хотят философии. Они хотят чёткой опоры, денег, работы, защиты, ясных правил. Он умел давать это так, что даже самые гордые чистокровные на секунду забывали про свою надменность и начинали думать о будущем. Он стоял перед ними, ровный, собранный, красивый, и говорил о том, что маги встанут с колен, что они больше не будут просить разрешения у магловского мира на существование, что они смогут заново построить экономику, связи, рынки, безопасность. Он продавал смысл жить дальше. Он продавал структуру. Но не страх. И как можно было начать с залов, где ему аплодировали так, будто аплодируют собственной надежде, и прийти к жёлтым надписям на окне идиотской лавки каких-то клоунов? К стишкам про запоры и кишки, как будто речь не о человеке, который умеет заставить слушаться любого, а о грязном анекдоте из паба. Меня перекосило, и я резко посмотрела на лавку, словно эти стены были виноваты во всём. А потом… потом я поймала себя на второй мысли. Юмор спасает, когда всё действительно плохо. Я это знаю. Прекрасно знаю. Люди не шутят, когда им спокойно. Люди шутят, когда у них заканчиваются слова для страха. Внезапно ко мне подошёл высокий рыжий парень. На нём был жилет, цветастые штаны, и он выглядел так, будто его наряд специально создан, чтобы выбивать из человека остатки серьёзности. Он наклонился чуть ближе. — Доброе утро, мисс, — сказал он с улыбкой. — Прекрасное время для утренних новостей, но оно могло бы быть ещё прекраснее, если бы вы жевали что-то! Например… каштаны? И он кивнул на автомат с маленьким драконом, который как раз выпустил короткий огонёк и поджарил очередную порцию кругляшек. Я посмотрела на рыжего и у меня внутри щёлкнуло. Опасность бывает не только в мантиях и с палочками. Иногда она в людях, которые слишком легко подходят к тебе, когда все вокруг ходят, прижимаясь к стенам. Я медленно сложила газету, не сводя с него глаз. — Каштаны? — переспросила я, растягивая слово, как будто пробовала на вкус. — Это у вас такой способ лечения от новостей? Он улыбнулся шире, как будто я сказала именно то, что нужно. Я не улыбнулась в ответ, пока он уже работал так быстро, что я даже не успела решить, хочу ли я эти каштаны. Он протянул мне кулёк, и я машинально потянулась к мешочку в кармане. — Нет, не нужно! — резко сказал он, и я остановила руку на полпути. Я перевела на него взгляд, не моргая. — Я… у меня нет привычки… — начала я, но он перебил, будто мы давно знакомы и у него есть право обрывать меня на полуслове. — Лучше дайте свой адрес, куда бы я смог отправить цветы. Я подняла брови. Ты сейчас что, изображаешь ухаживания? Здесь? Сейчас? Он улыбался так, как улыбаются люди, у которых нет в голове внутреннего коменданта. И это было опасно. Опаснее, чем чёрная метка, опаснее, чем тишина. Я скользнула взглядом ниже, к его предплечью, в поиске метки. Но там не было ничего. Обычная кожа. Обычная рука. И от этого легче не стало. Обычные руки тоже умеют убивать. Обычные руки чаще всего и убивают. В голове вновь мелькнуло: а если это и вправду ловушка? Если Дамблдор не просто дал мне деньги? Если он уже сказал кому надо, что я здесь, и теперь мне вежливо подают каштаны, чтобы я сама шагнула туда, куда меня направят? Надпись на окне высмеивает того, кого нельзя называть, значит лавка против него. Значит, если кто-то здесь смеётся, он в одной лодке с теми, кто сопротивляется. Я заставила себя не дёрнуться. — Адрес, — повторила я медленно. — А если у меня нет адреса? Он не смутился ни на долю секунды. Даже плечом не повёл. — Тогда вы либо очень загадочная, либо очень осторожная, — сказал он. — И то, и другое мне нравится. — Моя фамилия — загадка. — Выпалила я и специально выдержала паузу, наблюдая за его лицом, за мельчайшими реакциями. За тем, не дрогнет ли воздух в собственном горле, если бы обет счёл их опасными. Ничего не произошло. Ни боли, ни удушья, ни того холодного щелчка внутри, который я уже научилась узнавать как предупреждение. Значит, так можно. Значит, я могу играть словами, не касаясь сути. Это было полезнее каштанов. Рыжий улыбнулся шире, словно я его не оттолкнула, а подала мяч. — Видите? — сказал он почти довольным голосом. — Уже звучит как начало хорошей истории. — Хорошие истории, — произнесла я тихо, — обычно плохо заканчиваются. И всё-таки взяла кулёк. Живот был пуст, нужно было съесть хоть немного сладкого для чёртового мозга, который работал на последних силах. Он что-то собирался ответить, я увидела это по тому, как у него уже поднялся уголок рта и как язык прошёлся по нему. Но я уже отвела взгляд к окну, и резко подорвалась, когда увидела, как из банка вышел Эйвери. Каштаны дёрнулись в моей руке, бумажный кулёк смялся, и я почти физически почувствовала, как воздух в лавке стал теснее. Я обернулась к выходу. Пёстрый ад вокруг продолжал смеяться, звенеть, хлопать, продавать игрушечные ужасы детям, а у меня в груди уже билось старое и знакомое: беги. Рыжий всё ещё стоял рядом и смотрел на меня со своей лёгкой улыбкой. Я выпрямилась. Если я сейчас дам себе сорваться, он заметит. Заметит, и начнёт задавать вопросы. — Если хотите взрыва продаж, — сказала я, проходя мимо него к выходу, — начните продавать горячий шоколад. Помогает справиться даже со сложными задачами. — У нас такой уже в продаже, — ответил он мгновенно. — Называется: Софи-Соф. Я резко остановилась и медленно повернула голову. Софи-Соф. Так меня называли дома в семидесятых. Не родители, не эти холодные люди с вечными проверками и диагнозами. Друзья, или те, кого я тогда принимала за друзей. Люди, которые курили со мной на крыше, дрались, пели. Софи-Соф звучало как прозвище, которое лепят к тебе навсегда, если ты хоть раз дала людям увидеть себя смешной. Какого дьявола? Рыжий, кажется, принял мою остановку за интерес, и продолжил с той же лёгкостью: — Это в честь нашего дяди Питера Уизли. Он долгое время жил в Египте, у него было много историй. Одна из них была про ведьму, которая каждое утро пила горячий шоколад… и в один день исчезла. Кажется, он так кошку потом назвал, — добавил он и усмехнулся, будто вспоминая что-то очень личное и смешное. Питер. Вот как его звали. Значит, я не просто исчезла. Я стала историей. Пусть и в семейном анекдоте у предателей крови. Но времени на ностальгию не было. Эйвери уже прошёл мимо лавки. Он шёл в сторону аллеи. Мне нужно было выйти. Сейчас же. Перед тем, как пройти мимо рыжего, я кинула на него последний взгляд. — Передайте своему дяде, — произнесла я ровно, — что ведьмы, которые исчезают, обычно не любят, когда их превращают в байки. И не дожидаясь ответа, я двинулась к выходу, проталкиваясь сквозь шум и свет, обратно на Косую аллею.