Глава XIII «Уроборос» (Нагайна)

Дом Реддлов, Литтл-Хэнглтон, Северная Англия

16 августа 1965 года

Дом хозяина было лучшим местом для работы. Здесь мы почти вернулись к режиму, который держали в Париже: с утра до обеда. Только я и он. В Париже он ставил мне задачу и доводил меня до результата. Он давал зелья собственного приготовления, чтобы переживать всплески эмоций, и подбирал заклинания, которые удерживали концентрацию в теле. Когда режим стал стабильным, проклятие перестало давить постоянно. В его присутствии мне было проще оставаться в человеческом состоянии, потому что он держал рамку и не позволял мне расползаться. До встречи с ним проклятие не оставляло мне шанса на нормальную жизнь. Я не держала рядом людей надолго. Я теряла вещи, потому что превращение могло настигнуть в любой момент и оставляло всё на месте, которое я потом не могла восстановить в памяти. У меня даже не было постоянной палочки. Она исчезала вместе со всем остальным, а после возвращения оставалась где-то в чужом месте мира, который меня не ждал. Я никогда не забуду день, когда у меня появилась собственная палочка. Он дал её и добился, чтобы я не потеряла её через две недели. Но он не ограничился этим. Он заполнил пробелы в моих знаниях так, что я перестала быть беспомощной в быту и в защите. Я уверенно накладывала простые бытовые заклинания, держала щиты и могла атаковать, когда требовалось. Формального образования у меня не было, но он выстроил его вместо школы, с проверками, с повторением, с наказанием за небрежность. Он продолжал делать это, пока мои ошибки не исчезли. Однако над концентрацией мы работали не только зельями и заклинаниями. Он нашёл особый подход, и весной мы попробовали новую форму воздействия на змею. Это изменило всё. Его легилименция была точной и быстрой, он входил в разум без боли и без долгих подготовок, и удерживал контакт так, что мысль не распадалась. Для меня это стало лучшим методом из всего, что я пробовала за свою долгую жизнь. Он говорил со мной, когда я была человеком и говорил со мной, когда приступ всё же случался. Он не отступал и не делал вид, что это грязно или опасно. Он входил глубже, чтобы вытащить из меня речь даже тогда, когда тело уже уходило в другое состояние. Потому что рядом с ним я оставалась в собственном разуме даже в теле змеи. До него я не помнила, что происходило после превращения. С ним память удерживалась. Наши занятия усложнились и стали разнообразнее, мы начали выходить во двор его Парижского дома, где он управлял мной так, что я выполняла задания не из голода и не из инстинкта, а из приказа его голоса. Именно тогда я признала, что он мой хозяин. Всё было идеально, пока не вмешалась Софи. Сначала ничего не менялось, наши занятия продолжались, режим держался. Потом её живот начал расти, и его состояние стало нестабильным. Я не знала всех деталей в тот момент, но я чувствовала, что он срывается к ней. Это было заметно по тому, каким он возвращался: он злился, он молчал дольше обычного, он терял собранность на короткие минуты, которые никогда не позволял себе при мне. Потом он стал отменять занятия, приказывал мне не приходить и тренироваться самостоятельно. Самостоятельно я жила достаточно. Я знала, что мне нужен он, потому что только рядом с ним я держала контроль. Я говорила, что мне тяжело, что проклятие проявляется, но он требовал одного и того же: взрастить волю. Он повторял это и повторял. Меня это злило. Чем чаще он исчезал из режима, тем сильнее я фиксировалась на том, что он принадлежит мне не меньше, чем ей. Поэтому, когда появилась возможность, я устроила так, чтобы она увидела близость между мной и хозяином. Домовик оказался удобным инструментом, он сделал ровно то, что ему сказали, и не задавал вопросов. А после этого произошёл выкидыш. Я думала, что на этом всё закончится, я была уверена. Но я ошиблась. Уже после апреля я поняла, что слова о воле произносит человек, который сам зависит от слабой девчонки. Смерть плода ничего не отрезала. Встречи почти прекратились. В один из майских дней, когда я собралась и пришла в его дом в Литтл-Хэнглтоне, мы впервые поссорились по-настоящему. Я заявила, что не могу вырабатывать яд без длительных превращений, а превращаться я боюсь, потому что не удерживаю контроль полностью. Тогда он сказал то, что держал внутри давно. Ему был нужен яд, чтобы сконцентрировать магическую силу на контроле моего тела. Если я не контролирую змею, значит, я не способна ни на что, и от меня нет пользы. Он говорил о исследованиях носителей и дал понять, что не рассматривает меня как цель, но использует тренировки так, чтобы они работали и на меня, и на него. Тогда я и услышала главное: я не останусь одна, если стану нужной. Я услышала и второе: он строит бессмертие. После этого я окончательно приняла решение не выпадать из его системы и не оказаться на обочине. Софи, к тому времени, стала для меня ещё большей помехой. Я считала её слабой, потому что она не удержала ребёнка. Я знала, что в его будущем она может исчезнуть, как и все слабые женщины рядом с сильными мужчинами, и это делало её временной. Но затем он сообщил, что ему нужно ехать в Америку, и в ту же встречу дал мне тёмную метку, предназначенную для вызова к нему. Он уехал туда вместе с ней, решать её проблему. Она снова заняла его внимание, как будто ей было мало моего хозяина даже после её выкидыша. Когда я добралась до Америки, меня настигло проклятие. Пол месяца превращения я пережила без контроля и без опоры. Это была чужая страна и чужие правила, и я вернулась в человеческое состояние с одним желанием, чтобы она осталась там и больше не вернулась к нему. Я нашла её у магловского отеля, потому что они остановились там по её требованию. Он жил в магловской дыре. Из-за неё. Когда она подошла, я сразу почувствовала запах его кожи на ней и поняла, что они спали. А если это повторяется, значит, будет новый плод. Я не собиралась это допускать. Я хотела, чтобы она испугалась, обиделась и ушла, как это уже работало раньше, в Париже. Я была готова стать тем, на кого он сможет опереться, если ему понадобится носитель, и я не хотела, чтобы эту роль заняла она. Она убежала в ужасе, и в тот же день я поняла, что сделала ошибку. Она не знала того, что я сказала. Она не понимала, зачем ему дети и зачем ему носители. Я выдала лишнее и это могло стоить мне места рядом с ним. Страх разогнал проклятие, оно стало проявляться от любого всплеска мысли. Я знала, что он способен уничтожить меня за угрозу его плану. И тогда же и поняла окончательно, что она дорога ему не только как объект контроля. Но вот она исчезла. Хозяин вернулся домой один. А я всё ещё жива. Я поняла, что они разошлись, как я и хотела, и теперь ему нужно было время восстановить человеческое тело после срыва. Я старалась быть рядом именно тогда, когда он нуждался. Я понимала свою задачу. Я была тишиной и пользой, потому что именно так он поступал со мной в моменты моей слабости, и потому что другого способа остаться рядом у меня не было.

***

Несколько дней назад он сам призвал меня через метку. Спросил, как я держусь, как ведёт себя проклятие, сколько раз я теряла память за последние недели, насколько быстро возвращается человеческая речь после приступов. Он задавал вопрос за вопросом, и почти никогда не отвечал сам, будто мои вопросы ему были не нужны. А потом отпустил домой, коротко приказав вернуться на следующий день, чтобы возобновить занятия, учитывая, сколько мы были порознь. Меня подкупило, что он не потребовал яда. Ни намёка, ни взгляда. На следующей встрече мы перешли от разговоров к действию. Сначала были заклинания, чтобы загнать внимание в тело и удерживать его там, где оно поддаётся контролю. Потом он дал зелье, не слишком сильное, но такое, что затупляет острые края и заставляет дыхание идти в ровном ритме. А ещё через день он попытался войти в мой разум. И в тот миг я почувствовала, что что-то абсолютно не так. Он почти не приказывал. Не держал меня голосом. Не выстраивал рамку, которая раньше делала чудо возможным. Он словно стоял рядом и ждал, что я сама сделаю то, что всегда получалось только рядом с ним. Я заметила и то, что в тот день он был бледнее обычного, как у человека, который перестал есть, перестал спать и слишком долго держит себя. В конце встречи он сказал, что я слаба, раз мне всё ещё нужен постоянный голос в голове. Вчера я решила зайти иначе. Обида после его срыва всё ещё сидела во мне, как змея, которую не выгонишь ни приказом, ни холодом. Я принесла ему яд, чтобы помочь его телу, которое не выдерживает. Он был предельно трезвым, и его ломало. За все три дня не было ни одной лишней улыбки, ни одной расслабленной паузы, ни тёплой тени в голосе. Я понимала, что его человеческий организм не вечен, даже если разум уверен в обратном. Он выкинул мой яд в окно и сорвался. Обвинил меня в лени и в попытке решить проблему подкупом, как будто я принесла ему сладость, а не то, что он сам когда-то заставил меня добывать ценой превращений. — Ты не учишься, — произнёс он. — Ты пытаешься обмануть обстоятельства, а не решить проблему. Я почти со слезами проглотила эти слова. Я делала это не из-за лени. Я хотела помочь ему. Хотела удержать его в человеческом теле, в рабочем состоянии, в том облике, в котором он вообще способен держать меня. Но я сдержалась. Мы вернулись к легилименции, и на этот раз, когда в моей голове стояла его тишина, я поняла, что он не столько требует от меня воли, сколько сам отказывается говорить. Как будто голос, который раньше был моей опорой, стал для него чем-то нежелательным, лишним, опасным. Занятие не дало результата. Змея шипела и говорила за меня, а он молчал и не пытался вытащить меня обратно. Я ушла из его дома раньше обычного, а он даже не посмотрел на меня. Не остановил. Не приказал вернуться. Не сделал ничего, что означало бы, что я всё ещё в системе. Сегодня прошло уже больше двух часов с того времени, когда мы обычно начинали, а метка всё ещё молчала. Словно он списал меня. Словно решил, что я бесполезна. Я собрала оставшиеся деньги, что ещё держались у меня с Парижа, спустилась из комнаты над пабом, где жила после переезда из Франции, и вышла на Косую аллею купить продуктов. Если он так помешан на этой человеческой девчонке, я могу попытаться повторить её глупости. Судя по тому, что в его особняке не было домовиков, а он худел буквально на глазах, значит, ему нужна эта человеческая слабость, эта бытовая грязь, эта иллюзия нормальности, которую она приносила с собой и, которая почему-то оказалась для него важнее порядка.

***

И вот я стояла у порога его дома с сумкой продуктов и постучала три раза. Дверь открылась не сразу, и на пороге стоял он — в слишком свободной в плечах рубашке, с лицом, на котором бледность уже перешла в зелёный. Его взгляд скользнул по сумке, задержался на моих руках, и только потом поднялся к моему лицу. Я не опустила глаза. Я просто сделала вдох и произнесла ровно: — Я принесла вам еды. Он не ответил сразу. Стоял в проёме, как будто дверь держала его лучше, чем ноги, и смотрел на сумку так, словно я принесла не еду, а доказательство собственной слабости, которую он терпеть не мог. Потом медленно отступил, освобождая проход. Я шагнула внутрь и он закрыл за мной дверь. — Зачем, — произнёс он наконец, и в этом ровном голосе слышалось, что любая причина будет неправильной. — Потому что вы перестали меня держать, — произнесла я. — А я всё ещё не умею держать себя так, как вы требуете. Его взгляд стал жёстче. — Удобно, — сказал он тихо. — Когда ответственность можно переложить на чужой голос. Я не отвела глаза. Я знала это обвинение. Он произносил его каждый раз, когда хотел, чтобы я почувствовала стыд за то, что нуждаюсь в нём. Он смотрел на меня несколько долгих секунд. И эти секунды были хуже крика, потому что в них он решал, нужна я ему или нет. — Ты хочешь, чтобы я снова вошёл в твою голову, — сказал он наконец. Я почувствовала, как у меня внутри поднялась смесь облегчения и злости. — Я хочу, чтобы Вы снова держали меня, — ответила я. — Потому что без этого я теряю память. А без памяти я превращаюсь в животное. И тогда Вам не нужен будет ни мой яд, ни я сама. Я сказала это специально. Я бросила ему его же логику. Он чуть наклонил голову. — Ты слишком быстро научилась говорить так, как мне удобно, — произнёс он. — Вы сами меня этому учили, — сказала я. Он молчал. Потом вдруг развернулся и пошёл дальше по коридору, не оглядываясь. — Я принесла еду, потому что вы перестали есть, — выкрикнула я. — А когда волшебник перестаёт есть, он начинает делать ошибки и злиться на всех вокруг. На меня в том числе. Он остановился и медленно обернулся. — Ты слишком смело говоришь, — произнёс он. — Вы давно не наказывали меня за смелость, — ответила я. Он задержал на мне взгляд так, будто проверял не дрогну ли я, не отступлю ли сама, не сорвусь ли в привычное шипение вместо речи. Затем медленно вернулся, остановился на расстоянии одного шага и посмотрел на шею и ключицы. — Смелость, — произнёс он почти без интонации, тише, чем раньше, — это не привилегия. Это инструмент. Ты пользуешься им грубо. — Тогда научите, — сказала я. — Или скажите прямо, что я больше не нужна. — Ты пришла с едой, — сказал он, возвращая разговор в холодную, удобную плоскость, не отвечая на мой вопрос. — Ты пришла с просьбой. Ты пришла с обвинением. Три лишних движения за одну минуту. Я не отступила, только глубже вдохнула, чтобы не выдать дрожь в горле. — Я пришла не с просьбой, — сказала я. — Я пришла потому, что вы рушите собственный режим. А я часть вашего режима. Его взгляд снова скользнул по моей шее. — Ты решила стать полезной, — произнёс он. — Поздно. Полезность не приносят в сумке. Поздно. Во мне поднялась злость от его слов, но я поймала её раньше, чем она успела расползтись, и задавила внутри. — Вы сами сделали так, что я завишу от вас, — сказала я ровно. — И теперь делаете вид, будто это мой дефект. Он не моргнул, но уголок губ едва дрогнул. — Я сделал так, что ты выжила, — поправил он. — А зависимость — это твоя форма лени. Тебе нравится, когда тебя ведут. Я резко сглотнула. Всё внутри требовало упрощения. Всё требовало превратить мысль в инстинкт, слово в шипение, страх в движение. Но он стоял слишком близко, и я знала цену одной ошибки. — Вы ведёте всех, — сказала я. — Без вас мы ещё не умеем стоять. Он отвернулся. — Ты не умеешь, — сказал он, не повышая голоса. — Не говори за остальных. Я не стала спорить. Я знала, что у него есть круг, и я знала, как устроена его власть, что у каждого своя причина держаться ближе к нему. Он уже шагнул дальше по коридору, и только на ходу, не оглядываясь, бросил: — Кухня слева. Там всё магловское. Если справишься и не подожжёшь дом — позови. Я стояла ещё секунду, прислушиваясь к собственному дыханию, и только потом подняла сумку. Кухня оказалась строгой и чужой, как всё человеческое здесь. Я поставила продукты на стол и задержала ладонь на поверхности, заставляя себя не торопиться, не делать резких движений, не давать злости ни одного шанса. Я открыла шкаф, нашла нож, и впервые за долгое время начала готовить, удерживая язык, память и тело в одном месте.

***

Мы сидели за столом в гостиной ближе к закату и уже расправились с пирогом. Он занял место во главе, неторопливо промокнул губы салфеткой и положил её на стол. Я сидела слева от него и ещё доедала свой кусок, оттягивая конец этого ужина, потому что в эти минуты дом казался почти обычным, а я почти человеком. — Завтра приходи без этой дряни, — сказал он ровно, и я усмехнулась, не поднимая головы. — Разумеется, но… — начала я, и в тот же миг в окно влетела серая сова. Она прошла по воздуху, как если бы знала этот дом лучше меня, и села на спинку стула напротив, через стол. На лапках была завязана маленькая бархатная коробочка, будто слишком нарядная для такой серой птицы. Я перевела взгляд на него и увидела, что он смотрит на эту коробочку, не двигаясь. Сова терпеливо сидела, ожидая, когда её отпустят, и я решила проявить инициативу, чтобы не дать тишине разрастись. — Сядь, — сказал он громко. Я мгновенно села, и уже не знала, кому именно адресовалась эта команда: мне или зверю во мне. Он протянул руку и сорвал коробочку с лапки так резко, что сова рухнула на сиденье, явно не ожидая такого обращения. Её когти царапнули обивку, она дёрнулась, встрепенулась и, без звука, метнулась обратно в окно быстрее, чем залетала. Коробочка осталась у него в руках. Он перекатывал её между пальцами, как монету, и выдохнул. Потом поднялся, сделал шаг к камину и бросил коробочку в огонь. Пламя вспыхнуло, и через мгновение он разжёг его сильнее, коротким движением палочки. Я видела, как всё спокойствие, которое держалось в нём весь этот день, испарилось. Он опёрся рукой о камень камина и смотрел, как огонь пожирает внезапный зелёный бархат. — Если хочешь быть полезной сегодня, выпьешь зелье и будешь молчать, — сказал он тихо. Я вновь не поняла, кому он это говорит. Потом он повернулся ко мне, и я вспомнила утренний разговор. — Зелье, хозяин? — спросила я. Его взгляд стал резким. — Милорд. Называй меня милорд. Никакого хозяина. Не сегодня, — сказал он. Я поднялась, когда он вышел из гостиной, и на секунду мне показалось, что вместе с ним ушёл весь контроль над миром. Сердце забилось быстрее, чем нужно, и я поймала себя на том, что слушаю тишину, как слушаю перед приступом. Я подошла к камину и посмотрела в огонь. Бархат уже расплавился и превратился в чёрные точки, а среди углей лежала тонкая, почти невесомая вещь, упрямо не желающая исчезать. Брошь из белого золота в форме змеи, кусающей себя за хвост, с маленькими зелёными глазами-камнями, которые в жаре казались живыми. Я стояла, пока жара не стала щипать лицо, и не могла решить, что во мне сейчас сейчас было сильнее: злость или страх. Потом я достала палочку, осторожно вытащила брошь из углей чарами и положила на каминную полку, не касаясь руками. В коридоре скрипнула лестница, он пошёл наверх в свой кабинет. Я закрыла глаза на секунду, проглотила ком в горле и пошла к нему.

***

Когда я вошла в его кабинет, он стоял у шкафа и уже убирал внутрь какой-то флакончик. Движение было быстрым, как у человека, который не хочет, чтобы его видели за этим действием. Но запах в воздухе сказал всё сам. Мак. Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Он обернулся и посмотрел на меня, как будто это не он только что выбрал слабость, а я. — Зелье на столе. Но помни, Нагайна, ты сама вызвалась, — сказал он тихо. Я перевела взгляд на стол. На нём лежали его бумаги, аккуратные стопки, и рядом стоял флакон. Зелье внутри было болотного цвета и оно было густое, как стоячая вода. Я уже знала, что там. Он сам учил меня распознавать зелья по виду, по плотности, по тому, как они остаются на стенках, как оставляют след на горлышке. Я сглотнула и почувствовала, как горло стало сухим. Он отошёл от шкафа, задернул штору одним взмахом руки и сел за стол. Движение было ленивым, но я знала, что это не расслабленность. Это было то самое опасное состояние, когда он принял и стал тише, чем обычно. Я подошла к столу и взяла флакон, стараясь, чтобы рука не дрожала. Стараясь не смотреть на его пальцы, на ровную линию плеч, на лицо, которое сейчас казалось чуть менее собранным, и оттого ещё красивее. Я знала, кем стану через мгновение. Я знала, что это будет унижение. Я сделала два глотка. Сначала ничего не произошло, я почувствовала только вкус, как будто я проглотила мох и землю. А потом живот скрутило резко, так, что я согнулась почти пополам. Воздух застрял в груди. Дыхание сбилось, и я почувствовала, как тело начинает удлиняться, как кожа становится тесной, как кости принимают другую форму. Я попыталась удержать голос, удержать голову, удержать себя хотя бы на секунду, но волна уже шла. И превращение началось. — Закрой дверь, — приказал милорд.