Глава XIV «Дом» (Софи Сентвен)

Лавка «Зелья Розье», Косая аллея

8 июля 1996 года

Я пошла за Эйвери, и пока он шёл, я вспомнила его манеру держаться ещё с тех пор, когда видела его в последний раз. На повороте к лавке он вдруг обернулся, проверяя улицу, и увидел меня. Он кивнул, открыл дверь и исчез внутри, оставив мне секунду на выбор: бежать дальше или остановиться. Я остановилась. И заставила себя сделать то, что всегда делала рядом с Томом. Сначала медленно провела взглядом по аллее, по лицам, по плечам, по рукам, которые держат пакеты и палочки; выискивала тех, кто задерживает на мне взгляд слишком долго, кто идёт против потока, кто стоит без покупок и делает вид, что любуется вывеской. Ничего очевидного. Но это ещё ничего не значило. Я посмотрела на саму лавку, и меня ударило, будто в грудь кинули камень. Когда-то это место сияло. В 50-х здесь пахло травами и властью, полки ломились, банки мерцали, этикетки кричали, и казалось, что сама улица была беднее рядом с его дверью. Сейчас витрина выглядела усталой, потёртой, с царапинами и выцветшим золотом на буквах. Как люди в плохие времена. Розье мертвы. Эван мёртв. Я выдохнула, посмотрела на кулёк с каштанами, который ещё минуту назад казался аппетитным, и вдруг поняла, что не могу занести эту сладкую отраву в место, с которым меня многое связывало. Я выкинула кулёк у лестницы, уже на первой ступеньке, потом вытерла ладонь о подол, словно каштаны оставили на коже ненужный след, и толкнула дверь. Колокольчик звякнул так же, как раньше, и на секунду мне показалось, что всё вернулось. Но нет. Внутри было почти пусто. Даже свет здесь был другим, слишком тусклым. Один покупатель в каких-то лохмотьях копался у прилавка, продавец обслуживал его с лицом человека, который давно перестал спрашивать, как дела, потому что ответы всегда одинаковые. Я машинально нашла взглядом окно и два кресла рядом. Лисандер уже был там. Сидел в одном из кресел и прикуривал, прикрывая ладонью огонёк. Я неуверенно подошла и остановилась рядом, не садясь сразу. Он поднял на меня глаза, и в этих выцветших глазах были расчёт и тревога. Я знала этот взгляд. — Садись, — сказал он тихо. Я прищурилась, потому что мне внезапно захотелось укусить, как загнанной собаке. — Он в курсе? — спросила я вновь, и вопрос прозвучал наивно даже для меня. — Он знает, что я здесь? Лисандер отвёл взгляд, повернулся к окну и пробежался глазами по улице, словно мог увидеть сквозь стекло тень, которая уже идёт за мной. — Я не знаю, — ответил он так же тихо. Я села в соседнее кресло, и это «я не знаю» прозвучало честнее, чем любые обещания. Хоть что-то было правдивым. Хоть один человек не пытался меня успокоить или приручить словами. Он выдохнул и снова посмотрел на меня. — Я думал, ты мертва. Я хлопнула глазами. — Судя по новостям, лучше бы была. Он не улыбнулся. Даже не сделал вид, что понял шутку. Просто спросил: — Где ты была? — Вчера утром в шестьдесят пятом, — ответила я и почувствовала, как само это число режет язык. — В Бостоне. Лисандер поднял бровь и в нём на секунду мелькнул живой ум, который мгновенно складывает два и два. — Значит… путешествия? — произнёс он осторожно. — Во времени? — Что-то типа, — сказала я и осела глубже в кресле. Он задержал на мне взгляд, и чем дольше он смотрел, тем холоднее мне становилось. — Тогда всё намного хуже, — сказал он наконец. — Я не знаю, знает ли он о тебе. Но даже то, что я увидел тебя и до сих пор никому не сказал… уже проблема. Огромная. — Мне нужны деньги, — выпалила я слишком быстро, как будто деньги могли заменить мозги. — Мне нужно добраться до Америки. Я исчезну. Я никому ничего не скажу. Он моргнул, не реагируя на мой план. Затушил сигарету, не глядя. — Софи… кольцо у тебя? — спросил он почти шёпотом. У меня внутри словно что-то оборвалось и тут же натянулось снова, как струна. — Какое… — начала я, и голос предательски дрогнул. Он перебил меня тем же тоном, каким перебивал Том: — Ты понимаешь, что это за предмет? И вот тогда меня действительно окатило ледяным осознанием. Я слишком долго позволяла себе думать о кольце как о своей вещи, как о доказательстве, как о последнем куске нашей жизни, который я утащила с собой. Я носила его на руке, как упрямую метку, словно это было кольцо любви, а не… не то, чем оно было на самом деле. Мне стало тошно от собственной глупости. Я сглотнула, и следующий вопрос прорвался сам: — Тот, кого нельзя… — я осеклась, и слово не вышло. — Это он? Лисандер дёрнулся взглядом в сторону прилавка, проверяя, не вернулся ли продавец, что ушёл в подсобку сразу после моего прихода. Потом снова на меня. — Ты вообще хоть что-то знаешь о том, куда попала? — спросил он жёстче. Я подалась вперёд, уже готовая шипеть, ругаться, объяснять про вчера, про газеты, про то, что я очнулась не там, где должна была, но он поднял ладонь. — Чем меньше я знаю, тем больше проживу, — сказал он сухо. — Если тебе нужна информация, свяжись с Малфоем. Я пришёл не за этим. Он потянулся к внутреннему карману. Моё тело среагировало быстрее разума. Плечи напряглись, ладони стали влажными, я выпрямилась, готовая к чему угодно: к палочке, к метке, к тому, что он просто сейчас вызовет его и всё. Но вместо палочки он достал бумагу. Свиток, скрученный так аккуратно, будто его берегли годами. — Я оставлю это здесь, — сказал он и положил свиток на сиденье, как бомбу без фитиля, поднимаясь со своего места. — Прочитай после того, как я уйду. Я вскочила следом. — Лисандер, подожди! Он уже делал шаг к двери. — София, — сказал он, не оборачиваясь полностью, — я уже и так сделал достаточно. Прочитай, что в бумаге и думай сама. И он вышел, а я осталась одна с этим свитком и с собственной дрожью. Я быстро вернулась к креслу, наклонилась над свитком. Если это опять чёртова колдография с бледным лицом без носа, я устрою пожар прямо здесь. Если Эйвери действует так же, как этот сумасшедший старик… Я прошептала Ревелио. Затем второе заклинание, которому научил меня Том. Свиток начал мягко светиться, но не проклятием и не ловушкой, а чем-то почти… нейтральным. Магия в нём была, но она не кусалась. Я зажмурилась и всё равно протянула руку. Пальцы коснулись пергамента, и меня пробрало мурашками, как будто я коснулась прошлого. Я развернула свиток. И увидела знакомые строки. Женевский филиал Гринготтса. Наши подписи. Чёртова официальная бумага, которую я помнила слишком хорошо. Сердце ударило так сильно, что мне показалось, что лавка услышала. Но продавца всё ещё не было, он был в подсобке, оставив зал на честность мира. Мир, разумеется, честным не был. В памяти всплыл холод банка, металлический запах монет, чужие взгляды гоблинов, и идиотская магловская песня Moon River, которую я превратила в клятву. Тогда я связала себя с мужчиной, которого любила больше жизни, и сделала это публично, пусть даже под видом сделки. Сделка, конечно. Он всегда называл это сделкой. Руки начали трястись. Я уставилась на подписи: София Анна Сентфор и Том Марволо Реддл. Чернила светились так, будто документ подписали вчера, а не одиннадцать лет назад до того момента, как я оказалась на бостонском пороге своего дома, обманутая и раздавленная реальностью. А потом ещё тридцать один год, которые для меня пролетели одним касанием медальона, одной ошибкой. Меня затошнило. Слёзы защипали глаза и пошли сами собой. Я не моргала, но они всё равно падали на пергамент и не впитывались. Скатывались вниз, как по стеклу. Защита. Даже от этого. Я прочитала условия и почувствовала, как губы дрожат: конфиденциальность, разные фамилии, раздельные счета, всё те же «разумные» формулировки, которыми он прикрывал то, что по сути было связью. И дальше, я увидела строку, от которой у меня внутри всё оборвалось и одновременно сжалось. Возможность разорвать брак только при согласии обеих сторон… и банка. Я всхлипнула сильнее. Значит, он не разорвал? Значит, не стал, не захотел, не смог… Я перевела взгляд ниже и увидела то, что добило меня окончательно. … за исключением совместного недвижимого имущества: Реддл Хаус, деревня Литтл-Хэнглтон… Слёзы полились уже рекой. Я перечитала строчку ещё раз. Потом ещё. Будто от повторения она могла стать менее реальной. Дом. Его дом был общим. Я закрыла глаза и опустилась обратно в кресло. В голове мелькали оправдания, которые я столько лет строила вокруг него, вокруг нас, вокруг всего. Его контроль, его мания, его эксперименты, магия, ядро, «ты должна», «ты женщина», «это полезно», «так правильно». Я могла списать на это почти всё. Его жестокость на методы. Его страх на слабость, которую он не умел проживать иначе. Даже попытку ребёнка на продолжение его желания бессмертия, на новый носитель, на очередной план. Но дом? Дом — это крыша, которую дают тому, кто может остаться на улице. Это то, чего у меня не было с тех пор, как я сбежала из родительского дома и вычеркнула себя из их жизни. Будто он заранее знал, что однажды мне понадобится куда-то вернуться. Будто он рассчитывал не только мои истерики и магию, но и мою человеческую дырку внутри. Он дал мне дом и даже не сказал. Меня накрыло. Я начала реветь громче, пытаясь дышать, но дыхание распадалось. Горло сжималось. В груди было слишком тесно. Неужели он… боялся за меня? Думал? Заботился? Не в своей дьявольской форме, а в той, человеческой, которую он так тщательно прятал, будто стыдился её сильнее, чем убийств. Он дал тебе всё, что у него было. Не добро, ласку и любовь в твоём понимании, но всё, чем он умел любить. Секреты. Знания. Время. Даже свою чёртову душу, которая сидела в кольце. А ты сбежала. Сбежала после одной змеи, после одного страха, даже не дав себе возможности услышать, даже не дав ему возможности сказать. Меня затрясло, и тело, видимо, решило добить меня окончательно. Рвота резко подступила к горлу. Я согнулась вперёд и меня вывернуло желчью прямо на пол, в эту бедную лавку, в этот чужой девяносто шестой. Голова кружилась. Ладони стали холодными. Я подняла взгляд на свиток, который всё ещё лежал у меня на коленях, и вдруг я поняла, почему Эйвери принёс именно это. Не чтобы растрогать. Не чтобы спасти. А чтобы поставить меня перед фактом, что у меня есть адрес. У меня есть имущество. У меня есть дверь, которую я могу открыть без спроса у Министерства, без денег, без милости стариков. Я вытерла рот тыльной стороной ладони, сглотнула, пытаясь поймать воздух, и заставила себя подняться ровнее. Меня всё ещё трясло, но в этой дрожи начала появляться другая нота. Я снова посмотрела на строку про дом. Мерлин… Том. Я сложила свиток, спрятала его так, как прятала бы оружие, и уставилась в окно на аллею, где в любой момент мог появиться тот, кого нельзя называть. У меня было не так много ходов.

***

Когда я вышла из лавки, улица показалась слишком яркой, а воздух слишком лёгким, будто улица нарочно делала вид, что ничего не произошло. Я резко остановилась, почти посреди потока, и заставила себя не дёрнуться. А если это ловушка? Если Эйвери встретил меня неслучайно, а получил команду? Если Том уже знает и свиток всплыл именно сейчас, как наживка, рассчитанная на мою слабость? Дом. Совместная собственность. Крыша над головой. Это ведь идеально, чтобы дать мне почувствовать опору, и в тот момент, когда я поверю в возможность спрятаться, захлопнуть дверь снаружи. Я сглотнула и почувствовала, как желудок снова делает попытку вывернутся наизнанку. Литтл-Хэнглтон… мысль об этом месте была почти физической. Если пойти туда, значит, сунуться в пасть зверю. Том мог жить там. Том мог появляться там, когда захочет. Если он знает, что я вернулась, то дом не убежище. Дом — это капкан. Я заставила себя вдохнуть медленнее. Хорошо. Эйвери сказал про Малфоя. Но я даже не понимаю, какой Малфой сейчас существует в этой реальности? И идти в мэнор было бы самоубийством. Реддл бывал и там в своё время. Даже если он давно не приходит, любая попытка приблизиться — это риск поймать чужие глаза на пороге. А я и так уже засветилась на платформе, у Гринготтса, в лавке Розье, на самой аллее. И всё же… Эйвери говорил не так, как говорят, когда хотят заманить. На нём был обет, я знала это ещё с 54-го. Он умеет молчать, умеет не произносить лишнего даже тогда, когда хочет. Это не делает его честным, но делает его поступок значимым. Он всё равно посоветовал куда идти и дал мне понять, что я всё ещё связна браком. Он указал и на кольцо. Абраксас… Бракс. Я на секунду закрыла. Мы переписывались. Мы разговаривали. Он умел читать между строк, умел понимать намёки, умел делать вид, что не понимает, когда нужно. Если кто-то и мог дать мне картину того, что произошло, — это он. Он был ближе всего ко мне и к Реддлу. Я открыла глаза и посмотрела на совятню дальше по аллее. Но мне была нужна не только одна версия событий. Мне была нужна полная информация. Холодная, с датами и именами. Если я хочу жить, мне придётся догонять историю, которая прошла без меня. И ещё было нужно магловское место. Там, где меня сложно выдернуть тихо. Там, где даже охотнику придётся либо светиться, либо ждать. Я двинулась к совятне, не ускоряясь, но и не позволяя себе замедлиться. Не оглядываться. Не паниковать. Идти так, будто у меня обычный день и обычное письмо. У входа в совятню в нос ударил запах перьев, помёта и старого дерева, почти домашний, если забыть, что дом для меня теперь опасное слово. Я поднялась по ступенькам, и впервые за последние часы поймала себя на том, что у меня вновь есть план, а не истерика. План был тонкий и грязный, но он был.

Кафе на Риджент-стрит, Лондон, Англия

8 июля 1996 года

Я сидела в магловском кафе среди потока людей, сумок, машин, чужих разговоров, и уже второй час чесала лоб и затылок. Книга, которую я купила на последние деньги Дамблдора, ощущалась почти как слиток по цене и тем, что за неё пришлось заплатить словами. Мне пришлось уговаривать лавочника дольше, чем я уговаривала некоторых мужчин не считать себя хозяевами моей жизни. Я сказала всё, что только можно сказать, чтобы звучать безопасно, что я просто хочу информацию, что я не пришла убивать, что я не Пожирательница, что мне нужна история. Когда мне всё же удалось его уговорить, он сказал, что такие книги больше почти не продаются, и их берут не ради чтения, а ради того, чтобы знать, кого завтра будут хоронить. И именно этот разговор окончательно добил мою иллюзию. Пожиратели больше не были теми пятью славными парнями, которые умели сидеть в гостиной, курить и говорить о власти, пока я где-то рядом пыталась разговорить никому не нужного Лестрейнджа. Сеть Тома стала не просто сетью. Она стала большой, грязной, голодной группировкой. Она уже не работала ради идеи и не поднимала никого с колен, она ставила людей на колени и проверяла, сколько они выдержат. Я перевела взгляд на строки и поймала себя на том, что пожалела, что сперва отправила сову Малфою, а уже потом полезла в эту книгу. Умно, Сентвен. Очень своевременно сначала нажать кнопку, потом читать инструкцию. Ебать. Спокойные деньки закончились в 68-ом, когда после маглорождённого министра Лича пришла Дженкинс. Она пыталась протащить права сквибов через горло чистокровного общества и, разумеется, захлебнулась. В книге это описывалось аккуратно: рост напряжения, радикализация, серия нападений. А между строк читался подъём Тома. Его первое выступление в Англии, к которому он готовился, начиная с Берлина. Я почти ничего не знала о его политике уже к 64-му, когда мы ушли в своё, узкое, личное. Когда задача была зачать, удержать, выносить и не сорваться. Я была занята зельями, календарями, своей дурной надеждой и теми эмоциями, которые он презирал, но терпел. Тогда мне казалось нормальным, что он вернётся в Англию и начнёт выступать здесь, а я останусь где-то на заднем плане и буду воспитывать нашего ребёнка, пока он занимается делом своей жизни. Чёрт. Дальше шёл Гарольд Минчум, который усилил охрану Азкабана дементорами, и я невольно задержала дыхание, потому что утренние заголовки в Пророке встали на свои места. Дементоры покинули тюрьму. Дементоры не подчиняются законам, они подчиняются голоду. И если они сейчас на чьей-то стороне, то это не сторона Министерства, это сторона того, кто умеет их кормить. Том всегда умел договариваться со всеми: вампиры, вейлы, полукровки, маглы. Разницы не было, если это можно было превратить в рычаг. Неудивительно, что в их проклятом 96-ом всё выглядит так, будто мир уже давно живёт в осадном положении. Я перелистнула страницу и замерла. Миллисент Бэгнолд. Старая сука. Том не произносил её имя больше десяти лет, но такие люди не исчезают просто потому, что их перестали упоминать. И вот она здесь, в книге, официально, чёрным по белому стала министром магии. Женщина у власти. И я уже слышу смех Тома где-то на заднем плане. Если она там оказалась, значит, кто-то либо позволил ей оказаться, либо использовал её как ширму. Это была железная логика Тома. Мне стало мерзко не только от мысли о ней, но и от того, что я даже сейчас не могла отличить правду от схемы. Неужели он поставил её? Неужели это она была рядом, как и Нагайна, пока я где-то в своих иллюзиях думала, что у нас ещё есть возможность на нормальную жизнь? Дамблдор говорил о женщине рядом с ним и у меня перед глазами появилась именно эта фамилия. Сколько ей сейчас? Девяносто, блять? И она всё ещё в строю, всё ещё на вершине, всё ещё в игре? Я откинулась на спинку стула и выдохнула. Я могла знать всё это давно. Я жила в этом времени, описанном в проклятом учебнике. Я могла читать историю, газеты, любые чёртовы источники, пока была молодой и упрямой. Но я читала журналы, списки песен на пластинках и делала вид, что мир как-нибудь обойдётся без моего понимания. Обошёлся. Просто теперь он обойдётся мной. Кусок про Миллисент был большим. Я смотрела на него и понимала, что не хочу читать ни строчки. Я не хотела признавать, что шестнадцать лет жила рядом с вулканом и называла это любовью. Я прикрыла глаза на секунду, пытаясь собрать дыхание в ровную линию, и в этот момент рядом со мной отодвинулся стул. Я резко раскрыла глаза. Напротив сидел чужой мужчина и так близко, так уверенно, будто мы договорились заранее встретиться здесь. На стол легла его рука, прямо у свежей газеты, сложенной так, чтобы заголовок смотрел на меня. Я не успела ни вдохнуть, ни пошевелиться, только почувствовала, как пальцы сами сжимаются на книге, как на оружии, единственном, что у меня было в эту минуту. И тогда я услышала голос, что не соответствовал возрасту: — Салазар… София. Голос был знакомый до костей, но одновременно будто бы старше лет на двести. Я медленно подняла взгляд на каштановые волосы, на лицо моего возраста, на чуть сгорбленное тело в городском пальто, на глаза, которые смотрели так, будто я его знаю. Но я не должна была его знать. Я не должна была знать здесь никого. Я наклонилась ближе и чем ближе я наклонялась, тем больше меня накрывало странное, почти физическое несоответствие. Он был слишком обычный. Ни серебряных волос, ни идеальной осанки, ни того ледяного благородства, которое у Абраксаса было даже тогда, когда он просто молчал. Но взгляд… взгляд был тот самый. — Чудилка… это ты? — выдохнула я шёпотом. Его глаза вспыхнули. — Салазар… ты живая! — выпалил он громко, и соседний стол тут же повернул к нам головы. Я дёрнулась, как от удара, и резко качнула головой. — Бракс, какого дьявола ты в… этом?! — выпалила я, одновременно радуясь так, что хотелось схватить его за рукав и встряхнуть, и боясь так, что хотелось в ту же секунду встать и убежать в толпу. Он был здесь. Он рассматривал меня, не отвечая сразу. Эйвери смотрел на меня так же. Разница была лишь в том, что Эйвери в этом взгляде пытался спрятать страх, а Абраксас… Абраксас, кажется, вообще не пытался ничего спрятать. Он наклонился вперёд, и его голос стал тише. — Ты пришла из прошлого? — спросил он так, словно произносил самую страшную версию из всех возможных. У меня внутри что-то опрокинулось. Стало жарко в груди и холодно в пальцах. Значит, он уже допускал это. Значит, он уже знал, что такое возможно. — Мерлинова борода… да! — выпалила я и тут же уткнулась руками в лицо, потому что если я не закрою глаза, то начну либо смеяться, либо рыдать, либо орать. Я сидела так секунду, две, чувствуя, как лоб упирается в ладони, как шум кафе становится слишком громким, как в горле встаёт ком. Мне хотелось сказать ему тысячу вещей разом: что я увидела Реддла на газетной вырезке, что в Пророке его не называют по имени, что Эйвери сказал мне, что Северин и Эван мертвы, что я не знаю, кто такие эти Малфои, которых я видела у банка, что мне страшно, что я злюсь, что я до сих пор не уверена, что я вообще имею право быть здесь. Но вместо этого я заставила себя дышать. Опустила руки, подняла на него взгляд и увидела, что Абраксас тоже пытается держать лицо. — Софи, — произнёс он уже совсем тихо. — Где ты была? И… — он задержал паузу, — он знает? Вот оно. Я сглотнула. Внутри поднялась ледяная волна. — Я была… — начала я и вдруг почувствовала, как горло снова сжимается. — вчера утром я была в шестьдесят пятом. Я увидела, как у него дрогнуло веко. — Вчера… — повторил он беззвучно, почти губами. — То есть… — То есть да, — отрезала я. — Да, Бракс. И я не понимаю, как это работает. Он медленно вдохнул и посмотрел на газету. — Тогда нам нельзя здесь сидеть, — сказал он, и в голосе впервые прорезался приказ. — Ты одна? Я резко качнула головой. — Я везде одна, — сказала я, и это было правдой, даже если рядом сидел он. — Но я уже засветилась. Эйвери видел меня. В Гринготтсе. И… — я сглотнула, — он сказал мне пойти к тебе. Абраксас выдохнул через нос, и в этом выдохе было столько всего, что мне захотелось ударить его за молчание и одновременно вцепиться в него, чтобы он не исчез, как всё хорошее в моей жизни. — Лисандер, — проговорил он. — Старая крыса. — Он старик, — выдавила я. — Он… он седой. Абраксас долго смотрел на меня, потом медленно наклонился ближе. — Софи, — сказал он, и он уже не был чудилкой, не был тем красавчиком, что признавался мне в любви, и писал о собственном сыне. — Нам нужно уйти отсюда. Моё оборотное закончится, и здесь будет сцена. Этого допускать нельзя. Я моргнула. — Куда? — выдохнула я, и голос прозвучал выше, чем должен был. — У меня есть номер в одном отеле, — сказал он спокойно. — Там будет… — Никакого отеля! — я качнула головой резко, так что волосы дёрнулись по плечам. — Я не доверяю. Я… Абраксас не сделал резкого движения. Не повысил голос, не поднял ладонь. Только чуть наклонил голову, как взрослый, который слушает ребёнка и одновременно считает, сколько минут осталось до катастрофы. Это было странно. Он был слишком взрослым. — Софи, — сказал он, и голос стал твёрже. — Если бы я хотел загнать тебя, я бы не пришёл к тебе в магловское кафе. Я бы просто вызвал людей. Я этого не сделал. Я хлопала глазами, потому что мозг искал, где подвох. Он мог бы. Конечно мог бы. И если он действительно не вызвал — это могло означать, что он всё ещё играет не по правилам. Или играет так, чтобы я в это поверила. Я вновь почувствовала, как подступает тошнота. — Бракс… — вырвалось у меня почти шёпотом. — Пообещай. Пообещай, что я не пожалею. Что я не умру! Я слышала себя и ненавидела за это. За то, что снова говорю, как девчонка, которая ищет опору не в голове, а в чужом слове. За то, что я вообще ищу опору. Абраксас смотрел на меня секунду, две. — Я умру, если это случится, — сказал он тихо. И у меня защемило в груди так, что стало почти больно вдохнуть. Потому что это было не «я защищу тебя». Это было «я не переживу». И это, чёрт подери, было самым честным признанием, какое мужчина его породы способен произнести. Чёрт. Он любил меня с проклятого 49-го, и, оказывается, до сих пор. Я почувствовала слёзы на щеках и разозлилась уже на это. На свою размазанность. На то, что я реву без остановки. Какого дьявола я постоянно реву? Я вытерла щёку тыльной стороной ладони и прошипела: — Это почти что обет, имей в виду, Малфой. Абраксас коротко кивнул, будто это не угроза. — Я знаю, — сказал он тихо. И добавил уже почти сухо: — Поэтому и говорю, давай без твоих сцен. Я поднялась. Стул тихо скрипнул и показался мне слишком громким. Я вдруг остро почувствовала своё тело: ноги, живот, горло, руки. Всё было живое, всё было уязвимое. И всё почему-то хотело поверить. Абраксас тоже поднялся и, не торопясь, подал мне руку. Жест старой школы. Я секунду смотрела на его ладонь. На пальцы. На кожу. На то, что в этой ладони, вероятно, было больше крови и подписей, чем у меня в голове осталось памяти. Потом всё-таки вложила свои пальцы в его руку. Он чуть сжал и тогда, уже на выдохе, сказал: — Ты даже не представляешь, как я скучал по твоим идиотским фразам. И я на секунду почти улыбнулась сквозь слёзы, сжимая его руку сильнее.

***

Мы вышли на улицу, и Абраксас внезапно потянул меня к себе так близко, что я не успела ни вдохнуть, ни сообразить. Его ладонь схватила меня за локоть, и в следующую секунду он обрушился на меня с жадным поцелуем. Словно он не спрашивал разрешения не из наглости, а потому что боялся передумать. Я застыла, не отвечая и не отталкивая, пытаясь поймать смысл происходящего. Он оторвался первым, прикрыл глаза и выдохнул: — Надо было сделать это ещё в первый раз, когда ты осталась в меноре. Я захлопала глазами. Этот незнакомец, в которого он себя превратил, и эти слова, совершенно не подходящие моменту, выбили из меня привычную реакцию. Он открыл глаза, кинул на меня короткий взгляд и отвёл голову, усмехнувшись. — Не смотри так. Ты всё прекрасно знаешь. И ты… ты слишком долго была мёртвой в моей голове, чтобы я не воспользовался моментом, — проговорил он. Я замахнулась и ударила его по плечу. — Нашёл время, Бракс! — выпалила я, поджимая губы. Он посмотрел на меня прямо. — Ты ведь знаешь, что у нас может и не быть другого. И в этот момент я с ужасом увидела, как он начинает меняться прямо посреди проклятой Риджент-стрит. Он резко схватил меня крепче и почти силой потащил в первый попавшийся закуток между стеной и чёрной дверью служебного входа. Я увидела, как тяжело ему это даётся, дыхание стало рваным, плечи напряглись, пальцы вцепились в меня так, будто только я удерживаю его на месте. Он упёрся второй ладонью в стену и начал вытягиваться, становясь выше, суше, резче. Кожа натянулась на скулах, жилы проступили на кистях. Волосы на глазах теряли каштановый оттенок и светлели, пока не стали белыми. Мне стало дурно от одного ощущения времени, и я закрыла глаза. Сейчас, сейчас я снова увижу то, что пропустила. Всё, что должно было случиться со мной, но случилось без меня. Внезапно хватка исчезла, и вместо неё моей щеки коснулась тёплая ладонь, осторожно, почти бережно. Я открыла глаза. На меня смотрел Абраксас. Несомненно он. Да, он был намного старше, и возраст не прятался ни в складках у глаз, ни в усталости на лице, но черты остались его. Та самая идеальная линия подбородка, то самое выражение, которое когда-то казалось мне вечным и неприкасаемым. И даже теперь он светился породистой красотой. — Это пиздец, — проговорила я тихо, почти без голоса. Он чуть наклонился ближе, и сказал так же тихо: — Я знаю. Поэтому мы не стоим здесь ни секунды больше. Он взял меня за руку уже спокойнее, увереннее, и мы трансгрессировали.