Глава XV «Иллюзия плоти» (Том Реддл) ❤️‍🔥

Дом Реддлов, Литтл-Хэнглтон, Северная Англия

16 августа 1965 года

Лицо Нагайны менялось медленно и без милосердия. Я смотрел, как кожа приобретала другой цвет, челюсть становилась мягче, линия скул и рта принимала знакомую мне геометрию. Когда превращение закончилось, передо мной стояла София. Она развернулась к двери и закрыла её. В комнате стало темнее. Я сразу же зажёг Люмос и положил палочку на стол. Свет упал на её профиль, и я выдохнул. Пять дней. Пять проклятых дней она не появлялась днём, не входила в кабинет, не врезалась в мой порядок своим голосом, не ломала тишину вопросом или насмешкой. Я знал, почему. Я держался чистым уже которые сутки, занимая себя работой, пробелами сети и Нагайной. И только ночами позволял себе дозу, чтобы сделать сон возможным. И именно тогда она и приходила, но уже не как прежде. Во сне она была молчаливой, как будто теперь её присутствие не попытка удержать меня в этом проклятии, а наказание. Как будто она видела ту маглу, слышала ту песню, знала, что я сделал, и теперь выбирала тишину в качестве мести. Нагайна, или София, которую я сейчас видел, стояла у двери, не двигаясь. — Иди ко мне, — произнёс я, и она сделала шаг. Внутри всё требовало коснуться и убедиться руками. Я поднялся, обошёл стол и схватил её. Формы были знакомыми. Кожа была мягкой. Руки были той самой длины и тонкости, привычной моим пальцам. Я переместил ладони на талию, сжал сильнее, и почувствовал, как в собственном теле поднимается волна желания. — Посмотри на меня, — сказал я. Я поднял её за подбородок, вынуждая поднять лицо к свету. Глаза были тёмные и смотрели прямо на меня. Я убрал прядь с её лба, чтобы видеть всё лицо полностью. Теперь мне нужно было не просто убедиться. Мне нужно было забрать своё. Я наклонился, поцеловал её в лоб, и запах ударил мгновенно. Сладость, слишком знакомая и слишком живая, заполнила лёгкие, и это стало последним толчком. — Салазар… — выдохнул я. Этого было мало. Слишком мало. Разум требовал истины, сомневался, видел другую. И тело… Тело уже выбрало. Я склонился к ней, поцеловал её губы, и сразу же провалился в этот вкус. Это был вкус Софи, до безумия знакомый, вызывающий животную реакцию, которую я не мог контролировать ещё с Москвы. Пальцы сжались сильнее, одной рукой я уже сомкнул ладонь на её груди, идеально вписывающейся в моё представление о соответствии, другой скользнул вниз, хватая за упругую округлость. — Ты здесь… — прошептал я ей в рот, прерывая поцелуй. Я всматривался в её лицо, в её глаза, ловил дыхание. Её щёки пылали, глаза горели. Усталость, раздражение, эта мутная грязь, которые прилипли ко мне за последние недели, исчезли в одну секунду, в одно мгновение, будто жизнь скинула чёрную мантию. Я почувствовал себя живым. Не рассудком, не обязанностями, не контролем. Телом, каждой клеткой, каждой мышцей. Я начал быстро и жадно её раздевать, и она не сопротивлялась, наоборот, поддавалась каждому движению. В такие редкие моменты её податливость разжигала меня сильнее любого спора, сильнее её вспышек или колкостей. После двух месяцев без неё это послушание стало почти подарком. Я расстегнул последние пуговицы на её блузке, и тут же склонился, взяв сосок в рот. Он был тёплым, с характерной для неё нежной текстурой кожи. Руки скользнули по спине, по линии позвоночника, нащупывая кожу. Она стояла ровно, чуть подрагивая, но не трогая меня. — Софи, — выдохнул я, позволив её имени пройти сквозь зубы. Я схватил её за талию и одним движением посадил на край стола. Она оперлась ладонями сзади, выравниваясь, стараясь не потерять равновесие. Стол чуть скрипнул под её весом, и я уже не мог отвлечься ни на один посторонний звук. Всё внимание было на ней, на том, как поднимается и опускается её грудь, на том, как кожа покрывается мурашками. Я склонился, не сводя глаз с её лица, и начал стягивать с неё брюки. Ткань туго облегала бёдра, но она помогла мне, приподняв бёдра и согнув ноги, позволяя брюкам сползти к лодыжкам. И вот она сидела передо мной. А моё тело всё равно выбирало её, даже после того, как она ушла, даже после моих провалов в маке, даже в теле другой. Я взял её за лодыжку, провёл пальцами по гладкой коже ноги. Она всегда следила за собой, всегда была безукоризненно гладкой. Я аккуратно положил её ногу на свой торс, потом вторую. — Я скучал, — сказал я тихо. Её глаза были широко раскрыты, дыхание сбивалось, зрачки расширились, но она вновь не ответила. От этого меня резко охватила злость, но и желание. Я приблизился к ней, пока она не оказалась вплотную, и мои бёдра не упёрлись в её бёдра, чтобы показать, как сильно я скучал. Я чувствовал, как собственное напряжение становится мучительным, как пах наливается тяжестью, которую невозможно разрядить иначе, кроме как войти в неё. Я расстегнул ремень, расстегнул брюки за секунды, но внутри всё это тянулось, как вечность. Её бёдра раздвинулись шире, я почувствовал тепло между её ног. Я склонился к ней, обнял за талию, и задержал дыхание, прежде чем войти в неё. На миг остановился, чтобы посмотреть в её глаза, чтобы увидеть в них боль разлуки, острое желание, и ту преданную, упрямую любовь. И в этот момент её пальцы наконец-то коснулись моих плеч. Она наконец коснулась меня. Этого оказалось достаточно, чтобы остатки сомнений рухнули. Тело уже узнало всё: форму, вес, привычную холодность ладоней на собственной коже. Я выдохнул ей в плечо, отодвинул бельё и двинулся вперёд. Она мгновенно сжала меня внутри, слишком плотно, и я ощутил горячую волну удовольствия. На секунду я даже не смог продолжить движение, будто организм решил, что ему хватит одного факта, что она здесь. Я выругался шёпотом, заставляя себя не сорваться. Мне нужно было хотя бы несколько секунд, чтобы сделать вид, будто это не победа над бессонницей и не попытка выцарапать из себя пустоту, а просто близость. Я держал её за талию, удерживая на краю стола, и заставлял себя не двигаться, чтобы не превратить всё в короткий, животный финал. В голове вспыхнуло раздражающее воспоминание о последней бостонской постели, когда требовалось так мало, чтобы мир перестал скрипеть. Её дыхания, её тяжести на мне, её присутствия рядом, как доказательство, что я ещё способен на что-то, кроме войны. Я поднял взгляд и столкнулся с её глазами. Они ловили меня, держали, но в них не было того упрямого вызова, который всегда бросала София. И всё равно тело отвечало, как преданное животное, оно не различало мотивов, оно различало только совпадение формы. Я начал двигаться увереннее, наблюдая, как она реагирует, как вздрагивает, как замирает между вдохом и выдохом. Она моргала, губы приоткрывались, и мне хватало этого, чтобы держаться на грани. Она была красивой, дьявольски красивой, и било по нервам так же, как когда-то в Москве. Я сильнее сжал её бёдра, сменил угол, притянул ближе, и ощутил, как меня начинает накрывать тёмной волной, от которой мутнеет всё вокруг. И именно тогда она начала издавать звуки. И каждый из них резал слух, как ошибка в заклинании. Всё было её до последней линии тела, и только звук не совпадал. Вновь это проклятое несоответствие. Я почувствовал, как злость и желание сцепились друг с другом, открыл рот и прошипел на парселтанге: — Молчи. На миг она стала тише. Я успел сделать ещё пару движений, и вдруг почувствовал, как её тело начало трясти. Было похоже на то, что оргазм наконец-то добрался до неё. Но следом по ней прошла волна судороги, и я понял, что это приступ. Я мгновенно отстранился, почти отскочил, оставаясь в стороне и наблюдая. Дальше всё пошло быстро и отвратительно точно. Её ноги перестали быть ногами, линия бёдер сжалась и начала исчезать, кожа пошла странными, неправильным пятнами. Последним человеческим, что я успел поймать, были глаза, и они уже не были глазами Софи. Это была Нагайна, чужая, холодная, живая не той жизнью, которую я искал. Я заставил себя не смотреть дольше, чем нужно. Оделся быстро, машинально. Ощущать пуговицы, ширинку, ремень было проще, чем признать, что я снова позволил себе перейти черту. За моей спиной уже слышался шорох тяжёлого движения кожи о дерево. Я обернулся. На моём столе лежала змея. Она опустила голову и смотрела на меня снизу вверх. — Вон, — сказал я тихо, и голос прозвучал ровно только потому, что я запретил себе сорваться. Но злость уже заполняла мою грудь и я знал, что это не конец сцены. Это только начало расплаты. Я рванул дверцу шкафа одним движением. Флакон был там, где и должен был быть. Всё было рассчитано и подписано моим же почерком, когда я пытался сделать из слабости дисциплину. Но сейчас цифры не имели веса. Я проглотил содержимое, не запивая, и сразу же швырнул пустую стекляшку в окно. — Выходи! — выкрикнул я в воздух. — Выходи! Голос сорвался, пошёл выше, чем должен был. Я ненавидел это. — Выходи, Сентвен! — повторил я, уже на грани. — Выходи! Ты ведь так любишь свои дни рождения. Выходи и подари мне себя сегодня! Слова повисли в воздухе и тут же умерли, не встретив сопротивления. Тьма не ответила, даже не сделала вид, что слышит. Дом молчал, но мак уже расползался по венам. Я вышел из кабинета и направился туда, куда не ходил с тех пор, как вернулся в этот дом. Комната, которую я запер, была её первым убежищем, где она получила закрывающуюся дверь, чужой угол, право спрятаться, когда я ещё не пускал её в свою комнату. Потом всё изменилось. Потом мы начали делить постель, мысли, цели и жизнь. Комната была через коридор, но я преодолел расстояние, почти не касаясь ногами пола. Я ворвался туда, выбив дверь плечом и запах ударил сразу. Тот же самый, что был на Нагайне минутами раньше, только слабее, оставшийся на её вещах. Здесь было темно, но не так, как в кабинете. Шторы пропускали лунный свет полосами, и в этих полосах всё выглядело чужим и одновременно слишком знакомым. — Ты видела, — сказал я вслух, и голос прозвучал хрипло. — Видела ту проклятую Мэри, копию тебя в твои двадцать. Такая же глупая, наивная… шлюха, которая не думает ни о ком кроме себя! Ты же знаешь, что именно это меня к ней и привело! Ты знаешь! Ты всегда всё знаешь! Поэтому и молчишь! Я распахнул её шкаф. Внутри лежали вещи, которые она успела собрать за годы в моём, в нашем времени. Небольшие, криво сложенные стопки, словно она так и не поверила, что они действительно её. Я наклонился и вдохнул вновь. Концентрация была слабая. Неприлично слабая. Не хватает. Мне этого мало. Я прошёл мимо стола, где лежали её записки, листки, дневники. Всё, что она писала параллельно со мной, копируя мою привычку сохранять память на бумаге. И в другой день я бы остановился, чтобы разозлиться на кривой почерк, на описания одних и тех же событий, которые она переживала иначе, через свою логику. Но не сейчас. Я подошёл к кровати и рывком открыл сумку, которую привёз из Бостона. Эта сумка была её последним оскорблением. Там было всё, что она оставила мне вместо себя. Вместо тела. Вместо голоса. Вместо присутствия. Я опустил лицо в ткань, и вдохнул. Запах был сумасшедший. На секунду мне показалось, что я падаю в её кожу, волосы, в то место на шее, где всегда задерживался аромат, который не вымывался даже после ванны. Я резко оторвался и обернулся, как идиот, который всё ещё ждёт. Никого. Ни тени, ни шороха. Только лунный свет, полосы на стене и пустота. Я снова наклонился к сумке и начал перебирать вещи. Мне нужно было найти то, что она носила последним. То, что впитало её саму. Я искал и чувствовал, как мак делает движения чуть плавнее, а мысль чуть тупее, но злость оставалась ясной. И я нашёл. Её проклятые нитки, которые она называла нижним бельём. Мода будущего, в которое она от меня сбежала. Кусок ткани, который был одновременно смешон и страшен. Я сжал их в кулаке и сел в кресло у кровати, другой рукой снимая с себя рубашку, затем брюки, затем бельё. Ткань упала на пол у кресла, а я остался голым и почувствовал, как холод комнаты сразу ощущается кожей. Но мне было не до холода, мне было нужно насытиться её запахом так, чтобы он стал единственным воздухом в лёгких. Я поднёс эти тонкие нитки ткани и начал жадно ими дышать. Тело отозвалось сразу, член болезненно запульсировал. Я вдохнул снова и положил свободную ладонь на член. Сначала движение вышло сухим, и я, не думая долго, смочил пальцы слюной, чтобы стало легче. Чтобы остался только запах и ощущение. Мне сразу стало приятнее, но рука… рука была большой, шершавой, моей. Не её. Моя ладонь и хватка сбивала меня. Я оторвался от ткани, выдохнул и на секунду просто закрыл глаза. — Знаешь… — сказал я в воздух, и собственный голос прозвучал охрипшим, словно после долгой болезни. — Я думал, что если убить тебя… станет проще. Я думал, станет легче. Что всё вернётся к исходной точке. К тому, с чего я начинал. К порядоку и одиночеству. Я открыл глаза и посмотрел в тёмный угол комнаты, но там всё ещё не было никого. — Но что будет, если я убью тебя, София? — произнёс я почти шёпотом. — Что станет со мной? С моей историей? С тем, что я уже сделал… и тем, что ещё должен сделать? Я положил ткань на член, прижал и начал водить, представляя её руку. Что она сидит рядом на кровати и спокойно играется мной, с этим взглядом, который одновременно обещает и издевается. Представил, как она наклоняется, как волосы падают вперёд, и она тянется своим горячим ртом ко мне. Тело отозвалось сильнее, чем раньше. Дыхание стало чаще. Внизу живота поднялось тепло. Я ускорился, почти сразу, потому что терпеть было некуда. Запах бил в голову, и я на секунду почувствовал, что сейчас пустота схлопнется, сейчас боль отступит, и я кончу. Но именно в этот момент, когда удовольствие подбиралось, я вспомнил. — Убийство той девушки… — сказал я, и губы сами сложились в усмешку. — Не дало мне ничего. Я остановился, удерживая ткань на себе, чувствуя пульсацию и напряжение, и продолжил уже тише: — Ни спокойствия. Ни удовлетворения. Ни целостности. Слова повисли, и я почувствовал, как разрядка уходит, словно я сам себе подрезал путь к облегчению. — Мерлин… София, — произнёс я, закрывая глаза. — Когда это закончится? Когда перестанет быть таким острым… таким невыносимым? Я пытался дотянуть себя до финала ещё раз, но чем быстрее я дрочил, тем быстрее всё уходило. В теле стоял жар, а выхода ему не было. Я был готов физически, и абсолютно не готов внутри. От этого хотелось разбить что-нибудь, а ещё сильнее — разбить себя, чтобы наконец перестать ощущать. Я резко убрал ткань, выдохнул и поднялся. Комната качнулась, коридор встретил меня тем же холодом, тем же молчанием. Я сделал несколько шагов и почувствовал, как меня ведёт. Ладонь легла на стену, чтобы удержаться, и на мгновение эта стена показалась живой, будто под пальцами была кожа. Я с отвращением отпрянул, и пошёл дальше, не позволяя себе оглядываться. Мака было недостаточно. Другой женщины было недостаточно. Её тени во тьме было недостаточно. Даже запах, которым я пытался себя набить, не работал до конца. Он только разжигал и оставлял без финала. Смешное наказание для человека, который привык завершать начатое. В кабинете я открыл нижний шкаф стола и уставился на полку. Там стояли флаконы, которые я держал последние дни, чтобы функционировать, чтобы отвечать на письма, на сов, на запросы, на проблемы мира, который продолжал требовать моего присутствия, даже когда я был раздроблен внутри. Зелья для ясности, бодрости, ровного дыхания. Для того, чтобы сидеть за столом и выглядеть как человек, который ничего не терял. Но там было и другое. Флакон, который я приготовил заранее, зная, что это крайний вариант, который тем и страшен, что он реальнее любых выдумок. Нагайна была попыткой отвлечься образом. Но результат не успокоил. Не дал ничего, кроме ярости и пустоты, которые теперь всё время стояли во мне как две опоры. Я взял оборотное, чудом вернулся в комнату Софи и сел в кресло. Любовь. Проклятая любовь, которая делает двух людей единым существом, а потом гниёт, когда одна часть исчезает. Я открыл крышку. Запах зелья был отвратительным, но я влил его в себя, и проглотил.

***

Я уже принимал оборотное и знал, как ломается тело, когда в него насильно вталкивают чужую форму. Но в этот раз мак смазал всё, оставив лишь резкие дёрганья мышц, сбитое дыхание, липкую испарину на спине и тупой, раздражающий провал в памяти, где должны были быть секунды контроля. Я помнил только, что в какой-то момент пальцы непроизвольно вцепились в подлокотники кресла, и дерево под ними показалось слишком холодным. Потом была темнота, как если бы сознание на минуту просто отступило, не выдержав собственного тела. А потом я ощутил, что всё ещё сижу. Кресло подо мной ощущалось шире, глубже, будто стало слишком большим. Это было первое, что выдало реальность. Я поднял руку, и в лунном свете увидел женские, аккуратные пальцы, не предназначенные для того, чтобы часами держать палочку или сжимать горло. Я посмотрел на них с сухим вниманием, и почувствовал, как по позвоночнику проходит странная волна сладкого узнавания. Я поднёс пальцы к губам и взял их в рот. Вкус кожи было настоящим. Я выдохнул, и этот выдох прозвучал тише, чем должен был, потому что горло было другим, более узким, и звук выходил иначе, с лёгкой хрипотцой, которая не принадлежала мне. Вторая рука потянулась к груди. Пальцы коснулись кожи, и я ощутил мягкость, тяжесть, чужую округлость, которая мгновенно стала моей вновь. От неожиданности, и от того, насколько правильно это ощущение легло в ладонь, я резко встал. И тут меня вновь повело. Тело, в котором был мой разум, было слабее. Оно требовало паузы, чтобы подняться, сделать шаг, выпрямиться, удержать равновесие. Я поймал себя на раздражении почти сразу. Годами я требовал от неё выносливости, дисциплины, скорости восстановления, а потом сам же перестал поддерживать её физическую форму так, как поддерживал в те периоды, когда мы жили правильно. Когда режим был режимом, а не имитацией. И теперь я стоял в её коже и впервые ощутил это не умом, а мышцами. Я дошёл до зеркала и остановился на полшага, потому что в зеркале уже была она. Лунный свет резал её по рёбрам, по ключицам, по тонкой линии живота. Я видел шею, изгиб плеч, длинные прямые волосы, которые падали на спину тяжёлой массой. Мне стало трудно дышать. Вдох не заполнял меня до конца, как я привык. Лёгкие будто не раскрывались полностью. Грудная клетка не давала той мощности, которая мне нужна, чтобы возвращать себе ровность. Я сделал вдох глубже, и понял, что глубже уже нельзя, что тело упирается в собственные границы. Я поднял руку к волосам и провёл пальцами по прядям. Они были гладкие и прямые. Я трогал их, глядя в зеркало прямо в глаза. Точнее, в её зелёные глаза, которые вечно смотрели на меня так, будто я не хозяин мира, а всего лишь человек, который слишком много о себе придумал. И эти глаза сейчас принадлежали мне. Это было извращённо и одновременно невыносимо. Я оторвался от зеркала, повернулся к сумке и пошёл к ней, почувствовав, как даже шаги давались иначе. Таз двигался мягче, колени работали по-другому, центр тяжести был смещён, и всё тело требовало аккуратности. Я нагнулся, раскрыл сумку и начал рыться в ней, уже не выбирая. Ткань, бумага, какие-то мелочи, которые пахли Софи, падали на постель. Движения казались трудными, будто сама простая моторика забирала больше сил, чем должна. Вот почему она уставала. Вот почему просила медленнее. Как же я скучал по ней... Сначала я нашёл трусики, потом бюстгальтер, которые на ней всегда выглядели дерзко и нелепо одновременно. Я облизнул губы, чувствуя, как внизу живота снова поднимается тёплая волна. Если надену, то увижу. Если увижу, то окончательно сорвусь. Это было ясно так же, как ясно то, что я всё равно это сделаю. Я медленно начал надевать трусики, с этой раздражающей осторожностью, которую требовало её тело. Ткань скользнула по бёдрам, и меня прошибло сильнее, чем от любого прикосновения. Возбуждение ударило в пах мгновенно, и я коротко зашипел, когда материя туго легла между ягодиц, без всякой жалости к комфорту. Проклятие. Она носила это и была способна существовать? Я усмехнулся, но усмешка вышла чужой, тоньше, мягче. Я натянул ткань до конца и почувствовал, как бёдра сжаты, низ живота подчеркнут, кожа реагирует на каждое движение. Я взял бюстгальтер, надел его, застёгивая сзади на ощупь, и на мгновение захотелось засмеяться от абсурда происходящего. Но смех не пришёл, вместо него пришла только концентрация на ощущениях. Когда бюстгальтер сел, я почувствовал, как грудь упирается в чашки, как ремешки режут плечи, как грудная клетка становится ещё теснее, как будто меня заковали в мягкую тюрьму. Дышать стало труднее, но зато тело ощущалось собранным. Даже проклятая задница была собрана так, как будто кто-то специально придумал эти вещи, чтобы превращать тело в объект. Я посмотрел на себя в зеркало снова. На мгновение у меня потемнело в глазах. Она. Я. Мы. Слишком близко. Слишком неправильно. Слишком заманчиво. Я махнул рукой, на постель из сумки высыпалось всё, что в ней оставалось, и туда же я аккуратно, почти бережно, как будто боялся сломать самого себя, лёг. Закинул ноги так, чтобы пятки упирались в матрас, чтобы тело раскрывалось, чтобы я мог видеть себя в зеркале. Я лежал и смотрел в зеркало, в эти зелёные глаза, которые не принадлежали мне и всё же были моими. Я поднял руку к груди, провёл пальцами по чашке бюстгальтера, чуть сжал, проверяя, отзовётся ли тело. Салазар, оно отозвалось и очень быстро. Я выдохнул через нос и медленно повёл ладонью вдоль рёбер, где кожа была тоньше, и под пальцами проступал уродливый шрам. Я задержался на нём дольше, чем следовало, пытаясь вспомнить, как вытаскивал её с того света после оборотня. Но потом ладонь скользнула к животу, и дыхание сбилось окончательно. Всё в ней было чувствительнее, живее, прекраснее. Когда пальцы коснулись ткани трусиков, меня встретила гладкость и тепло. Я резко вдохнул и схватил кровать свободной рукой, сжимая деревянное изголовье кровати, и раздвинул бёдра чуть шире, наблюдая за собой в зеркале. Я видел и чувствовал, как поднимается и опускается грудь, как напряжение собирается внизу живота. — Чёрт… — тихо вырвалось из меня.