Глава XVII «Запах грязи» (Абраксас Малфой)

Дом Реддлов, Литтл-Хэнглтон, Северная Англия

1 октября 1965 года

Трансгрессировать пришлось у самого поля, в стороне от дома, потому что камины у Тома были закрыты, а защита не оставляла шанса появиться ближе, чем позволено. Земля после сырой ночи сразу потянула ботинки вниз. Я пошёл вдоль сухой травы и низких кустов. В таких местах особенно хорошо понимаешь, почему люди выбирают Лондон. Он не отвечал на моих письма уже неделю, с тех пор, как я вернулся из Софии. Дёрнуло же меня спросить о ней тогда, в августе, и расплачиваться за собственный язык. Полтора месяца в варварских краях — подарок, которого я не просил, но который получил в полном объёме, вместе с грязью и ощущением, что я снова делаю работу за двоих. И без того всё было перегружено до предела. Министерство требовало присутствия и ровного лица, сеть требовала постоянного контроля и быстрых решений, а теперь ещё и дела Мальсибера легли на меня так, будто у меня в сутках лишние часы. Из-за всего этого я пропустил первое отбытие Люциуса в школу, и дома всё предсказуемо взорвалось. Ребекка устроила скандал, сказала, что в этот раз точно уйдёт, и эта угроза уже звучала не как катастрофа, а как возможное облегчение. Ведь идти ей было куда. После смерти моего свёкра — мистера Крауча, большая часть наследства перешла к ней, а оставшаяся была поделена между её сёстрами и младшим братом. Словно из всех детей, она нуждалась больше всего, словно имя Малфой не означало самую богатую семью магической Великобритании. И разумеется, это подорвало всё, включая отношения между родственниками, особенно с Барти, младшим братом, что несколько лет назад попал в Отдел магического правопорядка. Это также сказалось и на нашем браке, помимо моей нескончаемой работы. Я чувствовал приближение конца брака так же ясно, как чувствовал, что его вообще не должно было быть. И всё равно мысли об этом сейчас были лишними. Я пытался отодвинуть их, но они упрямо возвращались. Реддл фактически отдал мне значительную часть своей работы, когда ушёл в политику, и какое-то время механизм работал почти идеально. Но весной что-то пошло неправильно. Я видел это, и боялся, что дело в Софи. Я злился на неё, проклинал её за прошлое, ненавидел за то, как она всё ещё сидела в моей голове, но всё равно переживал. И от одной этой мысли становилось противно, как будто я вновь был мальчишкой, который путает чувство долга с чем-то личным. И вот, в мае он сообщил, что они поедут в Америку, и я выдохнул. Это было логично, полезно, правильно, сеть должна расти, а политический горизонт расширяться. Тогда же он впервые позволил мне писать ей. Пару раз в месяц, без лишнего, без попыток выйти за рамки. Этого оказалось достаточно, чтобы я начал ждать сову как единственную вещь в бесконечной череде обязательств. Её резкие фразы, язвительные замечания, нелепые советы по воспитанию, короткие шутки — всё это я перечитывал и хранил в тайне от всего мира. После Америки стало ясно, что радость была преждевременной. Линии поставок там удалось закрепить лишь частично, никаких громких выступлений не последовало, а главное — София исчезла. Мои письма уходили и возвращались, словно я писал в стену. Я попробовал осторожно вытянуть хоть что-то из Мальсибера, но он не сказал ничего. И в голове постепенно закрепилась мысль, которую я гнал от себя всеми силами. Либо с ней случилось что-то, либо Том сделал что-то такое, после чего ответа уже не будет. Поэтому я и был здесь. Я закончил вопрос с Каркаровым, не так чисто, как хотелось бы Тому, но достаточно, чтобы не оставлять открытого хвоста, и сразу же направился к Реддлу. Мне нужно было увидеть всё своими глазами. Убедиться. Не строить версии, не кормить тревогу домыслами. Если она в доме, если она ранена, если он… Нет. С этой мыслью нельзя было входить к нему под крышу. Я слишком хорошо понимал, что Том давно перестал быть человеком, которого можно остудить временем. Наш последний разговор в августе сидел во мне занозой. Он бросил намёки на моего наследника, холодные угрозы. Я остановился в середине поля, достал сигарету и закурил, глядя в хмурое, низкое небо. Осень в Англии всегда пахнет сыростью, землёй и тем, что впереди станет ещё темнее. Я собирался просто поговорить. Без лишнего давления. Без намёков на то, что крутится в голове. Это было единственным способом остаться на ногах рядом с ним. Иногда мне кажется, что именно поэтому он и держал меня ближе всех. Мой врождённый дар окклюменции, который я довёл до привычки, спасал не только меня. Он спасал нас обоих от ситуаций, в которых другой человек рядом с Томом уже давно бы сломался, выдал себя, дал повод, сделал лишний шаг. Я докурил, выкинул бычок и пошёл дальше. Ещё несколько минут, и я буду у порога. Дом постепенно вырастал из тумана, и когда я подошёл ближе, стало заметно, что вокруг стояла неестественная тишина. Я поднялся по ступеням и задержал руку у двери на короткий миг, позволяя себе последнюю мысль. Если я сейчас постучу, назад дороги уже не будет. Потом я постучал один раз. За дверью не было шагов, и это, по странной причине, напугало меня сильнее всего. Я постучал ещё раз и машинально опустил взгляд на метку. Я не использовал её ни разу, хотя носил уже достаточно долго, чтобы перестать ощущать её чужеродной. Мальсибер когда-то описывал мне, как происходит вызов: короткое жжение, давление под кожей, как будто тебя берут за запястье изнутри и тянут. Но я не решался, потому что метка означала вторжение. Мы до сих пор обходились совами, а любые темы, которые нельзя было доверять бумаге, решали только заранее. Это было привычнее. Безопаснее. И пока работало. Никто не открыл. Я коснулся ручки, и сразу почувствовал его магию. Она всегда узнавалась мгновенно. Ручка поддалась без сопротивления, дом узнал меня и впустил по старой привычке. Я шагнул внутрь, и меня встретила тьма. Я редко бывал здесь. Обычно только тогда, когда Том сам приказывал заехать и уладить что-то, пока они были за границей. И каждый раз эта магия липла к коже, оставляя ощущение, что ты вошёл не в жильё, а в место, где долго держали что-то злое и не выпускали. Я сделал второй шаг и сразу поморщился. Вонь ударила так резко, что я едва не развернулся обратно. Меня буквально повело, желудок сжался. Здесь кто-то умер? Я зажёг Люмос и поднял палочку выше. Свет выхватил холл, и я застыл. Дом был в хаосе и разломе. Углы местами были обожжены, на полу расползалась грязь странного цвета и консистенции, я даже не сразу понял, что именно вижу. Меня передёрнуло от догадки, и я машинально запахнул мантию выше, прикрывая нос. Запах был кислый, затхлый, с примесью чего-то сладковатого и больного, от чего хотелось дышать только ртом, но и это не спасало. Я сделал ещё шаг и заставил себя смотреть внимательнее. Двери в проёмах были либо сняты, либо выбиты, кое-где висели на одном креплении. Света не было нигде, ни одной свечи, ни одного магического огня. Стены были изуродованы заклятиями и чем-то механическим. Лестница… я поднял глаза на неё и почувствовал, как внутри становится холоднее:. На деревянном марше отсутствовали ступени, зияли провалы, и весь подъём наверх выглядел так, будто его ломали в ярости и не пытались исправить. И всё это дышало магией. Может, их здесь нет? Может, сюда залезли маглы, нарвались на защиту, устроили погром, и здесь же и остались? Но он бы написал, оставил указание. После Америки он должен был быть здесь. Неужели София тоже здесь? В этой грязи? — Том? — выкрикнул я, и мой голос ударился о стены холла, прошёл эхом, поднялся вверх и вернулся обратно пустым звуком. Ничего. Ни шага. Ни ответа. Где домовики? Где хоть кто-то? Я двинулся в сторону кухни, и там оказалось ещё хуже, только уже иначе. Пахло гнилью и плесенью, на столах и поверхностях лежало то, что когда-то было едой, а теперь стало бесформенной массой. В тарелках была мутная жижа. Я быстро осмотрел углы, пол, пространство под столом, чтобы исключить худшее. Тела не было. Ни мёртвого, ни живого. И от этого не стало легче. Гостиная встретила тем же. Грязь, следы от магии, разломанная мебель. Тьма держалась плотнее, чем должна была держаться в доме, где хозяин умеет управлять светом одним движением руки. Я снова посмотрел на лестницу, и на этот раз страх был уже не абстрактным. Наверху был его кабинет и спальня. И если холл и кухня выглядели так, значит наверху либо никого нет, либо там то, чего я не хочу видеть. Покои Софи тоже были на втором этаже. — София? — выкрикнул я. Тишина снова не ответила. Я собрался, сжал палочку крепче и начал подниматься. Шаг за шагом, проверяя каждую опору и каждую доску, чтобы не провалиться в дыру. Когда я добрался до площадки, воздух стал ещё тяжелее. Я остановился у двери кабинета и на секунду задержал ладонь на косяке, словно дерево могло подсказать, что меня ждёт по ту сторону. Потом выдохнул и толкнул дверь. Но она не поддалась и мне пришлось выбивать её плечом. Когда створка наконец сдалась и я ввалился внутрь, меня остановил запах. Сладкий запах мака резко ударил в нос, сильнее всей той гнили и грязи внизу. Свет Люмоса дрогнул, выхватывая перевёрнутый стол, россыпь флакончиков по полу, смятые бумажки, доски на окнах. Я шагнул внутрь и сразу прошёлся по помещению Ревелио. Никого. Я сглотнул, чувствуя, как холодная мысль оформляется в окончательный факт. Том Реддл принимал мак. Не позволил себе один раз, не сделал исключение, а именно пил так, что дом пропитался. В груди поднялся ужас. Это не просто так. Если он сорвался настолько, значит, случилось то, что выбило из него режим. Он никогда не позволял себе разваливаться ради пустоты. Что-то с Софи, однозначно с ней, иначе бы я уже всё знал. Я выскочил из кабинета и пошёл по коридору, ломясь в двери одну за другой, и чем дальше я шёл, тем более неправильным становилось всё вокруг. Каждая комната была чистой, словно здесь существовали две реальности. Я распахнул следующую дверь и на секунду подумал, что надышался маком. Комната была женской, это чувствовалось по запаху. Сладкие духи, почти навязчивые, смешанные с маком и человеческими испражнениями, как будто кто-то пытался перебить одно другим и в итоге получил только третью, ещё более мерзкую смесь. Свет упал на перевёрнутый шкаф, на обломанные ножки кровати, которая держалась на двух у изголовья, как на костылях. Матраса на месте не было, зато повсюду были женские вещи вперемешку со стеклом и листками бумаги. Я сделал несколько шагов, и сердце ударило сильнее. За кроватью, на матрасе, брошенном прямо на пол, лежал он. Я едва не упал рядом с ним. Том был худой до болезненности, лицо было серо-зелёного оттенка, кожа грязная, будто он провёл недели не в доме, а на улице. Но это было не главное. Главное было то, что мозг отказался принять сразу. На нём был женский бюстгальтер, а ниже пояса не было ничего. И от этого зрелища у меня в горле стало сухо, я сделал шаг ближе и заставил себя дышать. — Том, — произнёс я, хотя голос попытался сорваться на хрип. Он не ответил. Я присел, не касаясь его сразу, и поднёс палочку ближе, чтобы свет лег на лицо. Ресницы дрогнули? Мне показалось или я хотел, чтобы показалось. Я протянул руку и коснулся его шеи двумя пальцами, проверяя пульс. Под кожей был слабый, но реальный признак жизни. Я резко выдохнул, и вместе с этим выдохом пришла новая волна злости. — Проснись, — сказал я уже жёстче и слегка встряхнул его за плечо. Ничего. Только тяжёлое, пустое дыхание. Я поднялся, вышел из комнаты, чувствуя, как холод ползёт по спине, и посмотрел на свою метку. Каким бы бессмертным он ни считал себя, сколько бы раз ни повторял это вслух и про себя, проверять на собственных глазах, что будет с миром без него, я не собирался. Если он сейчас провалится окончательно, всё, что держалось на его плечах, полетит вниз без тормозов. И полетит так, что костей потом не соберёшь. Тиберий Нотт. Я нахмурился и впервые за всё время позволил себе использовать метку. Импульс ушёл в кожу мгновенно, и вместе с ним пришло то самое ощущение, о котором рассказывал Мальсибер. Я не стал формулировать запрос. У меня не было времени. Я просто отправил ему приказ прийти немедленно. Следующий шаг был еще хуже. Я вернулся в комнату и остановился у матраса, заставляя себя смотреть не на абсурд, а на факт, что передо мной лежал Том. И в таком виде, который нельзя показывать никому. Нотт входил в круг, но я не собирался отдавать ему эту карту. Она была слишком дорогой. Я наклонился, убрал пряди волос с его лица и прикрыл глаза на секунду, чтобы не видеть слишком много. Бюстгальтер на нём держался кое-как, ремешки были перекручены, застёжка то ли порвана, то ли не была застёгнута. Ткань была мокрой, в липкой грязи, и мне не хотелось знать, в какой именно. Я быстро снял это, откинул в сторону и сразу же выпрямился, словно воздух стал чуть чище. Я закончил Люмос, направил на него палочку с Левиосой, и тело оторвалось от матраса. Меня передёрнуло от того, что он весил слишком мало. Ненормально мало. Я двинулся к двери, ведя его перед собой, и едва не поскользнулся на одном из флаконов. Пятка уехала в сторону, сердце ударило в горло, и на долю секунды я увидел, как он падает, как бьётся головой о край стола, как всё заканчивается прямо здесь, в этой комнате с женскими духами и гнилью. Но я вовремя собрался, выровнял шаг, удержал заклинание и только тогда позволил себе вдохнуть. Аккуратно, на выдохе, я вывел его из комнаты и перенёс в ближайшую к лестнице спальню. Там было пыльно, но это была не беда. Пыль смывается, а вот то, что я видел минуту назад, не смоется уже никогда. Я опустил его на кровать, проверяя, чтобы голова лежала чуть повыше, чтобы шея не была запрокинута, чтобы он не захлебнулся, если его начнёт рвать. Он был без сознания. Спал ли он, провалился ли в какую-то яму — я не знал. Я не медик. Я не знал, что делать с маком, кроме одного: позвать того, кто знает. Я накрыл его одеялом, чтобы вернуть ему человеческий вид, и вышел из комнаты, прикрывая дверь. И тут меня ударило другое. Софи. Что если она лежит где-то здесь? В подвале, в ванной, на чердаке, за дверью, в комнате, которую я ещё не открыл? Я резко развернулся и пошёл по комнатам. В ещё одной был такой же ад, хаос, мокрые пятна, следы магии, словно кто-то бился о стены. Но Софи не было. Я поднял палочку и снова бросил Ревелио. Дом ответил пустотой. Это не успокаивало. Это только делало всё страннее. Он мог спрятать её чарами, мог закрыть комнату так, что никакое Ревелио не пробьёт. Но что-то внутри подсказывало, что Софи здесь нет. Не потому что её спрятали, а потому что её действительно нет. Обет, что она взяла с него ещё в 49-ом на территории моего собственного менора. Он не мог преследовать её, если она ушла. Но отпустил бы он её, с его магией внутри, добровольно? Я не знал. И, честно говоря, сейчас не мог позволить себе знать. Разберусь потом. Я спустился вниз, прошёлся по холлу ещё раз, поднимая грязь чарами, сгребая осколки, очищая поверхности. Пол стал чище, но пятна никуда не исчезли. Со стенами было хуже, штукатурка местами была стерта до основания, обои обуглены, дерево изуродовано, и простая бытовая магия здесь не работала. Это требовало времени и нормальных рук, но времени у меня не было. Когда я услышал стук в дверь, я выругался про себя. Вовремя, Абраксас. Чертовски вовремя. Я разжёг настенные факелы коротким движением палочки, заставил свет упасть так, чтобы тьма не выглядела в порядке вещей, выдохнул и пошёл к входу. Рука легла на ручку уверенно, я собрал лицо в привычную маску. Я научился этому раньше, чем научился любить. На пороге стоял Тиберий Нотт. Его взгляд скользнул мимо меня внутрь дома, задержался на лестнице, и на секунду стал острее. Я шагнул так, чтобы перекрыть ему обзор, и тихо сказал: — Том наверху, живой, но нужна помощь. Нотт ничего не спросил, только вошёл, и двинулся вверх по лестнице, перескакивая через дыры, что я не смог убрать. Я развернулся в коридоре и пошёл вслед за ним, в ту комнату, где пахло женским, сладким и гниющим одновременно. Войдя в комнату, я начал разбирать то, что валялось на полу и на столе, не поднимая лишней пыли. Листки, тетради, разрозненные страницы, и среди них был до боли знакомый почерк. Чужой и одновременно узнаваемый по странной упёртости линий. Он был неровный, прыгающий, как у человека, который пишет из необходимости удержаться за мысль, пока она не сорвалась. Я взял верхний лист, и уже на первой строке понял, что лучше бы не брал. Его член был напротив меня, я видела его впервые за все эти два с половиной года, впервые с того самого дня, как узнала его имя, впервые так открыто, без стыда и без иллюзий. И, Мерлин, если бы я могла хоть раз в жизни представить себе его член, он… Я едва успел выхватить смысл, как эти строчки, ударили, словно кулак в солнечное сплетение. Я резко выдохнул и опустил лист, заставляя себя отвести взгляд, как будто это могло отменить прочитанное. Сердце билось не туда и не так, с тем самым стыдом, который всегда приходит, когда ты понимаешь, что тебя не просто обошли. Тебя никогда и не рассматривали. Салазар всемогущий. Кровавый ад. Это были записи Сентвен. Я не сомневался уже ни секунды. И мне хватило одного взгляда в угол страницы, чтобы стало ещё хуже. 1952 год. Москва, СССР. Чёртовы буквы, от которых я почувствовал, как в груди разгорается что-то грязное и жгучее. Вот, значит, как. Они спали уже тогда. Уже с тех пор, когда я получил проклятое письмо Реддла, где он писал, что она делала с Лестрейнджем. А я ведь думал, что Том не поведётся на неё. Уверял себя, что он её не трогал. Я прикрыл глаза. Пальцы сжали лист так, что бумага чуть порвалась. Они были вместе ещё тогда. Не где-то потом, не в последние годы. Ты знал, Абраксас. Ты видел это в Афинах. Видел, как она смотрит. Видел, как он держит её внимание. Я посмотрел на разбросанные бумаги, на бельё, на флаконы, на разбитое зеркало, на следы мака, на чёрные пятна. Нужно привести всё в порядок. Я взмахнул палочкой и начал убирать чужие последствия. Стекло собралось в одну кучу, бумаги в другую, одежда отдельно. Я выправил ножки стола, поднял стул, собрал осколки в короб, чтобы завтра это можно было вынести, не порезавшись. С записями было хуже всего. Прочитать? Спрятать? Уничтожить? И каждый раз ответ был одинаковым, каким бы сладким ни было искушение. Я не имею права. Даже если хочется. Даже если это разъедает изнутри. Даже если я готов был бы украсть у судьбы хоть один вечер, чтобы читать её слова не о политике и не о Люциусе, а о том, что она на самом деле чувствовала, кого хотела, кого ненавидела. Я слишком хорошо знал, что бывает, когда кто-то лезет в то, что Реддл считает своим. А мне не нужно ещё одно доказательство того, что я бессилен. Я спрятал листы и дневники в ящик стола, наложил чары, и отступил на шаг, проверяя, всё ли выглядит хотя бы терпимо. Комната стала чище, даже запах чуть ослаб. Я вышел в коридор, собираясь идти дальше, приводить в порядок его кабинет, и в этот момент с другого конца коридора тихо открылась дверь. Показалась голова Нотта, и я пошёл в его сторону. Реддл уже сидел в постели, прислонённый спиной к изголовью. Волосы были собраны лентой, и это смотрелось издевательством на фоне всего остального. Рубашки на нём не было. Кожа была бледная. Он выглядел не как человек после бессонной ночи, а как человек, который несколько недель подряд проигрывал самому себе и не успевал даже злиться на это. Я закрыл дверь за собой и остался у неё, занимая позицию держать периметр, хотя здесь нечего было держать. Дом развалился раньше, чем в него вошли посторонние. Нотт сел в кресло рядом с кроватью так, словно имел на это право. И в другой день я бы отметил это, но сегодня именно он был единственным, кто мог говорить о происходящем без эмоций и без иллюзий. Значит, он был главным. На час. Может, на ночь. — Итак, мой лорд, — произнёс Нотт тихо, как врач, который произносит диагноз. Я перевёл взгляд на Тома. Он смотрел куда-то вниз. Сгорбленный, сломанный. Реддл не должен быть сломан. Реддл — это опора. Это структура. Это чёртова рамка, на которой держатся сети, сделки, страх, привычка подчиняться. А сейчас перед нами сидел человек, который не удерживает даже собственную спину. — Это зависимость, — продолжил Нотт. — И с неё не слезть, если продолжить. Том не двинулся. Он мог бы не услышать, но я слишком хорошо его знал. Он слышал всё. Просто не собирался реагировать. Реакция — это признание. А признание для него почти всегда равнялось проигрышу. Я прочистил горло, пытаясь вернуть голос в норму. — Милорд… может быть, Мунго? — спросил я тихо. Он резко поднял на меня глаза, будто ударил. И это было первым движением, которое он сделал за всё время. Я увидел в этих глазах только алый цвет. — Я согласен, — сказал Нотт, не позволяя паузе стать больше. — Либо Мунго. Либо здесь, но под постоянным присмотром. Слова легли аккуратно и жёстоко. Я не шевельнулся, но внутри всё сжалось. Я увидел, как Том воспринимает это не как заботу, не как выход, а как угрозу контролю. Он мог терпеть боль, грязь, бессонницу, но мысль о том, что кто-то будет наблюдать за ним круглосуточно, была для него отдельной пыткой. И всё же он не возразил. Он просто смотрел на меня так, будто решал, насколько дорого мне обойдётся этот визит. Нотт поднял палочку и, не спрашивая разрешения, продолжил проверку показателей организма и ядра.

***

Когда Нотт закончил, он посмотрел на меня, потому что Том не смотрел на него вообще. Он смотрел только на меня. Я почувствовал, как моя окклюменция стягивает мысли в узел, убирая всё лишнее, но тело всё равно выдало себя. Пальцы на рукояти палочки и сжались чуть сильнее. Том заметил это. Он всегда замечал. Я не отвёл взгляд. Я не мог позволить себе моргнуть первым, потому что в таких вещах любая слабость для него превращалась в инструмент. И всё же внутри поднялся страх перед тем, что будет, если он сейчас решит, что я перешёл грань и стал свидетелем, а не опорой. Нотт молчал, давая паузе затянуться ровно настолько, чтобы Том либо заговорил, либо окончательно утвердил свой отказ от реальности. И тогда Том заговорил. — Вы оба слишком свободно чувствуете себя в моём доме, — сказал он тихо. Голос у него был ровный, почти будничный. Нотт чуть наклонил голову, как будто принимал указание к сведению, а не как удар по самолюбию. — Дом — это пространство, — произнёс он спокойно. — А зависимость — это состояние организма. Здесь нет границ, которые отменяют физиологию. Том перевёл взгляд на него ровно на секунду. Этого взгляда хватало, чтобы в обычной комнате люди начинали подбирать слова тщательнее и говорить медленнее. Но Нотт не был обычным. — Физиология, — повторил Том, и уголок его рта дёрнулся, не становясь улыбкой. — Прекрасное слово, чтобы оправдывать слабость. Я услышал, как он произносит это, и понял, что мне нельзя отвечать на уровне эмоций. Нельзя защищать Нотта. Нельзя защищать его самого. Любая защита в этом разговоре превращалась бы в повод наказать и того, кого защищают, и того, кто защищает. — Это не оправдание, — сказал я ровно. — Это механизм. Ты сам всегда говорил: если механизм сломался, его нужно починить, не обсуждая мораль. Том снова посмотрел на меня. Этот взгляд держал меня, словно за горло. — Ты приехал сюда не за философией, Абраксас, — произнёс он наконец. — Ты приехал проверить, кого нужно убрать, чтобы в мире стало привычно и безопасно. Я почувствовал, как у меня внутри всё собирается в камень. Это была паранойя. Он думал, что я хочу избавиться от него. — Я приехал, потому что ты не отвечал неделю, — сказал я. — Если ты хочешь, чтобы сеть продолжала работать, ты либо слушаешь врача, либо остаёшься один. В комнате снова стало тихо. Нотт смотрел на Тома без давления, но и без уступки. Том молчал. Он не спорил, не ломал, не бросал угроз. — Хорошо, — сказал он наконец, едва слышно. — Говори, Тиберий, что именно ты хочешь со мной сделать.