Глава XIX «Линия, а не петля» (Том Реддл)

Больница Святого Мунго, Лондон

31 декабря 1965 года

Ощущения в Мунго всегда были одинаковыми. Здесь тебя могли разложить на симптомы, измерить, подписать и оставить на ночь под присмотром дежурного колдомедика, которому всё равно, кто ты во внешнем мире. Меня раздражало это равнодушие не меньше, чем необходимость лежать. Из окна тянуло сыростью Лондона, и в стекле отражался кусок моего лица. За эти три месяца я слишком часто ловил себя на ощущении возвращения в приют. Когда не было никого и ничего. Был только я и мои планы. Шаги в коридоре становились всё чаще. Видимость праздника должна быть обеспечена, даже если кому-то в этот момент ампутируют руку, а кто-то умирает в палате напротив. Я слышал тихие голоса, смех, и не испытывал к этому ничего, кроме холодного презрения. Дверь открылась без стука, и вошёл Тиберий. — Я принёс бумагу и чернила, — сказал он. Это было почти единственным, что я делал в этом месте последнюю неделю. Я заставлял себя сидеть, держать взгляд, держать мысль и пытаться восстановить последовательность на бумаге. Октябрь не держался в памяти так же, как июль, август и сентябрь, вместо них оставались только тупая физическая боль и ощущение, будто внутри идёт распад. И ещё голод. Дикий, грязный голод к наркотику. За всю жизнь я впервые узнал, что означает хотеть чего-то настолько, что это становится важнее всего. Я вспоминал Нагайну и её рассказы о проклятии, и даже они казались мне мягче того, что происходило со мной. Где она теперь? Что стало с её проклятием? Я не знал. Я лишь недавно начал выдерживать несколько часов бодрствования, не проваливаясь обратно в сон. Лечение было не похоже на то, что я когда-то лично подготовил для Софии. Тогда я просто отрезал ей мак, не давая даже думать о нём, и был уверен, что это единственно верный метод. Убрать слабость разом. Она выдержала, и следующие пятнадцать лет не употребляла. Я считал это доказательством. Когда это коснулось меня, Тиберий попробовал так же, и октябрь исчез, словно его не было вовсе. Потом он изменил подход и возобновил лечение маком, однако постепенно уменьшая дозу. И это, к моему раздражению, работало лучше, чем то, на что я рассчитывал. Работало даже сегодня, хотя сам факт того, что я всё ещё принимаю мак, пусть в минимальной концентрации, был унижением, записанным в каждый мой день. Я взял у него бумагу и чернила. Пальцы слушались уже не так плохо, но в них оставалась слабость, которую я ненавидел почти так же, как саму палату. Всё, чего я пытался добиться, — это вспомнить, что произошло после того, как ушла Софи. Воспоминаний было мало. Я помнил начало июля, помнил занятия с Нагайной… и помнил то, от чего у меня сводило челюсть. Оборотное. Близость с Нагайной. Бельё. Ошибка, которую невозможно вычеркнуть, потому что она уже стала фактом. Абраксас видел это, и сделал выводы. Он посмел увидеть, посмел войти туда, куда не имел права входить никто. А теперь играл роль слепого, будто этим можно было купить мне спокойствие. Нужно было принять решение, нужно было заставить его проглотить всё, что он видел. Иначе это станет трещиной. — Милорд, Абраксас хотел сегодня навестить тебя, — сказал Тиберий, и я поднял на него глаза. Сеть, люди, письма, проблемы мира — всё это легло на Абраксаса, и я знал, что он скрипел зубами и при меньшей нагрузке. Значит, придётся говорить сегодня, раз голова наконец держится. Раз организм решил, что достаточно падать. — Он здесь? — спросил я тихо. Тиберий в этой истории был ещё одним серым кардиналом. Он знал, что мы с Софией потеряли сына в апреле, и теперь знал, что я подсел на мак. И, разумеется, связал одно с другим. Куда, почему и как, он не знал, но недоумение в его голове было почти осязаемым. Мысли о том, что меня сбила с ног девчонка, не укладывалась в его картину мира. Он ошибался. Я сам себя сбил с ног, и это слабость, которую нужно выжечь под корень. — Он сказал, что прибудет, как только ты решишь, — ответил Тиберий. Я усмехнулся краем рта. — Всё-таки начал пользоваться меткой? — сказал я, больше себе, чем ему, и выдохнул ровнее. — Зови. Я отвёл взгляд на тумбу, на выстроенные флаконы, на линию света на стекле, и заставил себя зафиксировать лицо в том выражении, которое я буду показывать Абраксасу. Когда дверь откроется, я не позволю себе выглядеть ни слабым, ни виноватым. Я позволю себе выглядеть только опасным.

***

Когда дверь в палату открылась, я сощурился. Абраксас выглядел исхудавшим, слегка выбитым из себя. Кто бы сомневался. Он всегда становился таким, если работал больше, чем отдыхал. Всё это слабость, одна сплошная слабость. Тиберий поднялся. — Я загляну вечером, — сказал он мне. За эти месяцы мы с ним не сблизились ни на дюйм. Мне хватило его мыслей обо мне, чтобы даже не допускать ничего, кроме лечения и сухих проверок. Любая попытка разговоров вела бы к вопросам, оценке и сочувствию. — Нет необходимости. Проведи время с Изольдой и Теодором, — произнёс я спокойно и перевёл взгляд на Абраксаса. Тиберий не ответил, лишь кивнул и вышел, оставив нас наедине. Абраксас стоял у двери, словно палата могла укусить. Его взгляд скользнул по флаконам на тумбе, задержался на стакане воды, потом вернулся ко мне, и в этом взгляде было слишком много не сказанного вслух. Я не предложил ему сесть, и не поднялся навстречу, потому что вставать ради него означало бы признать, что он способен диктовать мне. — Ты всё ещё слишком худой, — сказал он наконец. — Я в больнице, Абраксас, — ответил я ровно. — Здесь это считается нормальным. Его рот дрогнул, и он сделал шаг ближе, останавливаясь у подножия кровати. Я видел, как он отмечает каждую деталь, и одновременно делает вид, что не отмечает ничего. Хорошая привычка. Полезная. Почти единственное, за что я всё ещё терпел его рядом. — Ты не отвечал, — сказал он тише. — Я был вынужден приехать. — Ты не был вынужден. Ты выбрал, — произнёс я и дал паузе повиснуть, чтобы он услышал разницу. — А когда ты выбираешь, ты берёшь на себя последствия. Я молчал, давая ему время на ответ. Время придумать формулировку. Время показать, что именно он выбирает сказать, а что оставит за зубами. — Я подключил людей Ислама и даже лично попал в передрягу на границе с Софией, — начал он наконец. — Но мы отбились. Забини сказала, что ей теперь небезопасно, и отправила сюда свою дочь. Девочка даже успела месяц отходить в Хогвартс. У Забини проблемы не только с русскими. Медоу перешла дорогу кому-то из итальянской группировки и просит… Я взял перо и впервые за всё это время начал записывать не воспоминания, а мысли и план. Чернила легли ровно, рука, несмотря на слабость, слушалась лучше, чем остальное тело слушалось меня последние месяцы. Когда Малфой закончил, я закончил записи вместе с ним и на секунду задержал взгляд на листе, потому что уже видел, как это придётся собирать и решать. Если Ислам не может защитить, а итальянцы заняты своим собственным ошибками, значит, нужно подключать другую силу. — Пусть Каркаров свяжется с карпатским кланом вампиров, — сказал я. Абраксас поднял брови. — Ты ведь говорил, чтобы мы не торопились, чтобы… — начал он. — А ты не видишь, что происходит? — перебил я. — Придётся испачкать руки. Не тебе, Абраксас, так что не разыгрывай свои спектакли. Я убрал листок, сел ровнее и сложил руки на груди. Ну же. Говори, сукин сын. Ты ведь не только за этим пришёл. Абраксас посмотрел на меня, потом перевёл глаза на комнату и снова на меня. Я и без него прекрасно знал, что это за место, и что София провела здесь девять месяцев в своё время. Я смотрел на него и не смотрел в угол комнаты. Её там нет. Она осталась в доме, вместе с маком и самым тяжёлым периодом моей жизни. Возвращаться туда не имело смысла, там меня не ждало ничего хорошего, только пустые комнаты, в которых уже произошло слишком многое. — Тиберий не говорит, когда тебя выпишут, — сказал он тихо. — Он скажет, когда сочтёт, что я снова способен функционировать, — произнёс я ровно. — И если тебя это раздражает, привыкай. Меня раздражает сильнее. Абраксас чуть сжал челюсть. — Мне нужно понимать, что будет происходить дальше, — сказал он осторожно. — Со всем. С сетью. С тобой. — Сеть будет работать, — ответил я спокойно. — А со мной будет проще, если ты перестанешь ходить кругами. — Я развожусь с Ребеккой, — сказал он внезапно. Я закрыл глаза. Да уж. — Говори честно, Абраксас. Ты пришёл не за разрешением и не за советом. Ты решил, что можешь пойти на этот шаг самостоятельно. — Это она решила, — ответил он. — Сказала, что больше не выдерживает и уходит. Вместе с Люциусом. Умно. Вот как. Все у него виноваты. — Что именно она не может выдержать? — спросил я ровно, хотя внутри уже поднялось раздражение. — Не можешь удержать собственную семью, Абраксас? Что же будет дальше? Он замер. Я следил за тем, как он держит лицо, как выбирает линию поведения. — Я вообще не должен был жениться на ней, — выговорил он наконец. — И каждый день я просыпаюсь с единственным желанием, чтобы это закончилось. Вот оно. Вот что я получил. Обвинения с намёком на то, что виноват кто-то другой. И хуже всего было даже не это. Хуже было то, что он позволял себе произносить подобное со мной сейчас, когда я лежу здесь и вынужден терпеть чужие руки и чужое расписание. Он видел слишком много, и решил, что мне можно бросать угрозы. Чтобы оспорить многолетние планы. Я посмотрел вниз и поправил одеяло. — Бойся своих желаний, Абраксас, — сказал я спокойно и поднял на него глаза. — Что будет, когда она уйдёт? Барти Крауч и так точит на тебя зуб, а сейчас это будет взрыв. Нехорошо иметь врагов в Отделе магического правопорядка. А Люциус? Единственный наследник, который дался тебе с таким трудом… Он перебил меня на последнем слове о сыне, слишком быстро. — С другой бы всё получилось. И дети, и семья, и жизнь, — выпалил он. Я поднял бровь. Неужели он и правда осмелился? После того, в каком виде он вытаскивал меня, решил носить это в голове как право на дерзость? — Нет, — произнёс я тихо, — и не было у тебя другой. И не будет. Кроме твоей Ребекки. Он поднял на меня глаза. Челюсть у него была сжата. — А у тебя? — спросил он. Я не дал себе ни моргнуть лишний раз, ни отвести взгляд. Я чувствовал, как во мне поднимается ярость, в которой другие люди теряют привилегию отвечать на вопросы. — У меня, — ответил я так же тихо, — есть дело. И есть последствия. А ты сейчас выбираешь, кем хочешь быть рядом со мной: опорой или проблемой. Я сделал паузу. — Повтори свой вопрос, Абраксас, — сказал я. — И реши, готов ли ты услышать ответ, который тебе не понравится. Я смотрел прямо на него, проверяя, удержит ли он лицо. Он не шевельнулся, но я видел, как у него дрогнули ноздри на вдохе. Он всё ещё пытался удержать своё молчаливое право. А я, впервые за долгое время, почувствовал ясность, что это право определяет не он. Даже здесь. Даже в Мунго, и после него, когда моё восстановление закончится. Однако зависимость от мака можно победить меньшей дозой и дисциплиной, а вот зависимость от собственной жены… Я пытался жить с мыслью, что пятнадцать лет пройдут, и всё вернётся, что она вернётся. Оказалось, я не умею ждать. Значит, нужно искать другой путь. Я начал сползать на кровати. Разговор дался тяжело. Силы тратились быстро, будто организм считал каждую фразу лишней нагрузкой, и мне нужен был сон. — Ребекка не должна унести Люциуса как трофей в войне, которую она придумала, чтобы чувствовать себя значимой. Ты удержишь её в семье любыми средствами, которые не создадут скандалов. Если для этого потребуется быть мягким, ты будешь мягким. Если потребуется быть жёстким — будешь жёстким. Твоя работа в том, чтобы сохранять структуру. Я сделал паузу. В горле было сухо, в груди стояла тяжесть, и я чувствовал, как тело упорно тянет меня вниз, к подушке, к темноте, где хотя бы на несколько часов не нужно решать чужие проблемы и держать лицо. — И ещё, — добавил я уже тише, почти буднично. — Пока я в Мунго, ты не дергаешь сеть собственными решениями. Всё по схеме и только через меня. Любая истерика с твоей стороны будет стоить дороже, чем твой развод. Я повернул голову чуть в сторону, не отводя взгляда, и увидел, как он сглатывает. Он всё ещё стоял, не решаясь сесть. — Ты хочешь, чтобы я удержал и её, и Люциуса… и при этом выглядел так, будто ничего не происходит, — произнёс он наконец. — Да, — ответил я просто. — Именно так выглядит власть, Абраксас. Никто не должен видеть трещину, пока ты её не залил и не отполировал. Я позволил себе лечь ровнее, подтянул одеяло выше, устраивая его так, как мне было нужно. — И не забывай, — сказал я уже на выдохе. — Люциус не её оружие. Он твой наследник. Если ты позволишь превратить его в разменную монету, виноват будет не Барти Крауч и не Ребекка. Виноват будешь ты. Я закрыл глаза и позволил телу сделать то, что оно требовало, потому что иначе завтра я проснусь и не смогу держать даже собственную спину, не говоря уже о мире, который продолжал ждать от меня невозможного.

Тирана, Албания

30 мая 1966 года

Албанское небо встретило меня солнцем, что было слишком щедро для страны, которую в Англии привыкли вспоминать только с брезгливостью. Погода благоприятствует тем, кто умеет пользоваться ей. Путь был, и он вёл не через людей, а через землю. Зима ушла на полное, бескомпромиссное вычищение зависимости. К марту я не употреблял ничего. Ни мака, ни сигарет, ни выпивки. Чистота ощущалась почти физическим отсутствием этой мерзкой внутренней тяги, которая превращает любой день в торг за следующую дозу. Это должно было быть победой. Это и было победой, но победа не лечит того, что сидит глубже. Весну я провёл в палате, набитой записями. Слухи и легенды, которые я собирал ещё в школьные годы, были на удивление устойчивы. В лесах этой страны скрывалось то, о чём я мечтал, когда впервые узнал о своём происхождении. Диадема Ровены Рейвенкло. Когда-то я хотел использовать её для поиска бессмертия и обошёлся без неё. Тогда это было вопросом исследований бессмертия. Сейчас задача стала другой: вернуть себе холодный рассудок. Избавиться от этой боли в груди, что не исчезла спустя месяцы. Привести в порядок жизнь и отрубить всё, что мешало идти дальше. Мне нужно было избавиться от этого бесполезного чувства и спрятать его. Точно также, как я когда-то сделал с дневником и своими юношескими глупостями. Диадема поможет мне. Я знал, что она усиливает ум и собирает мысли в точку. Если мне и нужен был шанс, то не на чудо, а на безупречный расчёт. Я ещё раз сверился с картой и с собственными отметками, аккуратно сложил бумаги, и проверил палочку. В этом деле не было места суете, только маршрут, только запасные варианты, только холодный запас прочности. Я вышел из подворотни после полёта, чувствуя на лице солнце и не позволяя себе принять его за благословение. Если диадема действительно лежит в этих лесах, я возьму её. Если её там нет, то я заставлю легенды стать правдой. Я уже делал это в Ираке. Я сделаю это снова.

Албанские леса

24 июля 1966 года

До середины лета я проверял легенды. Деревни сменяли друг друга; разговоры были одинаковыми по сути и разными по цене; в каждом втором доме мне пытались продать «точное место», а в каждом третьем страх. Я платил только за то, что можно было сверить. Я ставил палатку, и уходил в лес на рассвете, возвращаясь в сумерках. Так продолжалось неделя за неделей, и единственным измеримым результатом было то, что я перестал считать дни. Я действовал как механизм, сознательно вычищая из головы любые воспоминания о похожем ритме в 50-х, когда я был не один. Её я не вспоминал — это было бы уступкой, а уступки я себе запрещал. Но в конце июня стало тяжело. Цифра беспощадно заняла своё место. Год без неё. Проклятый год, который никуда не делся от того, что я пьян, занят, трезв или дисциплинирован. Я злился, проклинал, пытался выжечь из себя это раздражение работой, но раздражение возвращалось. Тогда я решил призвать Нагайну. В то время она уже почти не выходила из проклятия. Её человеческая форма становилась редкостью, но всё ещё проявлялась. И всё же в этих лесах она была удобнее всего, её умение проходить там, где человек теряет время на обходы, было уникальным. Она согласилась без лишних слов, это шло и ей на пользу. Наши занятия продолжились спустя почти год, и перестали быть теорией. В лесу воля тренируется лучше, чем в комнате. Но редкие моменты, когда проклятие отпускало и она возвращалась в женский облик, давались мне тяжелее всего. Мозг слишком охотно обманывался, когда видел женский силуэт в палатке после долгого дня, и слишком быстро вспоминал, чего именно ему не хватает. И каждый раз мне приходилось ломать этот обман сразу, на входе, не позволяя себе даже секунды привычного движения мысли. Я знал, что это не София. Я повторял это как заклинание. Леса сменялись один другим. День за днём картинка почти не менялась, и это было полезно, ведь монотонность дисциплинирует, если не позволять ей превращаться в слабость. Были и полезные моменты. Нагайна слушалась всё лучше, а я привыкал к змее у ног так, как привыкают к тени от собственного тела. Я находил места обитания единорогов, натыкался на нюхлеров, видел фестралов и ещё одному Мерлину известно кого из волшебной живности, которую здесь берегли хуже, чем золото. Лес был богат на товар, и я фиксировал самые важные точки, куда нужно будет вернуться позже, когда сеть попросит новый материал. Всё, что даёт прибыль и влияние, должно быть отмечено и взято под контроль. Параллельно я налаживал связь с местными магами. Один раз мне удалось выступить в Тиране, и я увидел знакомую закономерность, как и в большинстве южно-европейских странах. Албанцы быстро понимали выгоду, если говорить с ними не о «великой миссии», а о том, что они получат в руках завтра. Сеть уже была достаточно большой, чтобы в неё хотели попасть не из уважения, а из расчёта, и это был лучший вид желания. Долохов и Джагсон работали в городе вместо Мальсибера, пока я с Нагайной уходил в лес. Джагсон был новым лицом, но успел доказать значимость, когда я осадил русских вампирами и закрыл проблему Каркарова так, чтобы она больше не всплывала ни в одном письме. Это было хорошо. Система сама начала учиться правильно выбирать людей. Мальсибер был рад уйти из полевой работы и устроиться в лондонском офисе, потому что теперь он управлял большей частью сети, и держал связь с другими странами после того, как я освободил Абраксаса от управления сетью. Малфоя ждала должность, куда более серьёзная, как только в Министерстве сменится власть. Когда грязнокровка уступит место очередной бесполезной фигуре, которую я спокойно подвинy, чтобы поставить нужного человека. Малфоя нужно было убрать от грязной работы, которая стала необходимой, когда торговля перестала быть игрой в приличия. Русские показали, что им нужна кровь, и я дал им кровь. К концу июля мы пришли на юг страны, к самым тёмным и труднопроходимым лесам. И я стал все больше и чаще встречать магов, что узнавали меня в лицо, после моих выступлений. Это льстило, однако мешало, учитывая, что я искал древнейшую реликвию, о которой не знал никто даже из моего ближайшего окружения. За исключением Нагайны. Так, в одном из пабов, ко мне подсел некий Феррит Пиритс. Он с восхищением поведал мне о том, что мои помысли верны, а идеи безупречны. Я не любил льстецов, но его албанский акцент и опыт жизни в этих краях был полезен. Через месяц у Ордена Бекташи должно было состояться паломничество к святилищу на Томоре. Туда поднимаются толпами, ставят лагеря, идут с дарами и совершают жертвоприношение животных. Я знал об этом, поэтому и решил приехать в этом место заранее, чтобы не набрести на магловских фанатиков. Однако, по слова Пиритса, у магов этих краёв была схожая традиция за месяц до магловского обычая. Она была закрытой и секретной, но после того, как его брату помог кто-то из моих в сети, и дал возможность торговать змеями в Британии, он звал меня на это событие. Когда я поднялся в комнату, что делил с Нагайной, и она узнала о том, кто этот человек и чем занималась его семья, её насторожило наше знакомство. Это было забавно, впервые что-то рассмешило меня настолько, что я даже засмеялся. Знакомство с тайным кланом албанских магов не могло не радовать. Если всё пройдет успешно, кто знает, может быть помимо лести у этого Пиритса найдутся и другие интересующиеся меня легенды.

***

Я надел мантию до пола, накинул капюшон и посмотрел на Нагайну. — Будь внимательна. Следи за местностью, — произнёс я на парселтанге. Змея подняла голову, высунула язык, и я кивнул. Мы вышли из паба, она скользнула следом. У входа нас уже ждал Феррит. Он заметил змею, прищурился, и его восхищение, которое он до этого раздавал мне в каждом втором слове, наконец-то сменилось делом. — Нужно торопиться, — сказал он. Я не стал отвечать и просто дал ему увидеть, что согласен. Мы трансгрессировали.

***

Лес принял нас сыростью и тишиной. Я сразу проверил Нагайну. Трансгрессия в этой форме давалась ей тяжелее, и я не позволял себе забывать о том, что она не аксессуар и не питомец, а сила, которую я удерживаю дисциплиной. Она была в порядке. Хорошо. Значит, привыкает. Чуть дальше мерцал свет. Феррит пошёл вперёд, как человек, который слишком сильно хочет выглядеть проводником. Я наложил защиту на себя и на змею и пошёл следом, не сокращая дистанцию. Чем ближе мы подходили, тем сильнее становилась магия. Я ощущал её кожей, и это чувство было мне знакомо. Такая магия стояла в Тайной комнате. Я не знал, что именно эти маги собирались делать сегодня, но я знал, что именно сегодня я найду диадему. Уверенность не требовала доводов, она питалась тем, что висело между деревьями и собиралось в вокруг меня с каждым шагом. Когда мы вышли к свету, я увидел людей. Все были в чёрном, капюшоны скрывали головы. У троих в центре были деревянные маски. Они стояли кругом, как будто земля сама держала их на месте. — Мы не приносим в жертву животных в эту ночь, — сказал Феррит тихо. Я продолжал смотреть на троих в масках, не отвечая. — Мы воскрешаем мёртвого, чтобы узнать, что нас ждёт в будущем, — добавил он. Некромантия. Неужели. И здесь, в месте, где вероятнее всего находится диадема. Я повернул голову к Нагайне, она смотрела в сторону леса, будто слышала то, чего не слышали люди. Луну заслоняли ветви, факелы давали резкий свет, и от этого всё выглядело слишком правильным для случайности. — И я знаю, что сегодня расскажут мёртвые, — сказал Феррит снова, всё тем же вкрадчивым тоном. Я посмотрел на него. — И что же? — спросил я. — Что среди нас есть избранный, который даст магам власть, — произнёс он, и я поднял бровь. Его лесть начинала раздражать. В этот момент ударили барабаны. Я повернул голову к кругу, где в центр уже вытолкнули девушку в белом платье. Круг сузился так, что она уже не могла выйти. Барабаны ускорялись. — Всё в порядке. Она знает, что будет дальше, — быстро сказал Феррит. Я видел белую сорочку, тёмные волосы, слишком знакомый силуэт для мозга, который слишком долго голодал. Она пыталась выйти из круга, и это не походило на согласие. Я продолжал следить за сценой и одновременно за Нагайной. Змея была неспокойной. Я чувствовал это так же ясно, как чувствовал магию. Когда барабаны замолчали, в круг вышел мужчина. Один из троих в маске. Он вынул нож, сделал шаг, и факелы погасли. Остался только лунный свет, которого хватило, чтобы увидеть, как он подходит к девушке, как она дёргается, пытаясь вырваться, и как нож поднимается. Кровь хлынула из её горла. Девушка схватилась за него и начала оседать, когда мужчина в маске схватил её за руку и потащил в центр круга, оставляя на земле мокрую линию. Через мгновение девушка больше не двигалась. — Она грешница. Нарушила запрет. Сейчас будет самое интересное, — сказал Феррит. Я не моргал. Двое других в масках заговорили на албанском, и Феррит шёпотом начал переводить, будто боялся не того, что я услышу, а того, что меня это не впечатлит. — Душа дочери, взятая насильно.… Тело девушки поднялось над землёй. — Кровь слуги, отданная добровольно… Убийца вытянул над телом правую руку и крепко сжал кинжал. Кровь с его ладони начала капать на грудь, на лицо, на горло девушки, смешиваясь с уже пролитой. — Прах предка, забранный без согласия… воскреси предательницу! Под ногами людей в масках разверзлась трещина. Из неё поднялась тонкая струйка праха, и, повинуясь движению рук, осыпалась вдоль тела мёртвой. Девушка дёрнулась. Потом ещё раз. Потом конвульсии стали сильнее. Трое начали читать на латыни, и я различал слова, которые встречал в старых текстах: «воскресни», «приди», «поведай». Конвульсии прекратились. Девушка резко опустилась на землю, будто её просто отпустили, и встала. Я читал о некромантии достаточно, когда искал пути к бессмертию. Но подобное видел впервые. — Хозяин… вы чувствуете? — прошипела Нагайна у ног. Я не опустил к ней взгляд. Самое важное было в кругу. Девушка заговорила, и Феррит внезапно замолчал. — Что там? — спросил я тихо, не глядя на него. Феррит повернул ко мне голову. В лунном свете он казался ещё белее, чем в пабе. — Вы поможете мне переехать в Англию? — спросил он тихо. Ему было мало того, что моя сеть уже дала его семье деньги и возможности. Теперь он хотел место в моём мире. Я удержал раздражение и ответил, не меняя голоса: — Это зависит от того, что ты сейчас скажешь. — Она сказала, что это последняя расправа на этой земле. Больше кровь волшебниц не будет проливаться здесь, — произнёс он быстро, словно боялся, что я передумаю слушать. Я повернул голову к девушке. Она смотрела прямо на меня. И в следующее мгновение она упала и больше не шевелилась. Я не двинулся. Нагайна низко прижалась к земле, и я почувствовал её напряжение. Феррит стоял рядом, ожидая моей реакции, но я смотрел не на него, а на круг и на то, как магия в нём ещё держится, не распадаясь. Если диадема была где-то рядом, она должна была откликнуться именно здесь, на этот ритуал и на эту силу. В какой-то момент факелы вспыхнули вновь. Люди начали выходить из круга без суеты и без разговоров, как после работы, которую не принято обсуждать вслух. Тот, кто перерезал девушке горло, поднял её под мышки и потащил куда-то в сторону, не оглядываясь. Двое других в масках остались и стали приводить место в порядок: собирали следы, поправляли факелы, очищали с земли то, что ещё минуту назад было частью их ритуала. Феррит всё таки шагнул ко мне так, чтобы заслонить собой остаток круга и снова стать центром мира. — В наших краях полно материала. Не только змей, — сказал он с нажимом. — Это я уже видел, — ответил я, и в тот же момент уловил движение у ног. Нагайна ушла вбок без команды. Я проследил за ней взглядом и выдохнул, потому что именно это означало начало настоящей работы. Мне нужно было слушать то, что чувствует моя магия и разум, а человека, который хочет понравиться. — И что вы скажете, лорд Волдеморт? — спросил Феррит, вновь поднимая голос, чтобы притянуть внимание обратно к себе. Я сощурился. Его привычка произносить мой титул вслух здесь была неуместной и опасной, а ещё слишком уверенной. Он пытался создать между нами связь, которую я ему не давал. — Было познавательно, — сказал я ровно. Он уже открыл рот, но я не стал ждать ни возражений, ни просьб. Я сделал шаг в сторону, где за деревьями исчезла Нагайна. — Мистер Пиритс, — добавил я, не оборачиваясь. — Увидимся завтра. Я пошёл за змеёй, оставляя его позади с его планами и его жадным ожиданием. Проходя мимо места, где была кровь, я ощутил силу так, будто она поднялась от земли и прошла по телу вверх, до затылка. Я остановился, чтобы удержать это ощущение и запомнить его как ориентир, и закрыл глаза. Хлопок трансгрессии за спиной сообщил, что мой новый албанский знакомый ушёл, как и почти все остальные. Ещё мгновение, и я уже видел глазами Нагайны. Я пользовался легилименцией так и раньше, когда нужно было добраться туда, куда человек идёт слишком долго или слишком заметно. Её зрение показывало мир грубыми, чёрно-белыми образами: трава, земля, корни, влажные стебли, свет луны между листьями деревьев. Я чувствовал её движение как собственное, и это было удобнее, чем любые проводники. Дальше, — проговорил я ей прямо в голову на парселтанге. Она была близко. Я чувствовал это и без её глаз. И вот она остановилась у дуба. Древний, толстый ствол стоял среди таких же, ничем не примечательных деревьев, и именно поэтому он сразу стал приметным. Ничего не бывает настолько обычным в месте, где только что поднимали мёртвых. Отлично. Я сделал шаг вперёд, и меня подкосило. Колено ушло в мокрую землю, ладони упёрлись в траву, дыхание сбилось. Убийца… остановись… убийца… — услышал я снизу, из земли. Словно убитая на этом месте девушка на секунду решила поговорить со мной напрямую. Значит, не избранный. Убийца. Я собрался и поднялся. Слабость исчезла так же быстро, как пришла, стоило отойти от места, где ритуал ещё держал магию, хотя и слабо, и двинуться туда, где ждала Нагайна. Она не шевелилась, но я чувствовал, что её тело было напряжено, и что этот дуб для неё был не просто деревом. Я подошёл ближе и положил ладонь на кору. Под пальцами было холодно, и магия в этом месте не рассеивалась, как должна была рассеяться после толпы, факелов и крови. Она держалась. Я медленно поднял палочку и провёл ею вдоль ствола, не произнося заклинаний вслух, позволяя собственной магии сделать работу. И тогда я понял, что это был не конец ритуала. Это была дверь. Я перевёл взгляд на Нагайну и дал ей короткий приказ обойти корни, найти пустоту. Она скользнула вниз, исчезая в траве, и через мгновение я почувствовал её ответ в голове: Там есть вход. Внутри всё встало на своё место. Если диадема действительно рядом, она не будет ждать на открытом воздухе. Её прячут так же, как прячут страх. Под землю. Я спустился под корни и оказался внутри дуба, в узком ходе, куда меня протащило спиной, как по вырытой норе. Я сразу поднял Люмос, свет выхватил влажные стенки, переплетённые корешками, и то, что это место давно перестало быть просто пустотой в дереве. Здесь было гнездо. Плотные, слипшиеся комки глины и листьев складывались в подобие кокона, а в воздухе стоял сладковатый и тяжёлый запах. По характеру плетения и по выбору места, это почти наверняка были кладки авгура. Не случайная нора, не тропа для зверья, а место, куда что-то приносили и оставляли. Это было показательнее любых слов, магия здесь была настолько сильной, что даже твари выбирали её как укрытие. Я опустился на колени и начал щупать почву. Земля была рыхлой, червивой, тяжёлой от влаги. Она пахла старой водой, гнилью корней и грибницей — запахом подземных пустот, где время течёт иначе и не любит, когда его тревожат. Нагайна осталась снаружи. Я слышал её скольжение так же отчётливо, как ощущал магическое поле вокруг. Оно не растекалось и не уходило, а держало форму, как узел. Я двигался медленно, ведь спешка в таких местах всегда заканчивается ошибкой. Через какое-то время пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Поверхность была гладкой и холодной, будто отполированной веками, и от одного касания по руке прошёл короткий отклик, слишком узнаваемый, чтобы спутать его с простой породой. Я начал вытаскивать находку, и дерево над головой словно ожило. Стены дрогнули, корни напряглись, земля потянула вниз, воздух на секунду стал тяжелее. Я поднял щит первым же движением, чтобы грязь не забивала глаза, и упёрся плечом в стену, удерживая себя на месте. Чем сильнее я тянул предмет, тем яростнее двигалось пространство, будто оно не желало отдавать мне то, ради чего я бродил по лесам этой страны больше полугода. Я не отпускал. Пальцы сжались до боли, дыхание выровнялось, и я добавил к щиту связку чар фиксации грунта, заставляя землю держать форму хотя бы несколько секунд. Предмет вышел ещё немного, и наверху я услышал резкое шипение Нагайны и крик птицы. Земля снова дёрнулась, попыталась втянуть меня по пояс, и стало окончательно ясно, что это не осыпь. Это охранная реакция, встроенная так, чтобы ломать волю чужака. Я рванул сильнее, и почувствовал, как магия вокруг на мгновение взвыла, будто я вырвал зуб из живого существа. Ход начал засыпаться быстрее. Мне пришлось выбирать: смотреть, что у меня в руках, или выбраться наружу живым. Я выбрал второе. Всё остальное было вопросом времени, а время всегда работает на того, кто предпочитает дышать. Я выбрался наружу на четвереньках, всё ещё сжимая коробку, и рухнул на землю, уткнувшись лбом в траву. Дышалось тяжело, будто лёгкие не сразу поверили, что лес уже не пытается затянуть меня обратно и похоронить заживо. Я лежал, пока дыхание не стало ровнее, потом перевернулся на бок и посмотрел на находку. Коробка была серебряной. Грязь на ней держалась пятнами, но даже сквозь неё пробивался холодный блеск. На крышке был замок и тонкий орнамент орла. Я выдохнул. Получилось. Не нам, не вдвоём, не по счастливой случайности. Так, как и должно было быть: через волю, терпение, расчёт, и с помощью умения доводить начатое до конца. Я сел, вытер грязь с ладоней о мантию и поймал взгляд Нагайны. Она смотрела на коробку неподвижно и внимательно. — Остаётся самое простое, Нагайна. Я всегда любил загадки, — сказал я вслух и наклонился к замку. Он выглядел обычным, но ключа у меня не было, и я знал, что он не нужен. Здесь требовался не металл, а разум, чтобы артефакт понял, что его нашёл не случайный расхититель, а тот, кто способен удержать, оценить и использовать. Я поднял шкатулку ближе к глазам, вспоминая легенды о Елене и ощущая магию самой реликвии. Я рассёк кожу на пальце коротким движением, поднёс его к замку и капнул пару капель. Металл дрогнул, будто проснулся. Замок зашевелился и начал щёлкать, выстраивая внутри себя правильную последовательность. Всё происходило слишком гладко, почти оскорбительно легко. Последний щелчок, и замок упал в траву рядом со мной. Я открыл шкатулку и увидел её. Серебряная диадема Ровены Рейвенкло лежала внутри так, будто её никто никогда не касался. На миг в груди поднялась радость, слишком живая, резкая, почти неприличная. Я сразу подавил её, не давая телу права праздновать. Это инструмент. Только инструмент. И всё же пальцы дрогнули, когда я поднял диадему. В лунном свете на фоне грязи и крови она казалась безупречно чистой. Я надел её на голову, и тут же ощутил то же давление, что и в кругу. Я замер, удерживая себя в неподвижности, запрещая лишние эмоции, выравнивая дыхание. Спокойнее. Никакого восторга. Это всего лишь вещь. И всё же вещь заговорила. Мысль прозвучала так чётко и естественно, что на миг показалась моей собственной: Ты не слаб. Ты перегружен. Ты имеешь право на любое средство, если оно возвращает тебе власть. Большинство живёт по правилам большинства. Ты создан, чтобы переписать правила. Сомнение — это не осторожность. Это задержка. Задержка — шанс для врага. Любой сбой либо исправляют, либо изолируют. Третьего не существует. Петля — оправдание для тех, кто боится решений. Линия — это твоё решение. Ты пришёл сюда потому, что всегда приходишь в правильное место. Это не удача. Это ты. По коже пошли мурашки от точности формулировок и от того, как легко они ложились на внутреннюю структуру, словно всегда там и были. В голове стало тихо. Я снял диадему одним движением, убрал обратно в шкатулку, закрыл крышку и сжал металл так, чтобы он щёлкнул. Затем опустил взгляд на Нагайну. Рядом с ней лежал бездыханный авгурей. Значит, сегодня не я иду к смерти, смерть уже здесь. Я поднял замок, закрыл шкатулку, спрятал её под мантию ближе к телу и коротко сказал на парселтанге: — Веди меня обратно к месту, где был круг.