Глава XX «Истина» (Софи Сентвен)

Отель в Мейфэр, Лондон

8 июля 1996 года

— Ты хочешь, чтобы я повёл тебя туда, — сказал Абраксас. — Беременную. После провала во времени, о котором мы толком ничего не понимаем. В момент, когда за его именем охотятся, а он охотится в ответ. — Да, — ответила я. Формулировка про охоту звучала страшно, но не настолько, чтобы сбить меня с курса. Он задержал взгляд на моём лице, будто проверял, не дрогну ли я сейчас на этой фразе. — Ты понимаешь, что он может… — он остановился, подбирая слово. — Он может убить меня, — закончила я вместо него. — Да. Я понимаю. А ты должен понимать, что если ты оставишь меня здесь, я всё равно уйду. И вот тогда шанс, что меня убьют, станет выше. Абраксас выдохнул сквозь зубы. — Ты собираешься шантажировать меня собственной смертью, — сказал он. — Тебе нужно принять факт, что ты не сможешь меня удержать, — ответила я. — Ни в этом отеле, ни в этом городе, ни вообще. Он замолчал. Я знала эту паузу. — Хорошо, — сказал он наконец. У меня внутри что-то дёрнулось. — Что значит хорошо? — спросила я. Он посмотрел на меня с раздражением, как на человека, который просит повторить очевидное. — Это значит, что ты пойдёшь со мной, — сказал он. — Но не так, как ты себе представляешь. Конечно. Ни один его компромисс не бывает бесплатным. — Ты не будешь пытаться вызвать его, — продолжил Абраксас. — Не будешь делать ничего, что оставит след. Будешь молчать там, где тебе хочется кричать. И если я скажу уходить — ты уходишь. — Ты хочешь, чтобы я была удобной, — сказала я. — Живой, а не удобной, — ответил он жёстко. Я проглотила ответ, ведь это его уступка. Его слабость, оформленная приказом. — Когда мы идём? — спросила я. — Не идём. Переносимся, — сказал он. — И сначала ты переоденешься. Он подошёл к шкафу у стены. Я заметила его только сейчас, слишком была занята тем, как держать себя в руках. Абраксас аккуратно вынул сложенную тёмную мантию, брюки и водолазку. И ещё свёрток ткани. — Что это? — спросила я. — То, что ты наденешь, — ответил он. — И то, что ты не снимешь, пока не прикажут. Прикажут. Внутри уже поднималось недовольство, и где-то под ним сидел страх, что я делаю шаг, который нельзя будет откатить обратно. Я протянула руку, Абраксас вложил свёрток мне в ладони и отвернулся к одежде. Я развернула ткань и замерла. Там была серебряная маска. Точно такая же, как в Женеве, из первых дней брака с Томом. Я не помнила её наизусть, но главное было невозможно забыть. У неё был вырез для губ, что был зашит нитями. Я подняла глаза на Абраксаса. — Откуда? — вырвалось у меня. — Маска? Такие носят все пожиратели, — ответил он просто и протянул мне одежду. Меня будто толкнули в грудь. Я моргнула, не сразу находя воздух. — Все пожиратели носят мою маску? — спросила я, глупо и прямо. — Твою? — Абраксас даже не дрогнул. — Вроде бы её когда-то Эйвери достал. — Лисандер?.. Я ему её подарила на свадьбе болгар… — Смысл его слов догнал меня не сразу, а потом накрыл полностью. Я почувствовала, как в животе тяжелеет воздух. — Как много сейчас пожирателей, Абраксас? Он нахмурился. — Достаточно, чтобы не узнали эту маску. Она не моя, и не думай об этом. — Ты тоже такую носишь? — Больше я сказать не могу. Одевайся, София, — отрезал он и ушёл в глубь номера, будто нарочно оставляя меня наедине с этой памятью. Я посмотрела на маску в ладонях. Святая Изольда, что же это такое? Он ведь помнил, прекрасно помнил, что это за вещь, откуда она. И сейчас его люди ходили в ней. Я отложила маску на кровать и начала одеваться. Сначала я прочту его записи. Потом буду решать. Но мысль о том, чтобы вызвать Тома прямо сюда, в этот номер, в этот безопасный, вылизанный Мейфэр, была до дрожи желанной. Нет, Сентвен. Ты и так уже побег в США отложила, не глупи. Сейчас ты можешь подставить не только себя. Я опустила взгляд на живот. Он всё ещё был плоский, но мне казалось, что я уже знаю, как скоро станет тяжело. Под удар может попасть и Абраксас. Судя по всему, у него всё не так гладко, раз он здесь, а не в меноре. Что там за история? Я натянула чёрные брюки, чёрную водолазку, накинула мантию. Волосы собрала в тугую косу, привычно и быстро. На секунду взгляд зацепился за мои вещи из 60-х. Почти всё, что осталось от той жизни. Почти всё, что я не успела потерять. Почти. Кольцо холодно блестело на руке, грело изнутри и молчало. Я сжала пальцы в кулак. Выясню и приму решение. Выясню и приму решение. Я выясню и приму решение. Я выдохнула и громко сказала в сторону глубины номера, чтобы заглушить собственную голову: — Бракс, я готова! Абраксас вернулся, держа в руках монетку. Это была слишком знакомая вещь. Он остановился напротив меня и взглянул на маску на кровати. — Надевай, — сказал он коротко. Я подняла маску, приложила к лицу и почувствовала холод металла там, где минуту назад была уверенность. Абраксас подкинул монетку, и в следующую секунду воздух в комнате сжался вокруг нас.

Дом Реддлов, Литтл-Хэнглтон, Северная Англия

9 июля 1996 года

Мы резко оказались на поле. Трава перед нами тянулась ковром, воздух пах землёй, а впереди, чуть выше, стоял дом, как место, где ты однажды потерял душу и больше не нашёл её. Я застыла. Там, правее от дома, дальше в поле, я впервые увидела Тома, там же теперь лежал наш сын. Я не пошевелилась, только смотрела, как будто взглядом можно удержать прошлое на месте и не дать ему снова развернуться против меня. Абраксас наклонился к моему уху. — Сейчас поздно. Маглов быть не должно. Я уловила запах ткани, табака, и чего-то аптечного, и от этого шёпота по коже прошли мурашки. — Это был порт-ключ? — спросила я, не отводя взгляда от дома. — Да, — ответил он уже ровнее и выпрямился. — Он не оставляет следов. Дом выглядел угрюмо и пусто. Окна темнели, ступени у крыльца тонули в тени, и даже тишина вокруг была слишком плотной. Ни светлячков, ни сверчков. Абраксас пошёл вперёд и взял меня за руку. Я пошла за ним, чувствуя, как с каждым шагом внутри усиливается страх. Сейчас ты действительно здесь, и назад уже не получится уйти. В Бостоне я не знала, что сбегу в ту секунду на крыльце. Я должна была найти медальон и разобраться. Уйти правильно, а не так. Не одним рывком. Не за одну секунду. Сейчас всё и решится. У порога Абраксас отпустил мою руку. — Подожди здесь. Я зайду один, — сказал он так, будто ставил точку в разговоре. — Что?! — вырвалось у меня, и даже маска не смогла спрятать это возмущение. Он повернулся ко мне, и я увидела в щелях маски только его уставший взгляд. — Я знаю, где записи. Найду и вынесу. Почитаешь в номере, — произнёс он. Я заморгала. Через эти узкие прорези мир казался чужим, будто мне подсовывали реальность маленькими порциями, чтобы я не захлебнулась. — Я тоже зайду, — сказала я тихо, но твёрдо. — София… — начал он. — Нет, — перебила я сразу. — Не «София». Если там есть ответы, я должна видеть, где ты их берёшь. И если там будут не ответы, а… — я осеклась, потому что язык не хотел произносить вслух то, что уже поднялось внутри. — …тогда тем более. Он посмотрел на дом, потом снова на меня. — Ты идёшь за мной шаг в шаг. Не отходишь, — сказал он наконец, едва слышно. — И не трогаешь ничего, что я не разрешу. Я кивнула, потому что это был единственный способ переступить порог. Абраксас снова взял меня за руку, уже крепче, чем раньше, и повёл к двери. Ручка под его пальцами будто узнала его сразу. Я слышала собственное дыхание под маской. И когда дверь начала поддаваться, я поймала себя на том, что не молюсь и не прошу помощи. Я просто считаю удары сердца и сжимаю руку с кольцом в кулак, как единственную точку, которая ещё связывает меня с Томом. Когда мы переступили порог, я замерла. Сырость ударила в нос мгновенно. Абраксас поднял палочку, тихо прошептал Люмос, и я, почти рефлекторно, закрыла глаза. Это было не жильё и не место, где живут люди. Холл встретил нас влажным холодом и пустотой, свет выхватил облезшие стены, потёки на штукатурке, паутину под потолком, будто её не тревожили десятилетиями. Под ногами скрипнули доски, и этот скрип прозвучал слишком громко. Где-то в глубине что-то шевельнулось — то ли мышь, то ли осевшая труха. Я открыла глаза и заставила себя смотреть прямо. Абраксас держал меня за руку чуть выше запястья. Его свет медленно пополз по лестнице, уходящей наверх в темноту, и мне стало ясно, что здесь давно не было жизни, только остатки, накопленные в углах, в щелях, в воздухе. Я с усилием вдохнула через маску и прошептала, не глядя на него: — Дом мечты… Он не ответил, лишь сделал шаг вперёд и потянул меня за собой, не давая задержаться на пороге. Свет прошёл по полу и выхватил тёмные пятна у стены, старые, въевшиеся, не похожие на обычную грязь. Я пришла не в прошлое, а в место, которое пережило слишком много и не забыло ни одного следа. Он остановился на середине холла, поднял палочку и коротко проверил пространство Ревелио. Всё было чисто. Он отвернулся к кухне, и в эту секунду мне хватило одного вдоха, чтобы решиться. Я уже шла к лестнице, нарушив наш с Малфоем договор, потому что если я начну спрашивать, то останусь стоять на месте и снова проиграю. Я поднялась на первую ступень, на вторую, и почти добралась, когда услышала за спиной: — София, нет! И в тот же момент левая нога провалилась вниз, будто дерево подо мной исчезло. Я успела вцепиться в поручень в последний миг, и тело дёрнуло так резко, что у меня на секунду потемнело в глазах. Я повисла, одной ногой в воздухе, чувствуя, как она прошла сквозь сгнившую ступень, и вместе с деревом рвануло ткань. Брюки разошлись, и кожу дёрнуло следом. — Проклятье, — прошипела я, стараясь не вдыхать слишком резко, чтобы не упасть. Я услышала шаги позади, и только тогда до меня дошла боль в ноге. Такая сильная, что я вновь зашипела и попыталась выбраться. — Не двигайся! — услышала я за спиной. С этими словами ладони на поручне стали скользкими. Абраксас подошёл ближе и навёл Люмос на мою ногу. Там был рваный, живой кусок мяса, что задержал падение, удерживая меня на грани, словно дом решил дать мне ещё одну секунду, чтобы я поняла, куда я сунулась. Кровь капала куда-то во тьму под лестницей, и звук был такой, что от него хотелось заткнуть уши. — Мерлинова борода, — прошипела я, и меня стало мутить от боли. Я почувствовала руки у себя на плечах. Подняла голову, и увидела, что Малфой держал палочку в зубах, и свет от Люмоса чётко лёг на его лицо, почти красиво, слишком красиво для этого гниющего ужаса. Он не говорил ничего лишнего, только действовал. — Изольда…, — сказала я, и в тот же момент закричала, потому что он начал поднимать меня вверх. И так, три условия Абраксаса были нарушены. Замечательно, Сентвен. Десять баллов! Мир качнулся, боль взвилась белой вспышкой, и я вцепилась в поручень так, что свело пальцы. Потом ступень подо мной наконец оказалась настоящей, и воздух вернулся в лёгкие. Когда всё закончилось, я уже сидела на площадке наверху, тяжело дыша через маску, с дрожью, которую я не могла успокоить. Абраксас сел рядом на корточки и начал осматривать ногу. — Нужно очистить и потом налить бадьян, — сказал он, даже не отругав меня за то, что я натворила. Боль в ноге была такой, что даже смотреть вниз было больно. Тошнота уже стояла в горле. Я сглотнула, чувствуя, как под маской горит кожа от собственного дыхания. — Б-бадьян? — спросила я тихо. — Думаешь, он тут есть? Он убрал руку с моей ноги и посмотрел на меня. — Оставайся здесь, — проговорил он. — Нет. Нет, — выдохнула я, и голос вышел хриплым от злости и боли. — Я в порядке. Правда. Это просто рана. Очистим и затянем. Абраксас резко втянул воздух, словно я ударила его по лицу. — Ты не в себе, Сентвен. Ты безумна, а я потакаю тебе! — выпалил он. — Я безумна, Том сошёл с ума, — прошипела я. — Подумай, Малфой, может тебе нужно и меня бросить? Я сказала это нарочно, чтобы ранить, чтобы заставить его остановиться. Чтобы он наконец признал, что боится не моей крови на ступенях, а того, что снова останется рядом с Реддлом один. Абраксас замер. Его взгляд стал холоднее. — Не говори так, — сказал он тихо. Он потянулся к моей ноге снова, уже аккуратнее, и я почувствовала дрожь от того, что он всё ещё рядом и держит всё на себе, даже когда я пытаюсь развалить ситуацию собственными руками. Абраксас сунул руку во внутренний карман мантии. На секунду мне показалось, что сейчас он достанет зелье, от которого я вырублюсь и проснусь уже в отеле, но вместо этого в его ладони оказался маленький флакон. Бадьян. Конечно. Абраксас быстро очистил края раны чарами, не позволяя мне даже взглянуть как следует, а потом капнул прямо на разорванную кожу. Я резко втянула воздух. Жгло так, что перед глазами пошли пятна. Я не закричала только из упрямства. Он удержал мою ногу ладонью, и дождался, пока боль схлынет в тупую пульсацию. Затем он поднялся первым и подал мне руку. Я приняла её, и он поставил меня ближе к стене, проверил лестничный пролёт одним коротким взглядом и медленно повёл вперёд, так, чтобы я не наступала на левую ногу всей тяжестью. Я подняла голову, стараясь не показывать, как мне страшно. — В порядке? — спросил он. — Давай уже, Бракс. Я сейчас кое-как держусь, чтобы не подорвать тут всё, — проговорила я, и он прикрыл глаза. Когда мы дошли до двери, я уже знала, что за ней был кабинет Тома. Абраксас повернул ко мне голову, толкнул дверь, и она со скрипом открылась. Всё было так же, как и в последний раз месяц назад, когда мы собирались в США. Точнее… тридцать один год назад. Только теперь было грязно и пыльно, и стоял старый воздух. — Под его столом. В полу, — сказал Абраксас и прошёл вперёд, а я двинулась следом, осматриваясь. Обои отошли, на окнах не было привычных тёмных, тяжёлых штор, и лунный свет освещал комнату вместе с Люмосом, делая всё ещё более чужим. Абраксас уже отодвинул стол в сторону магией и начал очищать пол. Я подошла к шкафу, где Том держал свои книги, карты и некоторые зелья, что спускал с чердака. Сейчас там было пусто, за исключением пары пустых флаконов. Моё исследование прервал резкий звук, и я обернулась. Абраксас держал поднятый кусок пола и смотрел себе под ноги. — Дом разваливается, — проговорила я тихо, и увидела, как из дыры в полу Абраксас начал вытаскивать ящик. Я проследила, как он положил его на стол. — Здесь всё до 80-х. Письма круга, его записи. Всё. Но моих там нет. Я дам тебе их после, когда ты вернёшься со мной. Когда я отправлю тебя во Францию и когда придёт время. Ты меня услышала? — спросил он. Я уже рванула к ящику. Нога заныла, но я не обратила внимания. Ящик оказался у меня в руках, и я открыла его. — Всё, что мне нужно прямо сейчас, это знать, что произошло вчера. Точнее… — не закончила я и дотронулась до верхних листов. Бумага была сырой, но целой. Дорогая бумага аристократов, чёрт бы её побрал. Не зря они тратят на это дерьмо состояния. Абраксас обошёл и посмотрел на шкаф, будто проверял что-то в собственной голове. — У нас не больше двадцати минут. Надо дать ноге затянуться. Трансгрессия сейчас будет опасна. Потом уходим, — проговорил он и сел в кресло рядом со столом. Я обернулась на него. — Спасибо, чудилка, — проговорила я тихо, и села в кресло Тома. Сверху, почти демонстративно, лежали письма Лисандера и Серверина. Я пролистала их, потому что мне было не до парней. Под письмами оказалось расписание автобусов от остановки приюта Вула. Я поднесла лист к глазам и выдохнула. Его детство тянуло разобраться, но желание узнать, что случилось после моего ухода, было сильнее. Я начала копаться в коробке, выкладывая листы на стол. Слой за слоем. Бумага была сырой, тяжёлой, местами чуть вздувшейся, но держалась. Я ловила даты: 1942… 1943… 1947… Я подняла глаза на Абраксаса. — Бракс, а что с его дневником? — спросила я, и в памяти всплыл дневник в руках Дамблдора, будто он держал уже не вещь, а победу. Абраксас отвёл взгляд от окна и посмотрел на меня. — Ты же знаешь… — начал он и оборвал себя на полуслове. — Я узнала, что это такое, когда увидела его у Дамблдора в руках, — перебила я. — Он… уничтожен. Абраксас кивнул. — Я знаю, — сказал он коротко. — Как? Как так вышло? — спросила я, сжимая край коробки. — Его уничтожил Поттер в 93-ем, — ответил Абраксас, не меняя тона. — Что в нём такого? Он сильный маг? — спросила я тише. — Нет, — Абраксас выдохнул и на секунду прикрыл глаза, словно ему надоело объяснять мне мир, который я пропустила. — Ему сейчас пятнадцать лет. Он подросток, София. Я подняла брови, не веря. — И он смог уничтожить это? — произнесла я шёпотом. Абраксас закинул ногу на ногу. Лунный свет бил ему в глаза, Люмос на столе делал его лицо резче и старше, чем я помнила. — Вся его борьба — это череда удач и встреч с людьми, которые оказались рядом вовремя, — сказал он. — Он не один. И это его преимущество. — Расскажи? — потребовала я. Абраксас снова закрыл глаза. — Я не могу разбирать это с тобой так, как тебе хочется, — сказал он. — Тогда хоть объясни без деталей, — выдохнула я. — Что это было? Для чего? Он открыл глаза и посмотрел прямо на меня. — Эта вещь работала сама по себе, — сказал он осторожно. — Как механизм, который запускают и оставляют. У неё была цель. И цель была не в том, чтобы лежать тихо в ящике. — Цель? Какая цель? — прошипела я. — Попытка зацепиться за мир, — произнёс он. — Попытка восстановить присутствие. Вернуть то, что было потеряно. Но не получилось. Понимаешь? Я почувствовала, как по коже пошёл холод. — Такое возможно? — спросила я, и сама не заметила, как опустила глаза на кольцо. Оно молчало, будто насмехаясь. Абраксас едва заметно качнул головой. — Если ты видела дневник и если ты слышишь то, что я говорю сейчас, подумай сама, София, — сказал он. — Я не буду произносить вслух то, что ты и так способна сложить. Носитель. Он ведь хотел носителя. Значит, он может восстановиться через крестражи? Тогда зачем ему был нужен мой сын? Или это часть ритуала? Я резко опустила взгляд обратно в коробку и начала искать. Мне нужна была лишь одна дата. Листы липли к пальцам. 1959… 1961… снова назад… Я отбрасывала всё лишнее, как мусор. — София? — спросил Абраксас тихо. Я не подняла головы. — Сейчас, — выдохнула я. — Я должна найти. Вчера. Мне нужено вчера. Пальцы наконец наткнулись на плотный, потемневший от сырости, сложенный лист. На нём была выведенная знакомой рукой дата. 26 июня 1965. Я замерла на секунду, потому что сердце ударило слишком сильно, провела ногтем по краю листа, и только потом развернула его. Магия в ней не была моей. Я резко подняла глаза на Абраксаса, и снова уткнулась в строку, вцепившись пальцами в бумагу, пытаясь вдохнуть через маску. Не его? Не его магия? Тогда чья, чёрт возьми, и почему эта фраза стоит здесь так, будто она должна была быть очевидной с самого начала? — Абраксас, ты это читал? — спросила я, не узнавая свой голос. — Нет, не читал. Я только собрал и оставил. Твои записи в твоей комнате, — сказал он тихо. — Мои? Мои записи ещё здесь? — вырвалось у меня. Он кивнул. Я выдохнула и почти рассмеялась, но вышло сухо и зло. — Мерлин, это склеп. Целый склеп, — прошептала я, глядя на мокрые листы, разложенные на столе. — Он… он вообще в курсе, что ты трогал его вещи? — Это было необходимо после 81-го, — ответил Абраксас. — Иначе всё бы пропало. Я кивнула. Однако фраза о не моей магии продолжала жечь. Я начала искать дальше, перелистывая влажную бумагу. 5 июля 1965 года. Письмо от Валериуса. Я бы не полезла в него, но взгляд выхватил сокращения. С. без сознания. Дж. дома, жена вокруг С. Я пролистнула и сразу наткнулась на следующее. 17 июля 1965 года. Снова Валериус. Начался процесс деления. Дж. оформил бумаги об усыновлении. С. спокойна и тиха. В доме пусто. Дж — Джереми? С — Софи? Деление? Усыновление? У меня в голове вспыхнула вчерашняя картина с незнакомой женщиной на пороге дома, и мой детский голос, который зовёт Оминиса дедушкой. Я моргнула. Картинка не складывалась. — Мальсибер жив? — спросила я тихо, не глядя на Абраксаса. Он выглядел усталым, чуть осевшим в кресле, как будто за последние часы постарел ещё на год. — Нет. Драконья оспа, — сказал он сухо. — Он был самым крупным из вас, — сказала я так же сухо, будто я говорила о лошади, а не о человеке. Абраксас поднял глаза, и в нём вдруг что-то собралось. — Ищи про Советы, — сказал он. — Возможно, он писал об этом недуге. — Кто он? Том? — спросила я, потому что у меня уже путались все эти имена, письма, годы, и я хотела ткнуть пальцем в одно, чтобы хоть что-то стало понятным. Абраксас моргнул. — Читай, София. У нас пятнадцать минут. Пятнадцать минут. Я почти физически ощутила, как время сжимается вокруг горла. Пальцы снова пошли по датам, и вдруг между бумагами я нащупала сухой цветок. Красный и сплющенный, словно его положили сюда нарочно и забыли, а он всё равно дождался. Мак. Я осторожно подняла его и посмотрела на Абраксаса. Он сидел с закрытыми глазами, словно экономил силы, давая мне пространство, и не желая видеть, во что я сейчас провалюсь. Реддл знал, что я люблю полевые цветы. Но держать это здесь, между листов, в этом доме? Я нахмурилась и вытащила страницы, между которых лежал цветок. 16 августа 1965 года. Мой день рождения. У меня задрожали руки. Я заставила себя читать. Пять проклятых дней она не появлялась днём, не входила в кабинет, не врезалась в мой порядок своим голосом, не ломала тишину вопросом или насмешкой. Я знал, почему. Я держался чистым уже которые сутки, занимая себя работой, пробелами сети и Нагайной. И только ночами позволял себе дозу, чтобы сделать сон возможным. И именно тогда она и приходила, но уже не как прежде. Во сне она была молчаливой, как будто теперь её присутствие не попытка удержать меня в этом проклятии, а наказание. Я закрыла глаза на секунду, потому что мне стало плохо от осознания. Он сидел на маке. И писал об так спокойно, так точно, как будто перечислял ингредиенты к зелью. Я сглотнула и заставила себя читать дальше. Этого было мало. Слишком мало. Разум требовал истины, сомневался, видел другую. И тело… тело уже выбрало. Я склонился к ней, поцеловал её губы, и сразу же провалился в этот вкус. Это был вкус Софи, до безумия знакомый, вызывающий животную реакцию, которую я не мог контролировать ещё с Москвы. Я нахмурилась. Он целовал кого-то и писал об этом. Я дёрнулась взглядом по строчкам, цепляясь хоть за какой-то знак, и дальше нашла имя, которое было как удар в живот. Дальше всё пошло быстро и отвратительно точно. Её ноги перестали быть ногами, линия бёдер сжалась и начала исчезать, кожа пошла странными, неправильным пятнами. Последним человеческим, что я успел поймать, были глаза, и они уже не были глазами Софи. Это была Нагайна, чужая, холодная, живая не той жизнью, которую я искал. Я выдохнула шумно, не удержавшись. В комнате стало слишком тихо. Абраксас открыл глаза, посмотрел на меня и нахмурился. — Что такое? — спросил он хрипло. Я стиснула зубы так, что заболели дёсны. Этого Абраксас мог не знать. Он не должен был знать. И от этого стало ещё грязнее. — Ничего, — выдавила я. Абраксас не поверил, но времени не было. — София, быстрее, — сказал он, и в голосе была тревога. Он принимал мак, целовался с Нагайной, его грёбаная магия была не его. И что-то произошло со мной в детстве. Слёзы сорвались сами, падая на бумагу. Я читала дальше, и меня накрывало сразу от всего. Любовь. Проклятая любовь, которая делает двух людей единым существом, а потом гниёт, когда одна часть исчезает. Мерлин… София. Когда это закончится? Когда перестанет быть таким острым… таким невыносимым? Я резко сунула листы обратно в коробку и опустила её на пол. Меня мутило и било дрожью. Я сидела в его кресле, в его кабинете, и вдруг поймала себя на том, что я не понимаю, где именно кончается ложь и начинается истина. Любовь. Он написал это слово. Он написал его своей рукой. Всю нашу жизнь он твердил, что меня держит его магия, что всё завязано на ней, что меня тянет к нему, как тянет к зависимости, что это связь и контроль, и никакой лирики. А теперь любовь. И если это правда, тогда я убежала не просто от тирана. Я убежала от человека, который всё равно протянул мне руку. Срань, чёрт, проклятье! Когда он понял? Он узнал об этом после того, как я ушла? Может быть в апреле, когда предложил съездить в Бостон, чтобы узнать о нашем родстве? Когда умер Марволо? Когда? Когда? Мысль об июне ударила, как кулак. Он был мягче. Он обещал, что не бросит. Он говорил, что мы попробуем снова, даже если родство, даже если всё криво, даже если страшно. Он не отстранился. И я… я исчезла. Меня накрыла истерика так резко, что я не успела даже вдохнуть. В животе поднялась волна, и я резко наклонилась. Меня вырвало прямо в коробку. Абраксас вскочил. — София? — сказал он, подходя, и положил ладонь мне на спину. Я дёрнулась от него, скидывая руку. — Нет. Не трогай. Не трогай меня! — закричала я. Он замер. На лице мелькнул страх, и я увидела, как он потянулся за палочкой. Во мне что-то щёлкнуло, и Остолбеней сорвался из моих рук, как удар собственной ярости. Абраксас отлетел на пол и завопил сквозь зубы. — Ты знал! — заорала. — Знал почему! Знал и не сказал ни тогда, ни сейчас! Это было несправедливо. Это было чистой болью, которая ищет виноватого, потому что иначе она сожрёт меня живьём. Но мне было плевать. Я уже бежала. Я вылетела из кабинета, хромая, почти падая через дыру на лестнице, в которой уже успела побывать, и рванула к выходу. Дверь была приоткрыта, и я выскочила в ночь, на поле, туда, где когда-то всё началось. — Секунду, Том… — выдохнула я на бегу. — Ещё одну секунду. Я бежала по траве, и ночной воздух бил в лёгкие. Я звала его через метку, как делала раньше, когда пыталась вытянуть его к себе сквозь расстояние. Я пыталась держать мысль ровно, пыталась собрать себя в одну точку, но получалась только мольба. — Прошу… Том… приди, прошу! — завопила я и резко остановилась. Передо мной начал подниматься чёрный дым. Он собирался, как будто сама ночь сгущалась в одном месте, и воздух вокруг становился плотнее. Первым поменялся запах. Он был горьким и знакомым до дрожи. В этой тьме мелькнул силуэт, от которого у меня предательски ослабли колени. Я не успела ни отступить, ни вдохнуть нормально, потому что метка на коже вспыхнула жаром, и мир сузился до одного. Он пришёл.