Глава XXI «Возвращение» (Том Реддл)

Малфой-менор, Уилтшир

30 марта 1967 года

Менор встретил меня так, как и должен был: чистотой и тишиной, в которых не остаётся щелей для лишних мыслей. Я скучал по этому месту, и ещё в январе принял решение остановиться именно здесь. За прошедшие месяцы мне хватило съёмных домов, и причин было достаточно, чтобы не обсуждать их ни с кем, кроме самого себя. В этом доме всё подчинено порядку. Здесь принято жить так, как должно. Развод Малфоев не входил в мои планы на ближайшие годы. И дом в Литтл Хэнглтоне был отдельным вопросом, который я больше не намерен открывать. Я не вернусь туда никогда. Я подумываю продать его, а если продажа окажется неудобной — сжечь. Позже. Сейчас меня ждал день рождения главы семейства, и мне было нужно войти в этот вечер. Абраксаса я поставил перед фактом недавно, мне не требовалось, чтобы он успел придумать то, что не входило в мои замыслы. Последние месяцы он исправно выполнял мои поручения, выдерживал нагрузку, удерживая внешнюю форму, и в итоге сам пришёл к решению разделить свой дом. Однако его настроение я считывал кожей, особенно касательно моей ожесточившийся риторики в отношении недругов сети. Он не спорил вслух, и правильно делал. Сеть требовала зачистки от слабостей, и если для этого нужно пролить кровь, значит прежние механизмы перестали работать. Я не собирался оправдываться перед человеком, который пользуется моими результатами так же охотно, как и моей защитой. Я прошёл дальше по коридору, и меня встретил новый домовик. По тому, как он дрожал на месте, было ясно, что он ещё не понял, кто именно теперь ступает по мрамору этого дома. — Х-хозяин… — пролепетал он. Я прошёл мимо, не замедляя шага. Моя комната здесь всегда была подготовлена. Официально я вернулся домой после семнадцати лет странствий только сейчас. Лишь трое из круга знали, что девять месяцев были вычеркнуты из моей жизни не путешествиями и не войной, а провалом, который я не собирался превращать в легенду. Остальные месяцы я работал над планом защиты крестражей. После Албании я решил, что диадема станет заменой утерянному кольцу. Произошедшее научило меня лучше любых чужих наставлений: то, что кажется неуязвимым, ломается быстрее всего, если пренебречь мелочью. Я прятал крестражи согласно Советским записям. Дневник я защитил техникой, схожей с книжкой сказок Барда Бидля, которую когда-то получила предательница от семьи Забини. Пришлось повозиться, мне было нужно совершенное оружие в руках любого, кто сумеет дотянуться до этой вещи. Хотя до него вряд ли дотянется тот, кто не был близок ко мне. А те немногие, кто всё же сможет его открыть, попадут в ловушку воспоминаний меня самого в шестнадцать лет. Дальше уже будет зависеть от того, кто читает. Итог останется один и тот же. Он или она пожалеет, что вообще осмелился тронуть то, что принадлежит мне. Насчёт диадемы и чаши я всё ещё думал. В голову приходила мысль о банковской ячейке, но не женевского отделения Гринготтса. Это было слишком далеко и слишком хлопотно. Они должны быть в пределах досягаемости моего магического поля, хотя оно и стало сильнее после Албании. Я слишком хорошо ощущал эту разницу, чтобы игнорировать её при расчётах. А вот с медальоном всё было решено. Пещера, которую я когда-то хотел заполнить уже готовыми инферналами, была подготовлена. В декабре я практически не выходил оттуда, выстраивая защиту, похожую на ту, что видел в пирамиде Гизы. Пришедший должен пролить кровь, и магия будет вытягивать из него силы с каждым новым действием. После входа я наложил антитрансгрессионное поле. В воду я добавил жидкость из пирамиды, которая имела свойство сохранять тела мёртвых долгое время. Розье помог мне с расчётами, и мы добились нужной концентрации, чтобы магия не растворялась, не слабела, не уходила в пустоту. Первые защитники уже прибыли в пещеру. Враги, которые не отставали от сети с прошлых лет, заполнили воду так, как я и ожидал, становясь инферналами. Этим я занимался почти всю оставшуюся зиму. Проблема с телами решилась сама собой: теперь их было куда отправлять, и от них была польза. Я знал, что дальше работа будет уже не с крестражами, а с собственными людьми. Лондон становился узлом, где пересекались моя сеть, желающие попасть в круг и политика. Впервые за долгое время я ощущал правильность пути настолько ясно, что даже не искал в этом подвоха. Не было ничего важнее будущих свершений и побед. Комната встретила меня стерильной белизной, от которой подступала тошнота. Ничего. Это тоже дисциплина, нужно держать форму не только телом, но и ненавистью. Жить в ней так, чтобы она не сжигала, а удерживала. Я уже делал это однажды и не собирался притворяться, что не знаю методов. После создания крестража мне стало лучше. Значительно лучше. Убийство одного из тех албанских магов в маске вернуло во мне то, чего я не почувствовал, когда убил грязную маглу в августе 65-го года. Всё выровнялось, стало спокойно. Боли больше не было. Словно я выздоровел. Кровать оказалась одинарной и это было первое, что ударило в глаза. В Мунго я терпел всё, что требовалось, потому что это было частью лечения. Но здесь? В меноре Малфоев, где даже ткань на шторах всегда висит так, как надо? Я выдохнул и принял это как ещё одну ступень восстановления. Лорд Волдеморт не спорит с реальностью, если спор не приносит выгоды. Я быстро сменил водолазку и брюки на костюм, застегнул манжеты, выровнял воротник и посмотрел на себя в зеркало. Глаза были алыми, это случилось ещё позапрошлым летом. Но меня напрягало не это. Волосы после Албании стали сыпаться. Я с удовольствием состриг проклятые кудри после 65-го, но проблема не исчезла. Кожа тоже изменилась, бледность уходила в серость. Я не желал видеть в зеркале отголосок грязного магловского отца, но впереди были люди и политика. Если это действие крестража, значит тело распадалось. Значит, нужно искать решение. Пока я остановился на трансфигурирующих чарах, но мне нужно будет поговорить с Розье. Я задержал взгляд на собственных глазах, не позволяя лицу выдать ни одной лишней мысли. Затем развернулся, вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. Внизу уже звучали голоса гостей, каждый из которых демонстрировал благополучие, а не жил им. Именно это и было мне нужно. Пока роль магической главы занимает грязнокровка, все внизу напряжены, и я давал им возможность побыть в этом состоянии ещё какое-то время, чтобы подняться наверх без лишних препятствий. Я спустился и уже на середине лестницы почувствовал присутствие Абраксаса. Он ждал меня в гостиной, словно это его день, его дом, его власть, но взгляд выдавал, что он помнит, кто здесь задаёт условия. Я вошёл в гостиную, и меня тут же встретила Шарлотта Лестрейндж. Она была моложе почти всех присутствующих. Вероятно, с Розье придётся поговорить уже сегодня. Мне были необходимы любые средства. — Милорд, — сказала она и улыбнулась. От этой улыбки меня внутренне скривило. — Благодарю за вашу поддержку. Мордекай идёт на поправку. Это было уж вряд ли. Мордекай спивался. Видимо, метка не всем пошла на пользу. Он мучился из-за неё, и это лишь подтверждало то, что я давно знал. Предашь однажды — не остановишься никогда. Но это было интересно с точки зрения исследований. Хотя после 56-го пользы от него не было. За границу он не поехал, когда я дал ему возможность проявить себя вместе с Мальсибером в продвижении сети по карте. Он сослался на сыновей и дом. А потом, с каждым годом становилось ясно, что он бесполезен. Слабый потомок когда-то великого дома, не сумевший контролировать свои эмоции. Такие заканчивают либо в могиле по собственной вине, либо из-за таких, как я. Он не предавал меня, обет держал его, но разум отравлялся, и я знал, что это означает. Это не было ни хорошо, ни плохо. Это лишь подчёркивало очевидное. Если дашь предателям ещё один шанс — не выиграешь ничего. Зато его жена оказалась разумнее. Я не ставил на неё, после ухода её брата из Пророка, когда Лича объявили министром. Пользы от неё больше не было, но она всё равно делала правильные шаги. Шарлотта любила мужа, но понимала, что дрянные чувства не защитят её дом, когда благоверный окончательно сгинет. Она заняла место заранее, и сделала это правильно. Оба сына росли в строгости. Она часто писала мне, интересуясь, какие книги следует давать мальчикам, и звала в гости. Разумеется, пока они были щенками, смысла в них не было, но Рабастану скоро семнадцать, Родольфусу пятнадцать. Пора было выяснить, что же великий дом Лестрейнджей оставил после себя, кроме фамилии. — Я рад, — ответил я и перевёл взгляд на Ребекку Малфой. С годами она стала всё больше похожа на всех Краучей разом. Худоба сделала её лицо почти мужским. Как нехорошо, Абраксас. Совсем запустил свою жену. Я выдохнул и вернул глаза к шатенке. — Вы придёте на вечер в честь выпуска Рабастана? — спросила она тихо. Я позволил голосу стать мягче, и наклонил голову ровно настолько, чтобы это выглядело уважением. — Выпуск из Хогвартса — одно из важнейших событий в жизни волшебника. Разумеется, я буду. Она засияла ещё сильнее. Казалось, после стольких лет рядом с пьяницей этот глупый оптимизм должен был исчезнуть естественным образом, как болезнь. Но, видимо, подобное лечится только жизнью. Я коротко кивнул и двинулся в сторону Ребекки. На выпуске Рабастана, в отличие от сегодняшнего вечера, будут все дети моего круга. Было бы полезно увидеть, кто что из себя представляет, особенно своими глазами, а не по словам гордых отцов из писем. Ребекка повернула ко мне голову и поджала губы. — Лорд Волдеморт, — сказала она. — Миссис Малфой, вы прекрасно оформили дом. Вечер выше всяких похвал, — произнёс я и потянулся к бокалу шампанского, чтобы держать его в руке. Жест был необходим, он обозначал присутствие единицы, лорда, аристократа, что способен на большее, чем они думают. А с сетью на всю Евразию я был могущественнее любой фамилии, которую могла бы произнести эта отвратительно-стареющая блондинка. Но пить было нельзя. Я был зависимым. Она на секунду ослабила рот, словно позволяя себе другую эмоцию, и огляделась. — Менор всегда придерживается порядка. Вы сами учили меня этому с первых дней здесь, — сказала она и снова посмотрела на меня. Я удержал улыбку, почти приличную. — И вы справляетесь лучше, чем кто-либо рассчитывал. Уверяю, такой труд не может быть не замечен и не оценён. — Такой труд стоит жизни, — ответила она и выпила шампанское. Я не изменил выражения лица и лишь медленно отвёл взгляд от неё. В этом доме слишком многое стоило жизни, просто не все умели называть цену вслух. Я сделал вид, что отмечаю движение гостей, что слышу шум, что вижу праздник. И когда я снова посмотрел на лестницу, ведущую наверх, я понял, что вечер только начинается, а терпения у меня теперь меньше, чем принято думать. — Скоро всё наладится, Бека. Не нужно лишнего волнения, — произнёс я и бросил на неё короткий, последний взгляд. — Ты жена древнего дома. Такие семьи ошибок не прощают. К твоей семье это тоже относится. Ребекка резко подняла на меня глаза, и в этот же миг к нам подошли Нотты. Тиберий держался ровно, как всегда, а вот Изольда была на последних месяцах беременности, и это само по себе меня не занимало. Меня занимал Тиберий. Время показало, что он умеет доводить работу до результата, а значит, его следующий ход, особенно тот, что касается семнадцатилетнего Теодора, мог стать сигналом. Я слишком хорошо помнил Болгарию, его осторожные вопросы о метке и то, как тщательно он прятал под спокойствием тревогу за сына. Скоро ему придётся тревожиться о том, чтобы сын оказался полезным и оказался рядом. Планы у меня были слишком масштабные, чтобы я оставлял такие семьи на самотёк. Всё же я умел выбирать людей. — Мой лорд, миссис Малфой, приветствую, — начал Тиберий, и дальше начался привычный разговор о вечере, беременности и детях. Я слушал ровно настолько, чтобы не нарушить форму круга, но не включался. Это перестало быть моей темой. Больше нет. Пока они говорили, я пробежался взглядом по гостиной и увидел Вальбургу, что стояла с мистером Уилкинсом. Регулус бегал где-то по дому, а вот о старшем сыне Блэков я даже не позволял себе думать, потому что такие мысли обычно просят продолжения. Уилкинс был полезнее, он был назначен новым главным редактором Пророка, вместо Грегори Гойла. Пророк понадобится мне в ближайшее время, и Абраксас правильно рассчитал, пригласив его сегодня. Хорошо, что Абраксас научился. Плохо, что в его голове всё ещё оставалось сопротивление, и хуже всего — его уверенность, что он имеет право на это чувство. Я приведу в порядок этот дом. Эту семью. Выправлю Люциуса в правильную сторону и дальше займусь тем, что действительно имеет значение. — Прошу меня извинить, — сказал я и вышел из круга так, чтобы это выглядело сменой акцента. Я направился к Северину Розье. Рядом с ним стоял семилетний мальчик. Эван. Видеть этого ребёнка мне не хотелось. Не после всего. Но Розье был необходим. Когда я подошёл, Розье мгновенно обернулся. Рядом с ним оказалась Друэлла Блэк. У неё росли три дочери, одну из которых я уже запланировал для Люциуса. Блэки всё ещё ходили кругами, главы семейств делали вид, что они просто часть аристократии, и не решались попроситься в мой круг прямо. Такого допускать нельзя. Те, кто рядом с властью, должны быть либо внутри, либо под контролем. — Миссис Блэк. Мистер Розье, — произнёс я и кивнул. Друэлла слегка вспыхнула щеками, а Северин привычно облизал губы, как будто это помогало ему удерживать себя в руках. Оба, будь они прокляты, когда-то были влюблены в меня. Глупое чувство. Лучше бы они боялись и уважали — это хотя бы приносит пользу. — Милорд, — сказала Друэлла, улыбаясь слишком старательно. Северин бросил взгляд на Эвана и, не дожидаясь реакции других, отправил его к эльфу, велев погулять и не мешать взрослым. Я не смотрел на щенка, пока он был в стороне. Он не был мне интересен. Но меня внезапно потянули за брючки, и я опустил глаза. Эван стоял слишком близко. Тот самый осиротевший на моих глазах чужой ребёнок, и спасённый предательницей, а затем силой впихнутый в общество, в котором ему не светило оказаться никогда. Если бы не случай. Он улыбался так, будто не понимал границ. — Милорд! Милорд! — выговорил он, сияя. Я сжал руку, чтобы удержать импульс, который не должен был даже возникнуть. Северин что, вообще за ним не следит? — Эван. Что я говорил о приличиях? — резко произнёс Северин и оттащил ребёнка от меня, слишком поздно и слишком неуклюже. Последнее, что я увидел, как мальчик тянет ко мне руку. Во второй раз за вечер внутри пробежало неприятное ощущение, неуместное, как грязь на белой ткани. Я подавил его без разборов и пауз, просто вычеркнул. Я не собирался разбираться с этим ни секунды. Я повернул голову к Друэлле. — Андромеда такая же. Совсем не похожа на сестёр, — сказала она, отпивая шампанское и не отрывая от меня взгляда. — Вероятно, это такое поколение… Мы были иными, да, мой лорд? Я выдохнул. Мне нужно было поговорить с Северином о зельях и о том, как исправить то, что я видел в зеркале, а не выслушивать ностальгию заскучавшей избалованной чистокровной женщины, которой кажется, что прошлое обязано её развлекать. На одну из таких мне скоро придётся тратить слишком много времени, если не поставить её на место сразу. Но я всё же ответил спокойно, без снисхождения и без игры: — Мы были другими не потому, что «лучше». Мы были другими потому, что нас учили последствиям раньше, чем желаниям. И потому что нам не оставляли выбора, который сейчас любят называть свободой. Друэлла улыбнулась шире, будто получила подарок. — Вы звучите почти как профессор, милорд. Или философ, — протянула она, отпивая снова. — Или как политик, — сказал Лисандер Эйвери, появившись рядом внезапно и подняв фужер так, словно это тост. Я перевёл взгляд туда, где стоял Абраксас. Он был у колонны и уже разговаривал с Уилкинсом и Блэк. Хорошо. Отлично. Значит, пока я занят своей работой, он делает свою. Я посмотрел на Северина и коротко показал на дверь. Он понял. — Прошу прощения, — произнёс я, вновь выходя из круга, и направился к балкону.

***

Холодный воздух ударил в лицо и на мгновение здесь стало приятнее, чем позади. Северин вышел следом, прикрыв за собой дверь так, чтобы звук не привлёк лишнего внимания. Я не дал ему времени начать оправдываться за ребёнка. — Мне нужно средство, — сказал я, не оборачиваясь. — Волосы. Кожа. Всё, что выдаёт распад. Мне не нужны объяснения, почему это происходит. Мне нужен результат и сроки. Северин молчал секунду, собирая тон, а потом осторожно заговорил, как человек, который понимает цену неправильной фразы. Я слушал его вполуха, одновременно выбирая, в какой момент я вернусь в гостиную и в какой точке отрежу Абраксаса от его иллюзий. Этот дом, этот вечер и эта семья должны были быть приведены в порядок. И если для этого кому-то придётся перестать чувствовать себя живым, значит, так и будет.

Особняк Лестрейндж, Остерли, Лондон

1 июля 1967 года

Остерли сиял так, как сияет дом, когда хозяева решают доказать миру собственную состоятельность. Свет играл в стекле фужеров, ткань скатертей лежала без единой складки, эльфы двигались тихо, а летний воздух тянул гостей на террасу или в сад, туда, где разговоры всегда звучат легче и где проще делать вид, что все здесь собрались по любви, а не по расчёту. Первый выпуск детей моего круга. Рабастан держался так, будто ему вручили не аттестат, а власть. Я знал его оценки и не питал иллюзий: три тролля по СОВ не превращают юношу в достоинство рода, даже если зелья у него выходят лучше, чем у большинства. Но это уже материал. Материал важнее таланта. Я вошёл в холл и отметил, как общество моментально оживилось, будто кто-то приоткрыл окна. Здесь было больше молодых лиц, больше живых разговоров, больше жадного интереса к словам. Мне нравилось это собрание, оно было чище и перспективнее того унылого вечера в марте. Хотя Малфой-мэнор за последние месяцы начал приносить плоды. Я поправил программу Люциуса и дал Ребекке перечень книг, которые формируют мышление руководителя. Абраксас, как выяснилось, давно перестал держать в руках воспитание сына так же крепко, как держал фамилию. Но меняться пришлось не только Люциусу. Под моим контролем Ребекка перестала прожигать дни бесполезными визитами к таким же бесполезным женщинам, и это оказалось проще, чем я ожидал. Ей требовалась не свобода, а задача. Я дал ей её, предложив обновить первый этаж, убрать лишнюю белизну, вернуть дереву право на этот дом и вплести в него защитные чары. Перемены оживили её так, словно я вернул ей смысл, который она давно пыталась искать в собственной жизни. Параллельно я лично вычищал подземные пространства. Винные полки исчезали одна за другой, уступая место камерам. Сеть росла, и вместе с ней росла необходимость дисциплины. За последние месяцы на поставки из Восточной Европы совершали покушения французы. И это не было попыткой договориться, это было прощупывание. С вейлами я не связывался с тех пор, как в 64-ом меня едва не втянули в брачный капкан, но я прекрасно понимал язык намёков. Если им всё ещё нужен союз, значит, они получат его на моих условиях. А попытки давления я буду пресекать быстро и демонстративно. И пещера будет пополняться новыми защитниками. Долохов и Джагсон действовали неожиданно слаженно. Полезно, когда люди умеют работать молча. Однако иностранцы были не единственной проблемой. Всё чаще мелкие местные лавки, которые держали полукровки или те, кто не желал покупать мой товар, поднимали лишний шум. Им не нравилось влияние Лорда Волдеморта на рынке, ведь других поставщиков было мало, они загибались, потому что рассчитывали на магловские торговые пути. А мои цены устраивали не всех. Что ж, вероятно, Долохову придётся руководить «грязной» работой, пока Мальсибер будет заниматься только поставками и договорами. А вот новому поколению Пожирателей, а именно Рабастану, я уже начал определять цели. Он получил судьбу отца: Францию и союз с вейлами, который нужен мне. Второго Лестрейнджа придётся доводить до чего-то стоящего дольше, и, возможно, именно из него выйдет то, чего не получилось из старших. Не артист-предатель или заурядный зельевар, а опора. В стороне я заметил Люциуса рядом с Нарциссой Блэк. Связка выглядела правильно, и я видел её так же отчетливо, как когда-то видел брак Абраксаса и Ребекки. Абраксас, разумеется, восторга не испытывал, но ему было полезно иногда вспоминать, что мой взгляд редко ошибается, а если ошибается, то цена ошибки всё равно будет оплачена не мной. — Милорд! — раздался голос, и я обернулся. Передо мной стояла Шарлотта. Слишком живая для этого дома. Она улыбалась восторженно, будто сама мысль о моём присутствии была для неё привилегией. — Мадам Лестрейндж, — сказал я. — Для нас это такая честь! Мы так рады, что вы нашли время… — она говорила быстро, подбирая слова, стараясь звучать безупречно, и я отметил, что она действительно верит в то, что произносит. — Это честь, мадам, — ответил я, глядя на неё ровно. — Мордекай в своей комнате. Он очень хотел спуститься, он даже сам оформлял гостиную, но сил едва хватило… Я говорила ему, а он… — Мордекаю следует беречь себя, — перебил я спокойно. — Лишние движения стоят жизни. Она на секунду замерла, словно мои слова ударили точнее, чем ей хотелось, и тут же закивала, соглашаясь так старательно, что это выглядело почти как просьба о прощении. — Да… да, я говорила ему… но он будто не слышит, — выдохнула она и глазами начала искать сына среди гостей. — Пройдёмте к столу, милорд? Мы скоро начинаем, — сказала она, так и не найдя взглядом того, кого искала. Я кивнул и двинулся вслед за ней, скользнув взглядом по портрету Виолетты Лестрейндж в коридоре. Она восседала в строгой мантии, словно и после смерти продолжала держать дом. В этом было что-то неприятно устойчивое. Даже портреты их женщин всегда выглядели как власть. Она едва заметно наклонила голову, узнавая меня. Я не задержался. Драконья оспа научила меня, что аристократия уязвима, если правильно выбрать момент и правильное средство. Но момент должен быть острым, иначе выгоды нет. Гостиная уже собирала людей. Место во главе стола пустовало, как и было должно. Когда я вошёл, молодые гости слегка притихли. Они знали обо мне немного, только слухи о моих странствиях, о моём порядке в их кругах, и о том, что я появляюсь и меняю расстановку сил. Этого достаточно. Молодым всегда требуется идея, которая обещает им больше, чем их собственное болото. Я сел, расстегнул верхнюю пуговицу и позволил себе короткую паузу. Зелья Розье вернули мне лицо и часть массы, которую я потерял за прошлые годы, а тренировки и дисциплина позволили мне пойти в форму. Я поднял взгляд на стол, когда рядом опустилась Шарлотта, а напротив устроился Рабастан. И в этот момент взгляд машинально скользнул к дверям. И остановился. Над дверью висел портрет. Я моргнул, словно пытаясь убрать его силой воли, но изображение не исчезло. Мордекай с маленьким Рабастаном на руках, и рядом — она. Та, чьё имя я не произношу про себя уже почти год. Предательница. Молодая, собранная, с зачёсанными волосами и в платье, которое делало её частью моей истории. В руках у неё была мантия с гербом Лестрейнджей. Я слишком хорошо помнил тот день, и слишком хорошо помнил то, что было после. Я не видел её лица уже больше двух лет, и вдруг оно оказалось здесь, на стене, в центре зала, как будто кто-то специально проверял прочность моего контроля. Крестраж должен был выровнять всё. Я не ощущал боли. Я не ощущал нужды. Я не позволял себе лишнего. И всё же воздух внезапно стал тяжелее, а внутри возникло неприятное напряжение, которое не имело права существовать. Я заставил себя перевести взгляд с её фигуры на Шарлотту. Та смотрела на портрет почти с болезненной мягкостью. — Откуда? — спросил я тихо. Она повернулась ко мне и замерла, будто не сразу поняла, что я спрашиваю. — Милорд?.. Я же говорила… Мордекай сам украшал дом. Он сказал, что такой большой день не может пройти без неё. Всё-таки Рабастан… он ведь её сын, — ответила она негромко. Я смотрел на неё не моргая, и в этот момент в дверях резко стало шумно. Комната вернулась обратно в обычную жизнь. Я посмотрел на вошедших. Под руку с отцом появилась Беллатриса Блэк, и рядом с ней Сигнус Блэк.