Глава XXII «Последствия» (Софи Сентвен)

Окраина поля у Дома Реддлов, Литтл-Хэнглтон

9 июля 1996 года

Дым сгущался так, будто ночь собирала его в кулак, а потом воздух разорвал плотную чёрную массу на живые лоскуты. Первым, что я увидела были бледные руки, и только потом он вышел целиком. Высокий, прямой, невыносимо настоящий для того, что я ещё минуту назад пыталась удержать в голове как мысль. Я выпрямилась, будто меня вытянули за макушку, мантия тянула вниз, а под серебром маски дыхание ломалось, и приходилось заставлять лёгкие работать. Его лица я не видела, капюшон скрывал буквально всё. Меня затрясло злой дрожью, и я ненавидела себя за это почти так же сильно, как за то, что стою здесь и жду. — Кто звал меня? — произнёс он, и от этого шёпота по моей коже прошёл холод. Звуки его слов были, с тем самым змеиным присвистом, который у него появлялся в моменты злости, обиды или… или когда он говорил на языке змей. Воздух вокруг него был плотнее, чем должен быть на летнем поле. Я сжала пальцы, и кольцо на руке вдруг перестало быть кольцом. Оно стало напоминанием о том, что я уже принадлежала его решениям, даже когда пыталась убедить себя в обратном. — Это… ты, — выговорила я наконец и сразу возненавидела, как просто это прозвучало. Как будто я спрашиваю дорогу, а не стою перед тем, кто ломал и собирал мою жизнь руками и словами. Он не приблизился, просто стоял, и этого хватало, чтобы пространство между нами стало его территорией. Я почувствовала, как метка на коже отзывается горячей пульсацией, как будто радуется тому, что я сделала самый глупый шаг из возможных. Где-то позади, у дома, скрипнула доска, и я знала, что это Абраксас. Но я не обернулась, потому что если бы обернулась, то потеряла бы равновесие. Том слегка наклонил голову, и я поняла, что он смотрит на маску, на мантию, на то, как я держу руки. — Сними маску, — сказал он. Я поджала губы, и от этого вырез на серебре будто сильнее врезался в кожу. Пальцы сами поднялись к краю, но остановились на полпути. — Том… я… я пришла вчера утром. Я ничего не понимала, я… — начала я быстро, торопясь успеть объяснить хоть что-то, пока он не решит вместо меня. — Молчи, — перебил он без повышения голоса. — Сними маску. Сейчас. Я вдохнула через металл коротко и рвано, заставила руки не дрожать и потянулась к застёжке. На секунду мне показалось, что я сорву её вместе с кожей, но ремешок поддался, и холод сполз с лица вниз, оставляя меня голой перед ним. Я подняла взгляд. — Выбирай. Быстро и без боли. Или медленно, — сказал он, и у меня из груди вырвался резкий выдох, будто воздух сам пытался сбежать раньше меня. — О чём ты говоришь? — голос сорвался, но я тут же поймала его и заставила звучать ровнее. — Я не сделала ничего такого! Он чуть наклонил голову, и тень капюшона сдвинулась, но лица я всё ещё не видела. — Выбирай. Как ты любишь выбирать, взамен всего остального, — произнёс он ровно. — Но знай: до рассвета ты будешь в земле. Я сжала маску в руках так, что пальцы побелели. Меня трясло. Я не могла так ошибиться. Не могла… не после всего. — Я выбрала, — выдохнула я. — Сейчас, в эту секунду, Том. Разве ты не видишь, что я здесь? Он молчал мгновение, потом сделал шаг ближе, и поле вокруг будто сузилось. Воздуха стало меньше, расстояние стало неправильным. Кольцо на пальце отозвалось, и я машинально сжала ладонь, словно могла удержать в ней хоть что-то, кроме паники. — Вижу, — сказал он наконец. — И вижу, что ты пришла не одна. — Я… о Мерлин, Том, я знаю. Я всё знаю. Я знаю, что было после… знаю, что… — слова вновь пошли комом, грудь сжало, и я захлебнулась собственным голосом, не сумев довести фразу до конца. — На колени, — сказал он. Меня дёрнуло, как от пощёчины. Я стояла ещё секунду, упрямо, глупо, будто этим могла доказать хоть что-то, и только потом поняла, что он не просит и не торгуется. — Том… я… — я качнулась вперёд, делая к нему шаг, и слова вырвались сами. — Я беременна. Кажется… я беременна. Я не успела приблизиться по-настоящему, когда его рука поднялась, и по животу прошла холодная волна, будто меня раскрыли без спроса. Когда холод прошёл, внутри у меня всё сжалось, и ноги вдруг вспомнили, что такое слабость, которую я так старательно изображала несуществующей. Я стояла, глядя в тень капюшона, и поняла, что если я сейчас рухну, то он решит, что это не просьба о жизни, а ещё один способ заставить играть в игры. И всё равно колени уже подламывались, потому что страх оказался быстрее гордости. Я рухнула на колени, и в то же мгновение позади раздался тяжёлый бег, со звуком человека, который ломает себе дыхание о воздух. Потом раздался голос, хриплый и слишком живой для этой ночи: — София! Стой! У меня внутри всё оборвалось, потому что я узнала его сразу, ещё до того, как обернулась бы. Да я и не смогла, шея будто держалась на одном тонком нерве. Том не пошевелился. Он даже не дёрнулся. Только воздух вокруг него стал ещё плотнее, и я кожей почувствовала, что он услышал, и ему этого достаточно. — Так вот кто с тобой, — сказал он шипя, почти буднично. Я сжала маску в ладонях, опуская глаза в траву, как будто там можно было спрятать хоть одну секунду времени. Шаги приближались, и я знала, что если Абраксас сейчас окажется рядом, Том не будет задавать вопросов. Он просто выберет, кого из нас двоих положить в землю первым. — Я не выбирала так бежать, я… я не выбирала, ясно?! — выкрикнула я, и голос сразу сорвался в хрип. — Я проснулась на тебе, и мне стало плохо. От того, что ты наговорил ночью. От того, что произошло вечером. От самой мысли, что мне придётся смотреть в лица моих родителей и делать вид, будто я умею жить дальше. Слова выходили неровно, цеплялись друг за друга, и всё равно я давила, потому что иначе бы замолчала и провалилась в тот самый страх, от которого пыталась сбежать. — А потом я встретила Нагайну, — продолжила я уже тише. — Она держала меня. Шипела мне в лицо. Сказала, что ты будешь её. Что ты выберешь её. Что ты ищешь носителя. Сказала, что мой сын был слаб. Что мне не место рядом с тобой. Слёзы потекли сами, и я ненавидела себя за эту реакцию, но остановить её было невозможно. Я втянула воздух, пытаясь удержать ровность, и не удержала. — А когда ты подтвердил её слова… всё, что у меня осталось, это думать, как сбежать, — выдохнула я, и фраза вышла рваной, как будто я вырываю из себя куски. — Потому что иначе… иначе я бы… Я захлебнулась на полуслове, потому что правда стала слишком прямой, слишком голой, и горло отказалось проталкивать её дальше. Но поздно. — Я бы всё равно осталась, — вырвалось у меня, и от этой простоты меня почти затошнило. — Я знаю, что осталась бы. Я бы согласилась остаться. Я знаю, что ты бы этого хотел. Том не двинулся, но вокруг него стало ещё тише, и я поняла, что он слышит не только слова, он слышит, что я сейчас сдаю себя целиком. Я подняла мокрые глаза на тень капюшона и не нашла там ни жалости, ни удивления. Он снял капюшон, и я замерла. Это было не лицо Тома, не тот облик, к которому меня приучили годы рядом с ним. Это было что-то, от чего рефлекторно хочется отпрянуть, потому что внутри вдруг срабатывает древнее, животное ощущение. Не смотри, если хочешь остаться собой. Тьма на нём не выглядела как маска, не выглядела как игра в монстра. Она была частью того, что он теперь есть, и в этой секунде я поняла, что я позвала не человека. Я позвала то, во что он себя превратил. Позади ударили шаги, и чья-то рука вцепилась мне в запястье. Абраксас. Он быстро подошёл, не делая вид, что у него есть право здесь командовать, и всё равно действуя так, будто иначе нельзя. Он потянул меня вверх, помогая подняться, и на секунду я почти повисла на нём от того, что ноги перестали слушаться, когда капюшон упал и стало ясно, что впереди. — Она была у Дамблдора, — начал Абраксас хрипло, будто выбрасывал единственное, что успел сообразить, пока бежал. — Он знает о ней. И твоё кольцо… Он не договорил. Не потому что передумал, потому что воздух между нами стал ещё тяжелее, и я увидела, как его слова обрывает не страх, а давление. Том посмотрел на Абраксаса так, как смотрят на помеху. Мне хотелось сказать хоть что-то, выдать себя голосом, вырваться из этой тишины, но язык не слушался. Кольцо на пальце, как назло, отозвалось тёплым пульсом, почти ласковым, и от этого меня передёрнуло. Том сделал шаг ближе, и я почувствовала, как Абраксас сжал моё запястье сильнее, не давая мне сделать глупость. — Тебе было мало Люциуса, Абраксас? — голос Тома прозвучал ровно. — Что ж. Значит, будет следующий Малфой. Круцио. Абраксас рухнул у моих ног так резко, будто его подрубили. Он даже не успел закричать, только выдохнул сквозь зубы, и лицо на секунду стало чужим, перекошенным болью. Я рванулась к нему, не думая, чем могу помочь, но меня словно заковали. Магия схватила за грудь, за горло, за позвоночник, и в следующий миг меня отшвырнуло в сторону. Я упала лицом в землю и проехалась лбом по холодной траве, чувствуя вкус грязи во рту и липкую, унизительную слабость в теле. — Мы ещё поговорим, Абраксас, — донеслось где-то сбоку, спокойным тоном человека, который назначает встречу. — У нас давно не было времени на это. Я попыталась подняться, но меня придавили ногой к земле. Ступня была голой, и это ударило странно, почти физически, потому что Том Реддл даже дома редко позволял себе такую небрежность. Его порядок во всём был способом его существования. А сейчас, эта голая кожа на моей спине была как демонстрация того, что он не обязан ничем себе прежнему. Я прошипела в землю, пытаясь не захлебнуться паникой: — Убьёшь меня? А как же твоя магия во мне? А как же твоя любовь? — В тебе нет ничего, что было бы мне важно, — ответил он, и нога исчезла с моего тела так же легко, как появилась. Я перевернулась на спину. Лунный круг лёг позади его черепа так, что он выглядел словно смерть, которая наконец-то пришла за мной. — Нагайна, ужин, — сказал он. Воздух рядом со мной словно ожил. Трава зашевелилась, и из темноты выползла тяжёлая, гладкая, уверенная в каждом движении, змея, будто это место принадлежит ей так же, как ему. Сердце ухнуло вниз, кожа на руках мгновенно стала ледяной, и я с ужасом поняла простую вещь. Я боюсь их до смерти. — Ты обещал, что не оставишь! — сорвалось у меня в крик. Пасть змеи резко раскрылась передо мной, сухо шипя, и зубы вонзились мне в плечо так глубоко, будто добрались до самой кости. Боль вспыхнула белой вспышкой, у меня потемнело в глазах, и я заорала. Я дёрнулась назад, но она держала крепко, как капкан. Моё дыхание стало рваным, и я с ужасом поняла, что не могу даже колдовать. Всё во мне было занято одним — вырваться. Том не шевельнулся. Он лишь чуть наклонил голову, наблюдая так, будто проверяет скорость действия яда. Сквозь слёзы я вслепую вскинула руку, пальцы нащупали ремешок маски, и я ударила серебром змее по морде, чувствуя, как металл вибрирует от её головы. — Ты даже ничего не скажешь?! Даже не попрощаешься?! — заорала я, и в тот же миг поняла, что зря. Крик забрал последние силы. Мир на секунду стал плоским. Змея отлепилась от плеча с мерзким влажным ощущением, будто с меня сорвали кусок кожи, и тут же поднялась снова уже ближе к лицу. Я успела увидеть раскрытую пасть и подумать одно. Вот сейчас всё и закончится. Но её прервал его шипящий приказ. Я ничего поняла, в ушах звенело, кровь шумела, однако, Нагайна мгновенно изменила траекторию в последнюю секунду и вонзила зубы в землю у самого моего уха. Глухой удар, мокрая рыхлая земля, вздрогнувшая рядом с виском, и этот намеренный промах накрыл меня сильнее укуса. Меня трясло. Я начала биться, захлёбываясь воздухом, чувствуя, как реальность расползается. Трава, небо, его тёмная фигура сходились и расходились снова. Меня взяли за щёки. Руки были ледяными, сухими, костлявыми, пальцы впились в кожу так, что боль от укуса на секунду отступила перед новым ощущением. Я попыталась дёрнуться, но шея не слушалась, тело распадалось, и тьма уже подступала. Его голос прозвучал совсем близко, почти тихо. — Прощай, София. Я ещё успела услышать собственный хрип, и где-то далеко, сквозь звон и темноту, низкий, сдержанный стон Абраксаса. Потом поле исчезло, и осталась только тяжесть, уходящая вниз, туда, где не надо держать лицо, не надо выбирать слова, не надо быть сильной.