Глава XXIII «Вопросы» (Том Реддл)

Особняк Лестрейндж, Остерли, Лондон

1 июля 1967 года

Сразу после завершения ужина я направился на второй этаж. Тянуть смысла не было. Если Мордекай играет в свои игры, пора было их заканчивать. О том, что произошло два года назад, знает только Мальсибер, и если он взялся за старое и решил трепаться языком, они оба за это ответят. На лестнице меня догнали. — Милорд, — услышал я, и уже знал, кто это. Абраксас. Я не ответил и не замедлил шаг. Пусть идёт. Ему будет полезно увидеть, что делает обет с человеком, который не может решиться следовать за мной, но и не следовать боится. Слабость порождает слабость, а по ужину, по чужим взглядам и по болтовне Рабастана я видел, как легко этот парень повторит путь отца. От болезни надо избавляться, пока она не стала опасной. Я вошёл в спальню Мордекая, не постучавшись и не задерживаясь на пороге. Внутри было душно, в воздухе стоял затхлый запах. Абраксас вошёл следом и закрыл дверь. Я прошёл вперёд и за шкафом обнаружил Мордекая. Он сидел в кресле и курил, и я сразу заметил его левую руку. Метка на ней вздулась, кожа вокруг выглядела так, словно внутри уже начался распад. Впечатляет. — Салазар..., — услышал я позади себя и почувствовал, что Абраксас встал рядом, слишком близко и резко. Мордекай перевёл взгляд на нас только тогда, когда Абраксас подал голос, и это было особенно показательно. Он реагировал не на меня, а на того, с кем ещё мог позволить себе человеческую слабость. Я осмотрел комнату и увидел лишь одну бутылку. Значит, за ним всё же следят и убирают. Удобно, когда жена послушная и умеет делать вид, что спасает дом, пока муж медленно его топит. Я выдохнул и сел в кресло напротив шатена. Абраксас остался стоять у моего плеча. — Мордекай, как нехорошо. Твой первый сын выпускается, а ты даже не захотел выйти, — сказал я. Мордекай наконец посмотрел на меня прямо, и в его взгляде не было ни стыда, ни просьбы, ни даже попытки держать лицо. Только вызов, который он уже не мог подкрепить ничем, кроме привычки к самоуничтожению. Я выдержал паузу, не давая ему опоры в виде лишних слов, и взглядом указал на его руку. — Скажи мне, — продолжил я, — кто сказал тебе сделать то, что ты сделал. Мордекай затянулся, будто нарочно, будто хотел выиграть секунды. Он ошибался. Секунды здесь принадлежали мне. Абраксас рядом сжал пальцы, и я услышал, как у него коротко сбилось дыхание. Я не отвёл взгляда. Если Мордекай решил вытащить из прошлого то, что должно было быть похоронено, я закопаю его вместе с этим. — Ты и говорил. Ты приходишь ко мне и говоришь мне. Только и делаешь, что говоришь, — сказал Мордекай и с явным удовольствием затушил сигарету о подлокотник кресла. Я проследил за этим движением молча. — Абраксас, проверь его, — сказал я, не отводя взгляда от Мордекая. Тот лениво оторвался от окурка, отбросил его куда-то за спину и вытянулся в кресле, делая вид, будто ему плевать. Абраксас поднял палочку. По графику я увидел, как у Мордекая взлетело давление, как сердце начало сбиваться, а ядро держалось из последних сил. И ещё я видел другое: по шее, по груди, по рукам расползалась чернота. Моя метка. Моя магия. Обет уже работал, и времени у него оставалось мало. Я наклонил голову, чтобы прозвучать тихо и опасно. — Я приходил? Ты уверен, что это был я? — спросил я. Мне стало интересно, о чём он говорит. Был это собственный пьяный бред, или чужая попытка говорить моим голосом. Ошибка здесь стоила бы дороже, чем любой скандал в гостиной. — Ещё со школы ты был таким, — проговорил он. — Видел всё на двадцать шагов вперёд. Я поднял бровь. — Отвечай на мой вопрос, — сказал я, сузив глаза. Он резко дёрнул головой, и на секунду в нём вспыхнуло то, что раньше называли темпераментом, а теперь было просто лихорадкой и злостью. — Нет. Я не дам пустить Рабастана по тому же пути, по которому ты пустил каждого из нас! — прошипел он. Я не двинулся. — О чём ты? Это был твой выбор, Мордекай, — сказал я спокойно. Он дёрнул губами. — Ты дал мне её. Она воспользовалась мной, а ты меня согнул. Это ты называешь выбором? — выплюнул он. Я не моргнул. — Удобно обвинять вокруг всех подряд. Если она так ужасна, как и я, зачем же ты пригласил меня и достал картину? — спросил я ровно. За спиной тихо щёлкнула зажигалка. Абраксас закурил. Мордекай резко дёрнулся вперёд. — Чтобы ты знал, что Рабастана не будет чем обставить! У него есть мать. Настоящая мать. И если ты решишь выгнать его из общества, объявив бастардом, у тебя ничего не выйдет. Он не будет участвовать в твоих играх. Ты меня услышал? Услышал?! — выпалил он и вскочил, хватая меня за грудки. Бастардом? У него дрожали руки, но не от ярости, скорее от болезни и того, что тело уже сдавалось. Он был мокрым, разболтанным, и на это было неприятно даже смотреть. Я смотрел ему в глаза. — И что же с ним будет, если я решу перевести взгляд на сына другого древнего чистокровного дома? — спросил я, позволяя ему держать меня так ровно одну секунду. — Родители другого ребёнка точно так же выгонят тебя из дома. Будь уверен! — выдохнул он. Я медленно выдохнул в ответ и перевёл взгляд на Абраксаса. Его палочка уже была наведена на Мордекая. Он контролировал ситуацию, и это было правильно. Я вернул глаза к Мордекаю. — А что, если Рабастан сам захочет пойти за мной? Чтобы я помог ему, как и всем вам после школы? Что если он такой же никчёмный и ни на что неспособный, как и ты? — спросил я так же спокойно. — Чёрта с два! Понял?! Он свободен, он никому ничего не должен! — зашипел шатен. Я положил руки поверх его рук. — Нет свободных людей, — произнёс я. — Твоё предназначение было определено с рождения. Ты был должен. Твой сын будет должен. И все следующие Лестрейнджи будут должны. Раньше это были твой отец и Виолетта. Сейчас ты должен мне. Я сжал его запястья сильнее, выдрал из его пальцев ткань моего пиджака и оттолкнул. Он рухнул обратно в кресло. Я навис над ним. — Ты слаб. Предатели заканчивают одинаково. Он поднял на меня глаза. В них было уже не только упрямство. Там был страх, который он пытался выдать за ярость. — Виолетта умерла по твоему приказу, — сказал он сипло. Я поднял брови. Откуда он узнал? Он не должен был знать. Не из моего круга. Не из моего рта. Но я ответил. — Да. Но только по твоей вине, — сказал я спокойно. Мордекай перевёл взгляд на Абраксаса, словно искал там союзника. — Ты тоже будешь на моём месте. А когда он сойдёт с ума окончательно, мы уже все будем в земле, — прохрипел он. Я резко сжал ему шею и повернул его голову обратно к себе, чтобы он понял, кому адресованы слова. — Кто сказал про бабку? — спросил я тихо. Он моргнул, и попытался ухмыльнуться. — Думаешь, ты никогда не ошибаешься? — выдавил он. Его веки начали опускаться. Я убрал руку с горла, но он начал отключаться, и это было уже не моё решение. Это был обет, который он сам когда-то принял и который теперь ел его изнутри. Абраксас сделал шаг, начал выводить руны проверки тела, но я остановил его. — Не нужно, — сказал я тихо и развернулся к двери. — Оставайся здесь. Я пойду за Шарлоттой. Она должна видеть, что он ещё живой, пока мы были с ним. Я вышел. В груди стучало чаще, чем должно, дыхание стало рваным, и это злило меня сильнее, чем Мордекай. Я быстро спустился по лестнице, чуть ослабив галстук, и в этот момент в меня врезалась девушка. Я поймал её, чтобы она не ударилась о мою грудь, и сразу увидел Беллатрису. Молодая, слишком живая, слишком уверенная в себе. Она захлопала глазами, и я тут же отпустил её. — Не видела мадам Лестрейндж? — спросил я, и сам услышал, как голос слегка сел. Её чёрные глаза впились в меня. — Только что вышла на террасу, мой лорд, — сказала она. От обращения и от того, как ровно оно легло на язык, я на долю секунды затормозил. Я задержал на ней взгляд. Тёмные волосы, высокая, худая, слишком яркая. Остановись. Я резко перевёл взгляд к выходу и обошёл её. Я вышел в сторону террасы и поймал себя на том, что пальцы на секунду сжались в кулак сами по себе от раздражения. От того, что в этом доме слишком много лишних символов. Я шёл быстро, потому что медлить означало дать себе право думать, а думать я сейчас не собирался. Мне нужна была Шарлотта, мне нужен был её взгляд, когда она поймёт, что дом держится на цене, которую платят, когда перестают соблюдать правила, а не на любви.

Больница Святого Мунго

6 июля 1967 года

Похороны Мордекая Лестрейнджа состоялись 5 июля 1967 года. Он ушёл так и не придя в сознание после нашего последнего разговора, и это было удобно. Неудобным оставалось другое: откуда Мордекай узнал о смерти Виолетты? Я вытаскивал информацию из ближайшего круга, как вытаскивают осколок, не спеша, не давая крови литься зря, но и не позволяя ране закрыться раньше времени. Цепочка начиналась с Мальсибера. Он был первым, кого я проверил, и первым, кто оказался не тем звеном. Он не знал, для чего достал Перуанского змееуста в 51-ом, и сам же пострадал, когда умерла его дочь. Давить на него дальше означало получить не ответ, а истерику и пустую грязь. Следом шли Малфой и Долохов. Первый — потому что лично управлял всей операцией, второй — потому что именно он отравил Виолетту. Долгая проверка Абраксаса не дала ничего, Мордекай перестал быть для него нужным человеком ещё тогда, когда я понял, что Лестрейндж слабее своей фамилии. Долохов же, как ни странно, даже не знал Мордекая настолько близко, чтобы разговаривать с ним о таких вещах. Оставался Нотт. В тот период он лечил дочь Мальсибера от того же недуга, и он был самым умным и дальновидным из всех, кто оставался рядом со мной достаточно долго, чтобы выжить. Но именно поэтому вопрос звучал неприятно. Зачем ему подрывать моё влияние? Я вошёл в его кабинет главного врача Мунго без стука и застал его с женой за обедом. Изольда остановила ложку на полпути ко рту. Я склонил голову ровно настолько, насколько требовали приличия. — Я думал, ты один, — сказал я и посмотрел на Тиберия. Он уже поднялся и вытирал рот салфеткой, словно и здесь, даже в собственном кабинете, оставался на дежурстве, несмотря на жену. От одного вида этой семейной идиллии меня передёрнуло, и я не потратил ни секунды на самообман. Я уже знал, что это за чувство. После ужина в Остерли меня снова начали одолевать мысли о ней. Воспоминания наказывали раз за разом, и я заставил Абраксаса достать все её и мои записи в менор, в мою спальню. Я не читал, просто держал рядом. Там была ценная информация, и я не позволял себе превращать это в слабость, хотя рядом, под боком, она становилась почти физической. Она могла бы быть на том же сроке, что и Изольда, если бы мы возобновили мои планы касательно ребёнка. Я выдохнул и отвернулся от этой мысли. Боли в груди не было, но всплывающие картины, особенно в такие моменты, работали точнее боли, потому что не давали объяснений и не требовали лекарства. Радовало одно, в меноре семейной идиллии не было. Точно не такой, какой была у нас с ней, пока она не решила всё разрушить. — Милорд, — произнесла Изольда, проходя мимо, и вышла из кабинета, закрыв за собой дверь. Тиберий встал у стола и начал убирать обед, словно это было важнее разговора со мной. Он не суетился, не выказывал тревоги, не делал лишних жестов. С ним всегда было так. Он выбирал порядок, когда другие выбирали эмоции. Почти всегда. Я подошёл ближе и остановился рядом. — Ты давно говорил с Мальсибером? — спросил я просто. Сначала нужно услышать, что они говорят, а уже потом залезать в голову. Эту тактику я использовал со школы, и они все знали её. Не поворачиваясь ко мне, он убрал последнюю тарелку в шкаф позади и ответил ровно: — В последний раз около месяца назад. Он начал уверять, что у него драконья оспа, как у его бабушки. Вроде, потрогал её старые вещи и заболел. — А на деле? — спросил я. Он наконец повернулся ко мне. — Я думаю, мы оба знаем, что было на самом деле. Алкоголь и метка, — сказал он, не моргнув. Я сощурился. — Метка? — переспросил я спокойно. — Мордекай уже был не в себе, когда ты её ставил, — ответил он так же ровно. — Всё, что было дальше, — вина Мордекая. Я кивнул. Он говорил складно и правильно. Именно так, как я бы хотел услышать, и я уже открыл рот, чтобы начать задавать вопросы глубже, когда он внезапно произнёс: — Теодор отказывается от Мунго. Наотрез. Просится за границу. Я моргнул. — Сейчас не самое подходящее время на путешествия детей. Маглы напряжены, — ответил я. Тиберий задержал на мне взгляд. — Я хотел сначала поговорить с тобой, а уже потом идти к Малфою. Он может взять его в свой отдел? — сказал он. Я чуть наклонил голову. — Умно, Тиберий. Но тенденция сейчас иная. Чистокровные семьи уходят из Министерства, а не поступают на службу, — сказал я спокойно. — Не думаю, что это будет событием, — возразил Нотт. — Тем более место младшего сотрудника отдела международного магического сотрудничества пока пустует после ухода Яксли. Он ведь пошёл дальше? Я усмехнулся. Нотт следил за моими перемещениями даже в Министерстве. — Так и есть, — ответил я. Он выдержал паузу. — Что скажешь? Теодор будет рад любой работе. И будет полезен Мальсиберу, — сказал он. Я задумался. Тиберий боялся за сына, и сейчас отдавал его мне? Слова Мордекая всё ещё были в голове, и от этого мысль звучала ещё неприятнее. — Любой работе, Тиберий? — спросил я, не меняя выражения лица. Я видел, как он едва заметно напрягся в плечах. Он понял, что я услышал именно то, что нужно. И сейчас будет решаться не судьба мальчика, а то, насколько честно Нотт готов говорить со мной. Он выдержал мой взгляд и, прежде чем ответить, медленно положил ладони на край стола. — Любой, которая не сделает его твоей жертвой, — сказал он наконец, и голос остался ровным, но в нём появилась сталь. — И любой, которая даст ему шанс вырасти полезным, а не сломанным. — Тогда начинай с главного, — сказал я тихо. — Кто рассказал Мордекаю про Виолетту. Нотт не отвёл глаз, и это было уже ответом. — Он сложил одно с другим, — сказал он, и в этом спокойствии не было ни жалости, ни торга. — Уточнил даты смерти Стефани Мальсибер и Виолетты. В его состоянии это давалось с трудом, но он упрямо держался за цифры. Начал подозревать, что совпадения слишком ровные. — А ты решил промолчать? — спросил я тихо, не повышая голоса. — Не сообщил мне. Не остановил. Тиберий выдержал мой взгляд. На секунду он задержал дыхание. — Я сообщил Шарлотте, что Мордекая надо изолировать, — произнёс он ровно. — Я сообщил тебе через Абраксаса, что Мордекай разваливается и, что это не простая пьянь. Я сузил глаза. — И ты решил, что вправе распоряжаться тем, что касается моего круга и моего порядка, — сказал я, и это прозвучало не как вопрос. — Я решил, что обязан удержать сеть от ещё одной бессмысленной потери, — ответил он. — Тогда смерть Виолетты могла стать не концом одной ветви, а началом цепной реакции. Ты бы надавил на Мордекая, он бы сорвался раньше, чем должен был. Мы получили бы скандал. Или труп. Или оба варианта сразу. — И ты решил спрятать это за спиной Малфоя, — произнёс я. — Удобно. Он делает грязную работу, а ты остаёшься чистым. — Малфой ближе к тебе, чем кто-либо, — спокойно возразил Нотт. — И он умеет держать удар молча. Я позволил тишине повиснуть между нами, чтобы он сам услышал, что сказал. — Ты говоришь так, будто я должен благодарить тебя за то, что ты меня обошёл, — сказал я тихо. — Я не работаю против тебя, — ответил он. — Я работаю против хаоса. Я медленно выдохнул. — Хорошо, — сказал я. — Тогда продолжай. Что именно Мордекай понял. И откуда он взял вторую половину. Я увидел, как Тиберий едва заметно расслабил плечи. — Вторую половину? — переспросил он. — Не делай вид, что ты не понял, — ответил я. — Он не мог собрать картину только на датах, если дошёл до уверенности и начал бросаться этим мне в лицо. Нотт посмотрел на меня ещё секунду, затем медленно отвёл взгляд в сторону двери, как будто проверяя, не подслушивает ли кто-то за стеной, и вернул его обратно. — Если ты хочешь услышать имя, милорд, я его не знаю, — сказал он наконец, — если хочешь услышать мои догадки, тогда я задаюсь вопросом о том, кто вообще имел доступ к его страхам. Я нахмурился. Абраксас и Долохов были теми, кто выполнял поручение. Но я проверил обоих. Я перевёл взгляд на Лондон за окном. Лето стояло в самом расцвете, и эта мирная картинка раздражала. — С чего вдруг ты решил послать Теодора ко мне? — спросил я вместо ответа на его последнюю фразу. Он не знал операции. Мог догадываться, мог складывать, как всегда складывал, но не знать. — Я всё чаще вспоминаю слова Софи, — произнёс он. — Я помню, что она говорила о будущем. Помню фамилии, что были рядом с тобой. Малфой и Лестрейндж. Если они были в 80-ом, значит они верно выбрали путь. Я хочу, чтобы Нотты тоже правильно выбрали его. Чтобы Теодор не стал жертвой войны из-за юношеской глупости, а был частью того, чем ты дал мне стать однажды. И я ни разу не пожалел. Я перевёл взгляд с окна на него. Имя Софи я услышал впервые вслух из чужих уст, и от этого внутри щёлкнуло раздражение. Она, оказывается, всё ещё живёт в их головах, даже когда её нет рядом уже давно. — Будущее поколение слабее нас, — сказал я ровно. — Ты видишь это по своему сыну. Твой отец не спрашивал, хочешь ли ты в Мунго. Другое дело, что помимо Мунго у тебя есть работа благодаря мне. — Думаю, будет верно обратить внимание на детей, — сказал он. — Пока есть время, пока их можно воспитать и дать те ценности, которые сделали нас теми, кто мы есть. — Ты уже третий человек за последнее время, кто перекладывает свою работу на других, — произнёс я, не меняя выражения лица. — Потому что ты лидер, — ответил он. — Ты выбрал быть им. Я прикрыл глаза на секунду. — София ушла в будущее? — спросил он тихо. Я резко открыл глаза и посмотрел на Тиберия. Он проверяет меня. Он знает слишком много. — Ты слишком много рассуждаешь, Тиберий. Это опасно, — сказал я, удерживая взгляд на нём. — Я спрашиваю, чтобы понять, кто передо мной сейчас, — ответил он спокойно. Я поднял бровь, давая ему продолжить. — Убийца или тот, кто не смог перенести уход женщины, — произнёс он. Я моргнул один раз. — Зачем тебе это знать? — спросил я. — Чтобы понимать, что советовать, — ответил он. — И что же ты посоветуешь убийце? — спросил я спокойно, не повышая голоса и не торгуясь интонацией. — Убийце я советую не врать себе про мотивы, — сказал он. — Потому что когда человек начинает врать себе, он неизбежно начинает врать всем вокруг. Для лидера это опасно. Я чуть наклонил голову и позволил тишине осесть. — А тому, кто не перенёс уход женщины, я бы посоветовал перестать притворяться, что это вопрос о ней, — добавил он. — Это вопрос о тебе. И ты либо забираешь обратно контроль, либо продолжаешь искать виноватых. Я смотрел на него, не моргая, и отмечал как он держит спину, как не пытается смягчить формулировку. Внутри вновь подступило раздражение от того, что он посмел назвать её вслух, будто это обычный клинический случай. Я медленно выдохнул и позволил себе секунду тишины, потом сделал шаг ближе к столу, опёрся пальцами о край и наклонился ровно настолько, чтобы он понял, что дальше я спрашиваю не как человек, а как власть. — Ты сейчас лечишь меня, Нотт, или проверяешь? — Я всего лишь спрашиваю. Ушла ли она в будущее, — ответил он. Я не изменил выражения лица. Мне даже не потребовалось усилие, чтобы удержать его неподвижным. В этом и была разница между теми, кто считает, что слова — это оружие, и теми, кто действительно умеет ими пользоваться. Я не позволял вопросу стать рычагом. — Ты уже получил ответ, — произнёс я ровно. — И всё равно продолжаешь крутить его в руках, как будто от этого меняется форма. — Нет, — сказал он. — Я получил твою реакцию. Ответа я не получил. Я смотрел на него секунду дольше, чем обычно. Затем медленно выпрямился, убрав пальцы со стола. — Она исчезла, — сказал я наконец. — Это всё, что имеет значение в практическом смысле. — Исчезла — это не то же самое, что ушла, — заметил Нотт. — Для тебя — да, — ответил я так же ровно. — Для меня — нет. — Ты веришь, что она вернулась туда, откуда пришла? — Вера — не моя область, — сказал я и вышел из его кабинета. И этот момент едва не сшиб колдомедсестру на повороте. Она буквально влетела в меня, и на долю секунды её ладони оказались на моей груди так естественно. Я удержал её машинально, почти без мысли, и тут же отпустил, как только убедился, что она не падает. От неё пахло чистыми бинтами и дешёвым мылом. Тело отметило чужое тепло отдельно от головы. Слишком давно у меня никого не было. Я медленно выдохнул, поправил пиджак, поправляя и внутренний сбой, и вышел из Мунго, не оглядываясь. Я шёл, пока шаги не стали ровными, а пульс привычным, и только тогда позволил себе вспомнить вопрос Нотта. Вера не моя область. Исчезновения я не прощаю.

Малфой-менор, Уилтшир

6 июля 1967 года

Я вышел из камина в холл, и первый, кто бросился ко мне, был домовик. Он затормозил на полушаге, собираясь произнести приветствие, но я прошёл мимо, не оставляя ему ни секунды для формальностей. Из гостиной ударил визг, и сразу следом смех. Люциус сидел на диване так, будто присутствует на чужом представлении. Рядом Нарцисса билась в истерике, пытаясь отбиться от Беллатрисы, которая нависала над ней. Напротив, в креслах, развалились Родольфус и Рабастан. Они держали карты и, казалось, даже не считали происходящее поводом поднять головы. Всё это было под крышей дома, который должен был оставаться оплотом дисциплины, а не ареной семейных игр Блэков и не клубом для скучающих подростков. Я остановился на этой мысли и в тот же миг меня резко оттолкнули плечом, пронеслись мимо, задевая полы мантии, и я увидел Андромеду. Вчера, на похоронах, я предложил Шарлотте заняться её сыновьями, но не ожидал, что она отправит их в менор на следующий же день. Это было похоже на покойную Виолетту, что действовала быстро, пока у другого нет времени придумать возражение. И всё же сегодня у меня были иные задачи. Мне нужно было поговорить с Абраксасом и подумать о том, что я выяснил. Я вошёл в гостиную, когда Андромеда уже оттаскивала одну сестру от другой. — Люциус, — сказал я тихо. Тишина наступила не сразу, но все обернулись мгновенно. Беллатриса застыла с приподнятой рукой, Нарцисса осеклась на вдохе, Андромеда напряглась, не отпуская запястье сестры. Люциус слишком медленно поднял на меня взгляд. Я посмотрел на него, без выражения. — Объясни, — произнёс я так же тихо. — Что именно происходит в моём присутствии. Люциус даже не попытался изобразить движение, которое в этом доме считается обязательным. Беллатриса медленно опустила руку, но улыбка не исчезла. Нарцисса стояла белая, с прикушенной губой, и в её взгляде я на секунду поймал не злость на сестру и не стыд, а страх перед тем, что это увидел взрослый. Андромеда удерживала её крепко и молча, слишком собранно для своего возраста, и именно это было самым неприятным. Значит, только одна из них умеет держать границы, когда остальные наслаждаются шумом. — Это семейное, — произнёс Люциус наконец, словно проверяя, насколько далеко можно зайти, прежде чем его остановят. Я смотрел на него и ясно видел, как складывается картина последних месяцев. Слишком много уверенности у тех, кто ещё не платил за свои решения, и слишком много попустительства у тех, кто должен был научить их цене. Я говорил каждому из круга о воспитании, о будущих наследниках, о том, что дом держится не на фамилии, а на дисциплине, и сейчас под этой крышей сидел мальчишка, который решил, что может спрятаться за словом, как за ширмой. Я выдохнул без раздражения, и только внутри окончательно сдвинул рычаг. Хватит. Каникулы начались, и пришло время проверить каждого. — Встань, — сказал я просто. Люциус демонстративно поднялся, ровно и красиво, оставляя за собой право на паузу, как его учили. Но эта красота не компенсирует дерзость, когда её замечают. Я перевёл взгляд на Родольфуса и Рабастана, и карты в их руках стали выглядеть ошибкой, которую придётся исправлять. Я не приблизился, мне не нужно было подходить, чтобы занять пространство. Оно и так уже было моим, и они это чувствовали, даже если пытались скрыть. — Семейное, — повторил я тихо, и перевёл взгляд на Нарциссу. — Ты тоже так считаешь? Нарцисса сглотнула. На долю секунды её глаза метнулись к Андромеде, потом к Беллатрисе, и только потом вернулись ко мне, как будто она искала в правильном порядке правильный ответ. — Нет, — сказала она тихо. Беллатриса усмехнулась. — А ты? — спросил я, не повышая голоса, и посмотрел на Беллатрису. Она выдержала мой взгляд. — Я считаю, что семья — это то, что остаётся, когда все остальные боятся, — произнесла она, и в конце фразы позволила себе улыбку шире. Я кивнул едва заметно, и перевёл взгляд на братьев Лестрейндж. Карты в их руках больше не шуршали. Родольфус смотрел на меня прямо, Рабастан чуть исподлобья, с тем голодным любопытством, которое я видел у молодых слишком часто. — В моём присутствии вы играете в карты, пока женщины визжат, — сказал я ровно. — Это тоже семейное? Родольфус открыл рот, но не нашёлся быстро, что ответить. И это было правильнее, чем первое, что пришло бы ему в голову. Рабастан же, наоборот, дёрнулся, будто хотел сказать что-то дерзкое, и сдержался в последний момент. Я снова посмотрел на Люциуса. — Ты назвал это семейным, чтобы оправдать беспорядок в моём доме, — произнёс я так же спокойно. — Ты ошибся местом. Люциус не отвёл глаз. — Это дом моего отца, — сказал он. — Верно, — ответил я. — Поэтому сейчас ты выйдешь из гостиной и приведёшь ко мне Абраксаса. Немедленно. Он не двинулся. Я чуть наклонил голову. — Люциус, — сказал я мягче. — Ты либо учишься слышать приказ с первого раза, либо твой отец сегодня поймёт, что его наследник нуждается не в перспективах, а в коррекции. И только после этого Люциус, наконец, пошевелился, и вышел из гостиной. Я посмотрел на остальных, не позволив лицу смягчиться ни на долю секунды. Нарцисса стояла бледная, Беллатриса, напротив, держалась так, словно это она здесь хозяйка пространства. Андромеда оставалась ровной и собранной. Родольфус и Рабастан убрали карты, как будто это дисциплина. Поздно. Дисциплина не появляются по щелчку, если её нет внутри. — Как вас наказывают в школе? — спросил я тихо. Беллатриса сразу вырвалась из хватки сестры. — Снимают баллы. Но нас это не касается, мы Слизерин, — выпалила она, как лозунг. Я перевёл на неё взгляд. Разумеется. Кто ещё первым раскроет рот, чтобы проверить границы. — Что ещё? — спросил я так же спокойно. Она не выдержала даже секунды, словно молчание для неё было поражением. — Спросите у этих… у пуффендуйцев или у гриффиндорцев. Нас не наказывают, — бросила она, и в словах уже скользнула грубость. — С каких пор Слизерин стал исключением? — произнёс я. — Я помню, как твою мать подвешивали за щиколотки за меньшую наглость. И это был позор, который потом отмывали месяцами. Улыбка на лице Беллатрисы резко исчезла. Она побледнела, но упрямство у неё было крепче приличий. — За щиколотки? — выдохнула она с недоверием, и в этой реакции было что-то слишком знакомое. — Не поверю. Диппет слишком мягкий для такого. Самое страшное… не пускают в Хогсмид на выходные, — сказала она уже жёстче. Вот как. Значит, предел теперь — это запрет на прогулку. Значит, страх из школы вычистили вместе с последствиями. — Тогда ты не понимаешь, что такое наказание, — сказал я тихо. — И это проблема, раз вы устроили всё это в доме Малфоев. Я перевёл взгляд на Нарциссу. — Ты тоже считаешь, что можно прикрываться словом семейное, когда рядом люди твоего круга? — спросил я и не дожидаясь, пока Беллатриса снова полезет вперёд, добавил, уже холоднее: — Все трое Блэков останутся здесь, пока не придёт Абраксас. И когда он войдёт, вы повторите при нём, что именно вы устроили, кто начал и зачем. Слово в слово. А затем я посмотрел на братьев Лестрейндж, задержав взгляд на их руках. — И вы тоже останетесь. Мне нужно услышать, как выглядят ваши представления о дисциплине, когда вы не в школе и не за спиной у взрослых. За дверью послышались шаги, и Абраксас вошёл без суеты, с лицом человека, который уже понял, что в комнате грязно, и сейчас придётся вычищать. Он окинул взглядом остановившуюся сцену, затем посмотрел на меня и не спросил ни слова. — Объяснитесь, — сказал я тихо, не поднимая голоса и не меняя тона. Беллатриса открыла рот первой, но я перевёл на неё взгляд, и она замолчала. Нарцисса сглотнула и заговорила первой. Она говорила неровно, но смысл был прост: они приехали, потому что мадам Лестрейндж отправила мальчиков сюда, а Беллатриса не оставляла Нарциссу в покое с самого утра. Родольфус сказал одно короткое предложение, и именно в этом была проблема, он говорил так, будто происходящее его не касается. Рабастан держался рядом с братом, не спорил, не оправдывался. Когда они договорили, в комнате повисла пауза. — С этого момента вы запомните одну вещь, — произнёс я. — В этом доме нет семейного. Здесь есть порядок. И любой, кто приносит сюда хаос, будет вычеркнут из комфорта так же быстро, как вы привыкли вычёркивать чужие чувства из своих игр. Беллатриса подняла подбородок, будто собиралась снова сказать что-то дерзкое, но Абраксас едва заметно качнул головой, не глядя на неё. Она сжала губы и промолчала. Полезное движение, хоть и запоздалое. Я повернулся к Абраксасу. — Где Люциус? — спросил я. — В кабинете, — ответил он спокойно. Я кивнул и снова перевёл взгляд на молодых. — Никто не покидает гостиную, — сказал я. — Ни шагу. Вы сидите здесь, пока я не вернусь. И вы не разговариваете. Я хочу видеть, способны ли вы выдержать тишину хотя бы десять минут, не пытаясь доказать друг другу, что вы существуете. Я не уточнил, что за нарушение тишины последует боль, потому что предупреждение — это привилегия, а не обязанность. Мы вышли из гостиной. Дом был слишком тёплым, но внутри у меня сохранялся холод, который я предпочитал любым эмоциям. В кабинете Люциус стоял у окна, но, услышав дверь, не обернулся сразу. Он снова пытался забрать паузу себе. Слишком уверенно для тринадцати лет. — Повернись, — сказал я. Он сделал это медленно. Воспитание аристократа. Проблема этих семей в том, что они путают форму с содержанием. — Ты решил проверить границы? — произнёс я тихо. — Я решил не вмешиваться, — ответил он. — Это действительно их конфликт. — Твоя задача как наследника дома — вмешиваться, — сказал я. — Для того, чтобы не допускать позора под своей крышей. Ты сидел и смотрел, как Беллатриса унижает девочку, которую ты будешь обязан защищать тем же именем, что носит этот дом. И ты решил, что это нормально. Его челюсть едва заметно напряглась. — Она не моя будущая жена. Отец ещё не решил, — ответил он. Я повернул голову к Абраксасу. Он стоял у двери, как будто уже заранее готовился объяснять. Он ошибался, если думал, что я здесь ради объяснений. — Отец не решил, — повторил я, и вернул взгляд Люциусу. — Это ты так называешь ответственность? Спрятаться за отца, за неопределённость, за формулировку, чтобы не делать ничего? Люциус выдержал взгляд, но в этом уже была попытка удержать позицию любой ценой. — Я не позволял Блэкам превращать мой дом в их спектакль, — сказал он наконец, и прозвучало почти правильно, если бы не одно. — Но и подставляться под Беллатрису я тоже не собирался. Я сделал шаг ближе. — Запомни, — произнёс я тихо. — Подставляются те, кто боится. Управляют те, кто ставит рамку. Ты сегодня не управлял. Ты сидел. Я выдержал паузу, чтобы смысл сел в него без помощи интонации. — Ты вернёшься в гостиную, — продолжил я. — Встанешь перед ними и скажешь, что в этом доме порядок важнее характера Блэков, а твоя обязанность — пресекать любое унижение под этой крышей. Скажешь спокойно. Он хотел что-то возразить, но я не дал. — И ещё, — добавил я. — Ты извинишься перед Нарциссой, как будущий глава дома. Люциус дёрнул взглядом в сторону, и это движение было слабостью. Но поправимой. — А после этого ты будешь учиться, — сказал я уже совсем ровно. — Каждый день. Не книгам. Поведению. Потому что имя Малфой — это не то, как ты стоишь у окна. Это то, что ты делаешь, когда в комнате начинается хаос. Я перевёл взгляд на Абраксаса, и он понял по одному моему молчанию, что сейчас не время спорить. — Ты слышал? — спросил я. — Да, — ответил он коротко. — Тогда не мешай ему выполнять приказ, — произнёс я. — И не спасай его от последствий. Люциус выдохнул так, словно в нём на секунду поднялась злость, но он её проглотил. Правильно. — Иди, — сказал я. Он вышел, и дверь закрылась за ним уже не так уверенно. Я остался с Абраксасом в кабинете, и он посмотрел на меня. — Интересно получается, Абраксас. Мордекай заявил, что у Рабастана иная судьба. Люциус заявил, что ты ещё не принял решение о его браке с Нарциссой. И всё это после того, как о Виолетте стало известно. Я произнёс это и сел в его кресло. Абраксас остался стоять. — Ты ведёшь себя так, будто это совпадения, — сказал я тихо, глядя на него снизу вверх. — А я вижу связку. И я хочу понять, где именно она проходит. — Мордекай был болен, — произнёс он. — Он мог говорить что угодно. — Он мог говорить что угодно, — согласился я. — Но он не мог знать что угодно. Не без источника, — я выдержал паузу, чтобы он успел услышать смысл. — Теперь к Люциусу. Абраксас задержал дыхание на долю секунды слишком явно для человека, который всегда держит лицо. — Я не объявлял помолвку официально, — ответил он ровно. — Это не значит, что решения нет. — Это значит, что ты позволил сыну спрятаться за тобой, — сказал я так же ровно. — И он воспользовался. — Ты хочешь, чтобы я объявил помолвку завтра? — спросил он. — Я хочу, чтобы ты перестал жить так, будто ты ещё выбираешь, — сказал я тихо. — Ты уже выбрал. И твой дом тоже. Я поднялся, поправил манжет и посмотрел на дверь. — Завтра ты сообщишь мне, кто и когда говорил с Мордекаем в последние месяцы. И отдельно — кто считал себя вправе обсуждать судьбу Рабастана так, будто её можно отделить от моей. Я сделал шаг к выходу и только на пороге добавил, не оборачиваясь: — И ещё, Абраксас. Когда твой сын начинает учиться уходить от ответственности — это не подростковый характер. Это привычка, которая потом становится политикой. Ты либо выбиваешь её сейчас, либо однажды она выбьет твой дом из моих планов.

***

Я спустился вниз. Впереди были дети и эти бесконечные попытки выстроить порядок. Даже за границей было проще, потому что сеть выстраивалась так, что каждое звено знало, какая ответственность лежит на нём, и за это получало выгоду. В Лондоне же придётся пересмотреть тактику. Гостиная встретила меня тишиной, которая выглядела натянутой. Они сидели ровно и держали руки при себе. Но я видел, что они не успокоились, они просто ждали, когда можно будет снова дёрнуться. Слишком многие в этой стране привыкли к тому, что правила — это декорация, а не система, которая ломает кости тем, кто пытается на неё неправильно опереться. Люциус стоял у входа, спиной к двери, лицом к комнате. Я прошёл мимо него на два шага вперёд, чтобы он понял, что это не его сцена. Абраксас вошёл следом и остановился у стены, там, где ему было удобно наблюдать и не вмешиваться. Пусть учится терпеть собственный дом. — Говори, — произнёс я, не глядя на Люциуса. Люциус выдохнул. Он начал спокойно, сказал то, что я приказал, и всё же в конце он слишком заметно попытался поставить точку, словно надеялся, что раз речь произнесена, значит, последствия отменяются. Наивность в дорогом костюме. Я не сделал замечания. Пока. — Нарцисса, — сказал Люциус и повернулся к ней. — Я должен был остановить это сразу, но я не сделал. Это было ошибкой. Одно предложение при свидетелях. Он выдержал. Нарцисса не расплакалась, только побледнела ещё сильнее и коротко кивнула, словно боясь выдать облегчение. Андромеда смотрела на Люциуса без эмоций, почти взросло, и в этом была не добродетель, а холодная память. Она запомнит. Она будет помнить, кто что сделал и кто что не сделал. Умная девочка. Беллатриса усмехнулась, едва заметно. Я перевёл на неё взгляд. — Ты тоже хочешь что-то сказать? — спросил я тихо. Она открыла рот, но замолчала потому, что увидела, что сейчас её слова не будут иметь веса. И это было полезнее любого наказания. Мир учит таких людей только двумя способами: болью или бессилием. — Рабастан, — произнёс я, переводя внимание. — Ты сидел и играл в карты. — Это не мой дом, — сказал он сухо. — Ошибаешься, — сказал я. — Это дом, в котором ты находишься. Этого достаточно, чтобы он стал твоей ответственностью. Ты не обязан любить стены. Ты обязан понимать правила. Пока ты их не понимаешь — ты ребёнок, который притворяется мужчиной. Рабастан дёрнул челюстью, но промолчал. Родольфус рядом сидел слишком ровно. Он не искал, куда спрятаться, и это было то, что мне в нём понравилось. — Родольфус, — сказал я. Он поднял глаза сразу. — Ты понял, что происходит? — спросил я. — Да, — ответил он быстро. — Скажи. Он помедлил, чтобы не звучать как щенок, повторяющий за старшими. — В вашем доме нельзя делать вид, что это шутка. И нельзя ждать, что другие решат за тебя, — произнёс он. Я кивнул. — Хорошо. Я перевёл взгляд на Андромеду. — Ты разняла их, — сказал я. Она не улыбнулась, и не попыталась выглядеть скромной. — Я просто не дала им перейти границу, — ответила она. Беллатриса резко повернулась к сестре, но я поднял руку, и движение Беллатрисы оборвалось раньше, чем она успела заговорить. — Ты не разговариваешь без разрешения, — сказал я Беллатрисе спокойно. — Это правило. Если ты не понимаешь правил, тогда ты поймёшь последствия. В комнате было слышно, как кто-то сглотнул. Я шагнул ближе к центру гостиной, остановился так, чтобы все видели меня одновременно. — С сегодняшнего дня вы все усваиваете простую вещь, — произнёс я. — Ваши семьи привыкли думать, что фамилия — это защита. Фамилия — это долг. А долг — это дисциплина. Вы будете учиться дисциплине здесь, в реальности, а не в школьных коридорах, где наказание — это прогулка в деревню. Свободны. Они встали не одновременно, с задержкой, с шумом, который всегда возникает там, где нет привычки подчиняться сразу. Я позволил этому быть. Скоро они усвоят, что их задержка это не сопротивление, это просто ещё один показатель, который нужно искоренить. Их вывели из гостиной один за другим. Абраксас молча пошёл следом, чтобы контролировать, но без вмешательства. Он, наконец, понял, что любые его оправдания сейчас будут выглядеть хуже, чем любая моя жёсткость. Когда дверь закрылась, остались только я и Люциус. — У тебя есть один шанс быстро сделать выводы, — сказал я. — И один шанс понять, что отныне ты живёшь не как ученик. Ты живёшь как наследник, на которого смотрят не девочки в гостиной, а люди, которые будут либо работать на тебя, либо ломать тебя. Я сделал шаг ближе. — Я дам тебе то, что дал твоему отцу, и, что работает всегда: ответственность и выгоду, — произнёс я. — Только выгода будет не деньгами. Выгода будет тем, что ты останешься целым. Я замолчал на секунду. — Завтра утром ты встанешь раньше всех в этом доме и начнёшь с простого, — сказал я. — Ты наведёшь порядок там, где позволил случится хаосу. И ты не ждёшь, что отец сделает это за тебя. Люциус хотел что-то сказать, я видел по губам, но в последний момент проглотил. Хорошо. Это хотя бы начало. Я повернул голову к двери, за которой ушли остальные, и поймал себя на ясной мысли, что Лондон не выстроится на выгоде так же легко, как Турция или Румыния. Здесь слишком много старых фамилий, которые путают право с привычкой. Значит, придётся менять инструмент. Меньше демонстрации силы — больше постоянной, ежедневной дрессировки. Иначе они, как и их отцы, начнут вилять. — Иди в свою комнату, — сказал я Люциусу. — Завтра ты начнёшь жить иначе. Он вышел. А я остался в тишине, которая наконец стала правильной.