Глава XXV «Немая Лестрейндж» (Абраксас Малфой)

Малфой-менор, Уилтшир

6 июля 1967 года

Я вышел из кабинета ночью. Голова была забита так плотно, что даже тишина дома не помогала. Мысли не шли по порядку, они сталкивались о Мордекая и Виолетту. А скоро мне снова придётся стоять под взглядом Реддла и делать вид, что я всё ещё умею дышать, когда он лезет в голову. У меня был ответ на вопрос, который он задавал всем, и который на самом деле адресован был одному человеку. Это я сказал Мордекаю про Виолетту. Будь я трижды проклят. Это было в 54-м, на дне рождения Родольфуса. Я не хотел туда идти, ни после того, что узнал из Москвы, но Ребекка была беременна, и я был обязан следить за ней, держаться рядом, улыбаться, играть роль заботящегося мужа. Особенно после всей нашей с ней прошлой истории. Я помнил тот вечер до деталей, слишком хорошо для человека, который тогда выпил не меньше остальных. Мордекай тоже был пьян, мы сидели у него в кабинете, и он много говорил с раздражающим довольством, словно заслужил всё, о чём мечтал. Он был по-настоящему рад, рассказывая о Шарлотте, о доме, о детях, о том, как на кухне пахнет утром, как они бегают по лестнице, как он, чёрт побери, вдруг оказался не одиночкой. В нём было желание кичиться этим. Он пытался доказать, что семья — это тоже достижение. И хуже всего было то, что любовь к жене там действительно была. Я видел её. И меня это выводило из себя сильнее любых лозунгов. Потом он начал допрашивать меня про Ребекку, беременность, работу. И, конечно, про Реддла. Мордекай хотел вернуться к нему и хотел этого почти отчаянно, хотя делал вид, будто просто спрашивает из праздного интереса. Я сравнивал. Я вспоминал себя подростком, который остался один на один с будущим, прописанным чужими руками, скучным до оскомины и неясным до тошноты. Меня не спрашивали, хочу ли я жениться на Крауч. Меня поставили перед фактом. Мордекая же вывели из брака с Блэк. Мордекаю дали Софи, а потом Шарлотту. Мордекаю дали шанс быть счастливым, и он умудрился всё равно залезть туда, где его не просили, и ломать, как ломают игрушку, потому что её не ценят. То, что Том дал Мордекаю больше, чем кому-либо из нас, и то, что Мордекай вообще оказался способен влюбиться так, чтобы женщина ответила взаимностью, вывело меня из себя окончательно. И именно я тогда произнёс фразу об убийстве Виолетты, а не простой смерти. Невзначай. Между делом. Он тогда будто бы не понял, был слишком пьян. Он даже усмехнулся, как будто я пошутил, и я, идиот, решил, что тема растворилась. Оказалось, что он помнил всё. И скоро меня ждёт вторая пытка легилименцией, которую я уже не знал, как переносить. Мой дар окклюменции спасал меня десятилетиями, потому что я строил голову так же, как выстраивал работу. Но теперь я знал, что Реддл перешёл черту. Он не искал правду, он искал то, что можно взять и держать. Я знал, что должен ему, что он дал мне. Я был первым из Малфоев за долгое время, кто поднялся так высоко, что предыдущие поколения даже не мечтали. В моём подчинении был Отдел международного магического сотрудничества. Я держал куда больше, чем просто отдел. У меня были связи, каналы, люди. Меня знали за границей так, как не должны знать чиновника из Министерства. И деньги, которые я заработал, пополнили не один сейф в Гринготтсе. И я вкладывался в эту работу, потому что домой возвращаться не хотелось. Сейчас же меня ждало участие во всём. Я уже не был правой рукой или союзником по выбору. Особенно на фоне того, что происходило с Томом последние годы. Он начал перегибать, когда начал решать проблемы сети убийствами там, где у нас были время и ресурсы решать иначе. Он перестал выбирать, теперь он просто отрезал. Терпения в нём становилось всё меньше с каждым годом. И он был способен на что угодно. Я понял это в его доме два года назад. Мои планы вытащить Люциуса из его игр начали шататься ещё в мае, когда он всерьёз занялся домом и ремонтом и окончательно переехал в мой дом. А после того, что учудил Мордекай, стало ясно, что всё сдвигается намного быстрее, чем я рассчитывал. Теперь нельзя было подавать даже виду, что я против насильственной помолвки, которая вряд ли принесёт Люциусу то, о чём говорил Реддл. Том всегда красиво говорит про ответственность и выгоду, но не говорит, что цена этой выгоды пустота. Я не смог жить без любви. Мой сын, вероятно, тоже не сможет. Я должен выстоять это как истинный Малфой. А когда придёт время, должен выйти раньше, чем он потащит меня в свои задумки, как удобную вывеску для своих планов. Иначе я закончу так же, как Мордекай. Я видел, что сделала с ним метка. Я видел, как она сожрала его.

***

В коридоре появился домовик, будто караулил меня у лестницы. — Хозяин Малфой желает, чтобы… — Нет, — перебил я тихо. — Я сам. Он замер, прижал уши и исчез. Я спустился в холл и на мгновение задержался у окна. Снаружи стояло спокойное ночное лето, словно за пределами наших комнат нет ни войны, ни заголовков, ни протестов маглов, ни той тонкой линии, по которой ходит Министерство. Я отводил взгляд от сада каждый раз, когда ловил себя на простой мысли: выйти отсюда и уйти. Но это была мысль не взрослого мужчины, а мальчика, который хочет избежать решения. У меня не было права быть мальчиком. Я прошёл в столовую. На длинном столе уже стояли вазоны с цветами к завтраку, расставленные так, чтобы не мешать взгляду и не дать зацепиться за мелочи. Домовики двигались тихо, как положено, без лишнего шороха. Я проверил сервировку и почти сразу заметил, что один прибор стоит чуть ближе к краю, чем должен. С мелочей начинается распад. Я поправил его пальцами, и в этот момент услышал лёгкие и быстрые шаги. Люциус вошёл в столовую так, словно весь вечер репетировал осанку перед зеркалом. — Отец, — сказал он. — Ты поздно, — ответил я, не задавая вопросов. — Я навёл порядок в гостиной, чтобы утром всё перепроверить, — произнёс Люциус. Я посмотрел на него чуть дольше, чем требовали приличия. Перепроверить утром — хорошая привычка, плохо то, что он уже строил себе оправдание и называл это дисциплиной. — Я… — начал он и остановился. — Я убрал карты. Стаканы. И проследил домовиками за сервировкой. — Хорошо, — сказал я. Он ждал оценки и хотел ухватиться за неё, как за подтверждение собственной правоты. Он не получил ничего, кроме сухого подтверждения. Это тоже было уроком — моим, отцовским. — И? — добавил я. — Ты видел его? — спросил он, и я сразу понял, о ком речь. — Тогда же, когда и ты, — ответил я. Люциус сглотнул, будто хотел произнести имя вслух и не решился. — Он был недоволен? — спросил он. Я посмотрел на сына и впервые за день позволил себе холодную усмешку. — Он решил, что недовольство можно показать, — сказал я. — Ты не видел, какой он, когда недоволен по-настоящему. Люциус промолчал, в нём мелькнуло любопытство и где-то рядом — надежда на драму. Это качество надо выжигать так же, как мягкость. Оно приводит к болтовне. Я шагнул ближе и поправил складку на его воротнике. — Ты помнишь, что тебе сказали? — спросил я. — Да, — ответил Люциус быстро. — Тогда докажи это ему, — произнёс я. Он кивнул и чуть отступил. Я оставил его в столовой и вышел. Мне нужно было дать Тому информацию, которую он потребовал. Потому что я видел, что сегодняшний вечер был не только воспитанием подростков. Это было сообщение всем нам о том, что границы перестраиваются. Я остановился перед дверью Реддла и постучал. — Войди, — услышал я, и открыл. Том стоял в кабинете, который теперь был смежен с комнатой, по его личной задумке. Всё было идеально, ни намёка на кабинет в его собственном доме, который я видел два года назад. Он держал письмо, когда его брови начали подниматься вверх. Без лосьонов Розье он выглядел хуже, чем кто-либо из нас. Мы были ровесниками почти до смешного, разница в три месяца, но его черты уже становились жёстче, волосы редели, а глаза… глаза были алыми. Вероятно, мак и те месяцы в дурмане ударили по нему. Я знал, что это не единственное последствие. С головой у него тоже что-то стало не так. Я не мог сказать, это было влияние мака или факта, что Софи больше не было рядом. Он повернул ко мне голову и протянул письмо. — Шарлотта выпила яд и скончалась сегодня днём, — сказал он тихо. Я вытащил письмо из его длинных пальцев и, начав читать, через несколько строк понял, что писал Рабастан. Он сообщил, что они нашли мать сразу после возвращения из менора. Она лежала на кровати отца и была холодна. Он просил помочь с похоронами и формальностями. — Проклятье, — сказал я. Том смотрел в окно на сад. Туда, где когда-то они с Софи сцепились и сожгли половину зелени у болота. Он молчал слишком долго, и я почти успел решить, что на этом я свободен, и он решит всё сам. Но он резко повернулся. — Как думаешь, Ребекка наложила бы на себя руки, если бы с тобой случилось то же, что с Лестрейнджем? — спросил он внезапно. Я нахмурился только на миг, когда понял, что он проверяет. Но не меня. Скорее себя, и одновременно ищет в чужой семье мерку для своей пустоты. — Мы с Ребеккой не так близки, — ответил я после паузы. Он смотрел прямо на меня. Затем сказал: — Лестрейнджей нужно забрать сюда на лето. Заняться документами по опеке Рабастана над Родольфусом. Сейчас самый опасный и важный момент. Грегори Гойл должен отказаться от опекунства над племянниками. У него у самого растёт сын. Я кивнул, но вместо того, чтобы обсуждать мальчиков, спросил то, что жгло: — Ты думаешь, она убила себя из-за него? Том нахмурился. — Женщины могут говорить многое, Абраксас. Клясться в верности, любви и смерти без тебя. Но только действие может доказать искренность этих клятв. Я всё ещё не получил ответ на свой вопрос, и если это женская глупость, значит, дом Лестрейнджей ни при чём. Если же за этим самоубийством стоит вина за действие, то я должен об этом знать до того, как её тело окажется в могиле. Он отвернулся к окну, будто этим закрыл разговор. Я же, наоборот, увидел шанс. Если сейчас всё правильно повернуть, виноватой станет мёртвая женщина. И Мордекай. И дом, и что угодно. Только не я. — Я заберу мальчиков сейчас же и вызову колдомедиков и аврорат, — сказал я. — А перед этим проверю, что с телом, и… Он оборвал меня: — Проверь портрет Виолетты. И убедись, что он не заговорит. Я развернулся к выходу. И пока шёл по коридору, в голове уже складывался план подставить портрет и мёртвую жену Мордекая. Это было бы благословением. Я спустился в холл и сразу почувствовал, как дом стал теснее. Так бывает, когда ты знаешь, что скоро тебя будут ломать, и при этом ты сам принёс лом в этот дом много лет назад. Я не стал будить Ребекку. Её сон сейчас был полезнее любого разговора. Я прошёл к камину, бросил щепотку и назвал адрес.

Особняк Лестрейндж, Остерли, Лондон

7 июля 1967 года

В особняке Лестрейнджей теперь пахло пустотой после смерти. Этой странной смесью охлаждённого воздуха, старого дерева и того, что пытаются скрыть благовониями. Меня встретил бледный, дрожащий домовик. Он хотел поклониться, но я поднял руку. — Веди к хозяину. Он дёрнулся и повёл. Мы прошли коридором, и уже на подходе я услышал голоса. В гостиной у камина стояли Родольфус и Рабастан. Оба в чёрном, оба бледные, оба слишком собранные для детей. Рабастан увидел меня первым и выпрямился. — Лорд Малфой, — сказал он, и в этом было больше просьбы, чем он хотел показать. — Когда вы нашли мадам Лестрейндж? — сразу спросил я. Рабастан сглотнул. — Почти сразу. Мы вернулись… и я пошёл наверх. Она была на кровати папы. — Он запнулся. — На кровати Лорда Лестрейнджа. Простите. — В комнате было что-то странное? Запах? Следы борьбы? — спросил я. Рабастан покачал головой. Родольфус ответил вместо него: — Ничего. Только стакан у тумбы. И письмо. Она… — он коротко вдохнул, удерживая голос, — она всё подготовила. Я кивнул. Значит, версия «сама» ложится легко. — Вы вызывали кого-нибудь? — спросил я. — Ещё нет, — ответил Родольфус. — Мы ждали вас. — Правильно, — сказал я. Я подошёл к окну и на секунду задержал взгляд на саду. Сейчас нельзя дать Тому зацепиться за детали. Я повернулся обратно. — Я вызову аврорат и колдомедиков. Вы будете говорить одно и то же, — сказал я. Рабастан кивнул слишком быстро. Родольфус чуть медленнее. — Соберите всё самое необходимое и отправляйтесь в менор. Скажите домовикам, чтобы подготовили комнату рядом с овальным окном. Пусть разбудят Либитину. Она проверит вас и даст всё необходимое в вашем… состоянии, — сказал я. Я знал, что сейчас бесполезно говорить соболезнования или показывать жалость. Когда это произошло со мной, это не помогло. Мне помогло то, что дал мне Реддл. Этих парней ждала та же участь. — Я… я смогу взять портрет отца и… бывшей мадам Лестрейндж? — внезапно сказал Рабастан, и Родольфус мгновенно кинул на него взгляд. Картину Софи и Мордекая я прекрасно помнил. Помнил и день, когда это изображение было создано. Знал бы этот парень, какая история стояла за этой картиной. — Ваш дом никто не заберёт. Вы оба лорды Лестрейндж, и вся недвижимость, а также сбережения останутся при вас. Нет необходимости переживать за вещи. Сейчас нужно собраться и оставаться сильными, — сказал я после паузы и показал рукой на дверь. — Самое необходимое, и менор уже ждёт. Когда мальчики вышли, я двинулся следом и остановился у входа в гостиную, где взгляд неизбежно цеплялся за портрет. Виолетта висела на своём привычном месте, словно дом упрямо держался за старый порядок, даже когда под ним уже трещали балки. На полотне она была именно такой, какой любила себя оставлять для чужих глаз. И сейчас в этом выражении было то, что мне было нужно. Картина не спала. Я подошёл ближе и сказал: — Мадам. Её глаза на портрете сдвинулись, и она посмотрела на меня. Голос пошёл из самой рамы: — Лорд Малфой. Я не отвёл взгляда. — Я пришёл убедиться, что вы не начнёте говорить лишнее. Её губы дёрнулись в едва заметной усмешке. — Лишнее — это всегда то, что неудобно мужчинам. — Ваши правнуки тоже мужчины, — ответил я, не моргнув. Она прищурилась, задержала взгляд на моём лице чуть дольше и сухо произнесла: — Ты оказался умнее моего внука. Как бы ни прискорбно мне это ни было говорить. Я начал: — Дело не в уме… Она перебила мгновенно, словно не дала мне даже права начать оправдание. — Разумеется, не только в нём. Зачем ты пришёл? Разве не слышал, что эта девица сама себя убила. Я сжал челюсть так, чтобы это не было видно, и удержал голос ровным: — Мадам Лестрейндж, всё, что у вас осталось, это двое правнуков, чьи матери… — Мордекаю следовало жениться на Вальбурге. Как мы и договаривались с Блэками, — прошипела она, и на секунду в голосе прорезалось раздражение. — Но нет же. Притащил в дом американку и решил, что ноша ему по силам. Я поймал себя на том, что отвечаю быстрее, чем стоило бы. — Дело ведь не в американке, — сказал я и только после понял, что защищаю уже не факт, а память о Софи. Виолетта медленно закрыла глаза, словно чтобы не сорваться, затем открыла их снова и сказала: — Дело в вашей полукровке, за которым вы все бегали, как щенки за сукой. Мордекай слабак, вот и все его достижения. Хвала Салазару, что хотя бы детей успел родить. Я почувствовал вспышку раздражения, но тут же задавил её. Сейчас мне был нужен контроль. Я наклонил голову, чтобы это выглядело уважением. — О детях я и хотел поговорить, мадам, — сказал я, стараясь слышать меньше, чем она произносит, чтобы потом суметь закрыть этот разговор в голове, когда Реддл полезет туда. — А что так, Малфой? Не хочешь говорить о том, что твой хозяин — убийца?! Я прикрыл глаза на долю секунды. Этот кусок лучше было бы вообще не держать в памяти цельным ни одной лишней связкой, ни одной яркой формулировкой. Я открыл глаза и спросил спокойно: — С чего вы это взяли? Она презрительно фыркнула. — С того, что он всю молодость пробегал за границей. А меня отравил человек, что говорил по-русски. Не знаю, зачем ему было убивать меня, но то, что это его рук дело, несомненно. А если подумать… Мордекая убили точно из-за той американки. Я поднял бровь, потому что ей было важно видеть реакцию собеседника, даже если она будет не той. — Я прекрасно помню, как он шипел на моего внука, как ревновал эту дрянь. Я всё прекрасно помню, — добавила она. Я молчал секунду, выстраивая порядок. Этот разговор нельзя было нести Реддлу целиком. Я наконец заговорил: — Вы говорите опасные вещи, мадам. И если вы хотите, чтобы оба ваших правнука дожили до совершеннолетия, вы сейчас остановитесь. Она прищурилась. — Ты думаешь, я боюсь твоего хозяина? — произнесла она холодно. Я не дал себе паузы, чтобы она не решила, будто я сомневаюсь. — Я думаю, что смогу помочь вашему дому. Но только при условии, что, когда с вами будет говорить лорд Волдеморт, вы будете немы. Её брови поднялись, и в этом жесте было почти удовольствие, словно я наконец сказал то, что она хотела вытащить. — Или же я подниму шум. Такой, что вашего лорда Волде… — И тогда от дома Лестрейнджей не останется и пыли, — перебил я её ровно, не повысив голоса. — А пока мальчики в безопасности. Они под моей защитой, как мои собственные. Мордекай был моим близким другом детства. Я уверен, он поступил бы так же с Люциусом. Я услышал себя со стороны и понял, что говорю её же языком рода, долга и взаимных услуг. Но что хуже, я использую и то, чему учил нас Реддл. И теперь уже не в переговорах с партнёрами, а с ближайшим окружением. С тем же расчётом на нужную эмоцию. Виолетта закрыла глаза, затем медленно открыла, и голос стал тише. — Это проклятье Блэков. Мой Лоран умер раньше меня, когда не женился на Кассиопее. А потом его сын сбежал от свадьбы с Блэк. Я буду молчать, Малфой. Но ты должен сделать так, чтобы правнук женился на Блэк. Они, в отличие от вас, были поумнее и не ввязались в эту игру вашего хозяина. Сделай так, чтобы женой была Блэк, и я буду молчать с этого дня и до конца дней Лестрейнджей. Я удержал лицо неподвижным, сделал вдох и ответил так, чтобы это звучало достаточно твёрдо для портрета и достаточно аккуратно для реальности: — Я сделаю всё, чтобы этот дом не остался без союзов, которые его удержат. И я сделаю всё, чтобы ваши правнуки не потеряли фамилию вместе с родителями. Её взгляд снова стал приказывающим молчать, словно я попал в детство. И я понял, что она услышала не то, что я сказал, а то, что ей было важно услышать, что я принял её условие. Этого было достаточно, чтобы она замолчала. Я развернулся, не давая ей последнего слова, и сделал шаг прочь от рамы. В коридоре воздух показался суше. Я запомнил ровно столько, сколько мне нужно: мальчики, Блэки, требование брака. Всё остальное я уже начал разбирать на части, чтобы через час, под чужим взглядом, у меня осталось только то, что было безопасно. А потом я поймал себя на мысли: если портрет Виолетты начал торговаться жизнями, значит, этот дом начал рушиться. И это был самый плохой признак из возможных.

Малфой-менор, Уилтшир

31 августа 1967 года

Весь июль и весь август в моём доме происходило то, что когда-то происходило со мной, только быстрее, жёстче и без права притворяться, что это просто воспитание. Я узнавал это по тому, как дети внезапно перестают быть детьми, даже если их возраст всё ещё позволяет им так называться. Том установил расписание, и оно не зависело ни от погоды, ни от настроения, ни от того, что у семей бывают свои традиции. Три раза в неделю он устраивал занятия. Слово «лекции» звучало бы слишком мягко, потому что за каждым объяснением у него всегда стоял немедленный контроль результата. Теория и сразу применение. Ошибка и сразу исправление. Он не давал им отложить выводы на потом. Он не позволял никому передумать или не понять. Он доводил до того состояния, когда ты понимаешь не потому, что тебе объяснили, а потому, что иначе тебе будет хуже. Подвал стал тем, чем когда-то были школьные подземелья для нас. Но это не было подражание школе. Школа, как я теперь видел, оставляла детям иллюзию границ. Том иллюзий не оставлял. У него всё работало на одну задачу, чтобы они привыкали к точности и к последствиям. И программа была усилена и целенаправлена. Это чувствовалось с первых же недель. Два Лестрейнджа, мой Люциус и иногда Теодор Нотт, который приходил в те дни, когда должен был уже заниматься оформлением своей поездки в Италию. Формально это была командировка по линии моего отдела, но по сути это были первые шаги в сеть, которую расширял Том уже с помощью наших ближайших людей. Вчера он поставил Теодору метку при мне. Я видел, как быстро всё происходит, и от этого внутри поднимался ужас. Люциус менялся у меня на глазах. И мальчики Мордекая тоже. Они становились похожими на нас самих в том возрасте, когда мы ещё верили, что имеем выбор. Только им не было и пятнадцати. Родольфус держался собраннее, в нём была привычка молчать и слушать, и Том это ценил. Рабастан был нервнее, быстрее, резче, и Том намеренно давил именно на эту слабость, чтобы превратить её в управляемую форму. Люциус… Люциус перестал быть мальчиком, который смотрит на мир через витрину фамилии. В нём появилась сосредоточенность и опасная уверенность, которую я узнавал слишком хорошо. Он становился человеком, который начал понимать, что власть — это не статус, а навыки, и что навыки можно получить быстрее, чем принято думать. Они изучали всё, что Том считал нужным. Он давал им латынь, но не формальную школьную, а ту, которая ложится в заклинания и в документы так, что ты чувствуешь смысл, а не повторяешь буквы. Он заставлял их разбирать формулы зелий как систему. Он учил их держать палочку так, чтобы рука не дрожала не от смелости, а от привычки. Он подводил их к трансгрессии как к дисциплине тела и головы. И я наблюдал, как всё это ложится в них слишком быстро, как будто они прошли собственную войну за два месяца. Недавно Люциус сказал, не пытаясь меня задеть и не пытаясь впечатлить Тома, что Хогвартс не дал ему и четверти того, что дал милорд за это лето. И я почувствовал, как меня кольнуло где-то внутри, потому что в этих словах было точное наблюдение, а не подростковое преувеличение. Он уже начал сравнивать источники знаний. Он уже начал понимать, что школа — это привычка страны, а не предел возможностей. И он уже начал говорить это вслух.

***

Последний ужин этого лета Ребекка готовила лично. Она считала нужным проводить сына заботой, нормальной едой, спокойствием. Всем тем, что в приличных семьях называют любовью. Том, разумеется, её в этом поддержал. — Наследники должны расти в полной семье, — сказал он ей, и Ребекка ухватилась за эту фразу. Возможно, ей было нужно верить, что если она сделает всё правильно снаружи, то внутри тоже станет легче. Мы сидели за столом, и я почти физически ощущал, что место главы дома перестало быть моим. Я был хозяином этого дома, я был Малфой, я держал Министерство так, как мало кто в моём возрасте мог себе позволить, но напротив меня сидел человек, от которого исходили власть и контроль, не требующие ни титула, ни подтверждения. Он ничего не демонстрировал, просто был, и этого было достаточно. Братья Лестрейндж сидели рядом, держались ровно и почти молча. Ножи и вилки звенели слишком отчётливо. Люциус сидел рядом с матерью. Я смотрел на это, и еда не лезла в горло. Я смотрел на лица детей и видел в них то, что мы когда-то называли перспективой, а теперь называли инструментом. Я видел, как Том вкладывает в них себя, и видел, как это работает. Я знал, что после этих месяцев и после той ночи с его допросом меня и немого портрета Виолетты, что он позже приказал сжечь, которую я пережил почти чудом, Том возьмётся уже за меня. История с портретом не успокоила его, она только усилила то, что в нём и так росло последние годы: подозрительность, желание держать всё ближе, желание проверять, где у каждого слабое место. Паранойя — слово, которое мы теперь никогда не произносили вслух рядом с ним. Мы называли это осторожностью. Но осторожность не заставляет человека смотреть на своих людей, как будто они все потенциальные враги. Осторожность не требует бесконечного подтверждения власти. А Том требовал. Ребекка что-то тихо говорила Люциусу, он отвечал ей спокойнее, чем когда-либо за последние два года, и я поймал себя на мысли, что он умеет быть нежным, но эта нежность теперь выглядела выученной. Том почти не ел. Он смотрел на детей, задавал короткие вопросы, слушал ответы, иногда поправлял формулировку. Иногда просто молчал, и этого молчания было достаточно, чтобы мальчики сами начинали думать быстрее. Когда ужин подошёл к концу, Том поднялся первым, и все движения в комнате подстроились под него, словно прозвучал приказ. Лестрейнджи встали следом, Люциус тоже поднялся, и Ребекка положила ладонь ему на плечо на секунду дольше, чем нужно. Я видел, как он выдержал это прикосновение. Я видел, как Том заметил и это и ничего не сказал. Он редко запрещал сразу, предпочитая, чтобы человек сам сделал вывод и сам принёс себя в нужную точку. Мальчики ушли, и тишина в столовой стала другой. Том задержал на мне взгляд. — Абраксас, продолжим на улице, — спокойно произнёс он. И этого хватило, чтобы я окончательно понял, что лето закончилось не только для Люциуса. Оно закончилось и для меня.