Глава XXVI «Добро пожаловать домой» (Софи Сентвен)

Дом Реддлов, Литтл-Хэнглтон, Северная Англия

9 июля 1996 года

Я вошла и увидела Тома сидящим в кресле, словно он никогда и не вставал отсюда вовсе. — Какого дьявола?! — прошипела я. Не ори, — спокойно прозвучало у меня в голове. Я замерла на пороге, держась правой рукой за косяк, потому что левую всё ещё не чувствовала, и это бесило до тошноты. Он сидел идеально собранным, а я будто наполовину сломана. Я сделала один шаг внутрь, тихо закрывая дверь за собой, и почувствовала, как поднимается злость. — Где Абраксас? — спросила я уже тише. — Что ты с ним сделал? Он чуть наклонил голову, оценивая моё состояние. Успокойся, София, — прозвучало у меня в голове. Я осталась стоять у дверей. — Если ты думаешь, что я сделаю хоть что-то из того, что тебе нужно, ты очень ошибаешься, — сказала я сразу же. — Я здесь только потому, что хочу понять, что с Абраксасом, и выяснить, какие записи отдать Дамблдору. Повернись ко мне боком, — спокойно сказал голос у меня в голове. — И дыши. Ты слишком быстро себя расходуешь. Я сжала пальцы правой руки и только тогда заметила, что ладонь дрожит. — Твоя змея постаралась, — проговорила я и не двинулась больше. — Надо было раньше думать. Он медленно выдохнул, затем поднялся и сделал шаг навстречу. — Только дотронься, ублюдок. Только сделай ещё один шаг и я заору, — зашипела я. Я не успела понять, гордость ли дрогнула во мне первой или всё же страх, потому что в ответ он не ускорился и не остановился, он просто продолжил идти так же спокойно, как будто моё предупреждение было частью шума, который не имеет значения. Тогда ори, — отозвалось в голове без раздражения. — И посмотри, как быстро Дамблдор окажется здесь. И как быстро он поймёт, что ты не про записи думаешь. Я сжала зубы до боли и впервые за всё это время заставила себя вдохнуть глубже. — Если ты тронешь Абраксаса… — начала я, уже тише. Он остановился на расстоянии, где я уже ощущала его присутствие. Ты пришла сюда не за ним, — сказал он. — Ты пришла сюда, потому что без меня ты сейчас не выдержишь ни минуты. Не выдержу? Я дёрнула подбородок вверх, и поняла, что злость больше не держит так надёжно, как минуту назад. Она трескалась, потому что под ней уже была жажда. Жажда мести. Я резко обошла его, нарочно близко, чтобы почувствовать, как воздух рядом с ним меняется, и встала перед столом. Доски уже лежали на месте. Видимо, Абраксас успел их убрать. Я нагнулась, подцепила пальцами край первой, потом второй, сдвинула их, не давая себе остановиться и задуматься, сколько шума это произведёт. В доме стояла тишина, но она не была безопасной. Коробка оказалась там же. Я почувствовала одновременно облегчение и ярость, выдохнула и открыла коробку, стараясь не смотреть на него, хотя знала, что он видит каждое моё движение. Сверху лежали листы бумаги, но не такие, как остальные. Я нахмурилась, провела по ним пальцем и почувствовала сухость бумаги, которая пролежала не десятилетия, а часы. Я подняла голову и посмотрела на него. — Это записи Абраксаса? — спросила я тихо. Он не повернулся ко мне. Он даже не изменил позы. От этого мне захотелось швырнуть листы ему в лицо. Малфой оставил их здесь… Он мог оставить записи только в двух случаях: если он рассчитывал, что я вернусь и найду их, или если он больше не мог их унести. И в обоих вариантах мне было невыносимо представлять, как он стоял здесь, решал и выбирал. Я потянулась к бумаге и замерла. Читать или не читать? Теперь у каждого моего движения есть цена, и я успела на собственной шкуре понять, что счёт выставляют без предупреждений. Если Абраксас жив и держится только на том, что я ещё ничего не сделала? Я могла убить его одной рукой, просто перелистнув страницу. Или же наоборот подарить ему быструю смерть, если он в руках монстра. Нужно тебя проверить. Это всё, что сейчас имеет значение, София, — прозвучало у меня в голове. Я подняла на него глаза. Он был слишком собранный. Слишком правильный. Как будто за ночь он не делал ничего, кроме того, что решал мою судьбу. — Не лезь в мою голову, — сказала я и вытащила свежую пачку, положив её на стол отдельно. Записи Абраксаса трогать не буду, а Дамблдору отдам самое безобидное и на этом всё закончится. Я схватила коробку и с глухим стуком поставила её на стол. Там нет ничего безобидного, — прозвучало у меня в голове. — Ты прав, — сказала я вслух и, не позволяя себе остановиться, обошла его и вышла в коридор. Абраксас говорил, что мои записи в моей комнате. Значит, я найду там то, что можно отдать. Не смертельное для меня и достаточно информативное для Дамблдора. Может быть, куски про 52-ой? Про этот дом? Или… Египет. Поиски времени. Старые заметки. Я сделала два шага, и сама же себя остановила. Дьявол. В этих тетрадях через слово Реддл. Том. Он. Его. Ему. Волосы, губы, линия челюсти, как будто я не писала, а выцарапывала его по бумаге, чтобы не сойти с ума. Идиотка. Я распахнула дверь в свою комнату, и у меня вырвался вдох. Обои на стенах были сорваны клочьями. В полу зияли дыры от вытащенных досок. Кровать стояла без матраса. У шкафа были выломаны дверцы, и одна висела криво. Мерлинова борода. Надо было зайти сюда до того, как бежать к нему сломя голову. Узнала бы заранее, что моё возвращение тут никто не собирался встречать поцелуями и объятиями. Отделалась я ещё легко. Всего-то закопал. Всего-то рука не работает. Всего-то… ребёнка потеряла. Я резко остановилась и посмотрела на живот. Провела по нему ладонью, пытаясь нащупать ответ под кожей. Почему. Зачем. За что. За спиной прозвучал скрип, я повернулась, и увидела Реддла. Он смотрел на комнату не так, как в кабинете. Его взгляд задерживался на каждой дыре, словно он сам не ожидал увидеть то, что видел. Потом он посмотрел на меня, и я отвернулась. — Акцио… записи, — выдохнула я и провела в воздухе руну правой рукой. Ничего. — Блять, — прошипела я и вывела Ревелио. По комнате прокатилась голубоватая волна, и всё стало тускло-серым. Абраксас ведь сказал, что записи здесь. Внезапно я увидела, что шкаф выделился цветом, и я шагнула к нему, разглядывая дерево и щели. Одежда висела на плечиках, но она была грязная и старая. И её было немного. Я наклонилась ближе и нащупала пальцами край задней панели, что была чуть-чуть не по уровню, чуть-чуть не так, как должна была быть. Дерево отзывалось иначе, словно за ним была полость. Я поддела пальцем, и панель едва заметно шевельнулась. В нос ударил запах пыли, старой бумаги, и у меня внутри что-то дёрнулось, как от короткой надежды. За спиной шагнул Том, но я не стала оборачиваться. Если повернусь — сорвусь. Я поддела панель до конца и убрала её в сторону, стараясь не думать о том, что делаю это одной рукой и на злости. Внутри, за деревом, действительно была полость. Но облегчение длилось ровно до того момента, пока из углубления не выскользнуло нечто другое. Сначала я увидела быстрый рывок. Затем оно выползло на край, на секунду зависло. Я отпрянула чистым рефлексом, даже не успев вдохнуть, и спиной врезалась в Реддла. Удар пришёлся в лопатки так близко, что у меня внутри всё сжалось, а воздух застрял где-то в горле. Он не отшатнулся, его ладонь легла мне на бок, пальцы сомкнулись, и в голове прозвучало: Перестань паниковать. Я всё равно дёрнулась, и выскользнула в сторону, освобождаясь от его руки. Я вскинула руку и швырнула в шкаф Депульсо. Дерево дёрнулось, дверца жалобно треснула о раму, пыль поднялась с пола тонким облаком. Я закашлялась, и боль в животе кольнула так, что я на секунду прикусила язык, чтобы не застонать. Сердце колотилось, и я ненавидела себя за то, как быстро меня можно сорвать страхом. Это обычный паук, Сентвен, — прозвучало у меня в голове. Я застыла, не веря сразу, и только потом всё-таки перевела взгляд вниз. У ножки шкафа шевельнулось что-то тёмное, плоское, слишком быстрое. Просто паук. Обычная мерзость, не проклятие, не ловушка, не ожившая магия. — Я не просила комментариев, — выдохнула я и вернулась к шкафу. Внутри тайника, за панелью остался запах, и он снова потянул меня вперёд. Я наклонилась, заставляя себя смотреть только туда, а не на одежду, и не на него. Пальцы нащупали край тетради и жёсткий угол папки. Я потянула всё наружу одним движением и прижала к груди. Паук остался где-то под шкафом. А записи были здесь. Значит, остаются самые первые листы. С самого проклятого дня, когда я вообще появилась в этой стране. Если где-то остались листы, как мы с Сириусом встретились — было бы идеально. Это уж точно не про Реддла. Я сглотнула, чувствуя, как горло снова становится сухим, и подняла взгляд перед собой, не оборачиваясь. — Если ты сейчас скажешь, что это тоже нельзя, я… — начала я и оборвала фразу, потому что поняла, что угрозы звучат смешно, когда ты стоишь в доме с чужой магией и с мёртвой левой рукой. В голове не прозвучало ничего. Замечательно, значит замолчал. Я заставила себя сделать шаг от шкафа к столу. Мне нужно было выбрать и решить, пока Дамблдор всё ещё снаружи. Я положила находку на край столешницы и наклонилась, чтобы увидеть первую страницу. Чернила были знакомые. Мой почерк. Это было из тех лет, где я ещё не умела вовремя молчать и вовремя врать. Я медленно вдохнула воздух, чтобы не дрожали плечи, и перевернула первый лист. Я решила, что сова промахнулась. Такое бывало. Улыбнулась, хмыкнула, подняла бумагу… и в тот же момент магия кольнула меня в пальцы, как током. Письмо будто… обиделось. Или что-то почувствовало. Я не была ведьмой, но пальцы у меня всегда были чувствительные, особенно после… Я резко оторвала глаза от бумаги. И отложила лист. Этот подойдёт. Дальше: Дорогой Сириус, Я скучаю по тебе, как кожа тоскует по касаниям. Ты умеешь касаться меня так, как никто другой. Каждый твой поцелуй — искра. Каждый шёпот, как магия. Я до сих пор чувствую, как ты врывался в меня, будто хотел исчезнуть в моей плоти до последней капли. Я закрываю глаза и вижу тебя между своих… Я отложила и этот лист, но его тут же поднял Реддл. — Это тебя не касается, не трогай, — выпалила я, когда увидела, что он читает моё переписанное по памяти письмо Сириусу. Он поднял взгляд от листа. И я резко поняла две вещи. Во-первых, это действительно он. Не морок, не последствие укуса, не игра нервов после земли. Он стоит здесь, в моём пространстве, и держит мою бумагу. Во-вторых, это не тот, кто закопал меня ночью. Это другой Том… Ты не должна была писать это, — перебил он в голове. — Да пошёл ты, — выдохнула я вслух, еле сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик. Он снова опустил взгляд на лист, и я увидела, как кончик бумаги слегка дрогнул от его пальцев. Ты всё равно пишешь обо мне, — сказал он. — Даже когда пишешь для «другого». Я резко втянула воздух и почувствовала, как в животе снова шевельнулась боль. Значит, тело помнит, даже если голова пытается строить планы. Я рванулась вперёд и выхватила лист из его пальцев. Это получилось неожиданно легко. Он не схватил меня за запястье, просто посмотрел, как я забираю бумагу. Ты хочешь, чтобы он увидел имя Сириуса? — спросил голос в голове, и мне захотелось ударить его о стену. — Или хочешь показать, как легко ты подпускала к себе каждого? Я моргнула, и только тогда поняла, что держу дыхание. Воздух застрял в горле, как ком, я выдохнула и ткань на груди начала тянуть. Я знала, что это была рана от укуса, которую он просто прикрыл мантией. Видимо, тело начало отходить от шока. — Плевать, — сказала я, хотя внутри всё сжалось. — Пусть видит. Пусть знает. Том посмотрел на меня так, будто я сказала что-то невероятно наивное. Знать не значит понимать, — сказал он. — А понимать не значит уметь что-то сделать. — Ты ревнуешь? — вырвалось у меня. — После всего? На секунду в его взгляде мелькнула злость или скорее раздражение, как от грязной посуды на нашей кухне. Он не ответил, вместо этого протянул руку к моей левой руке. И я машинально отступила, но Том уже коснулся моей левой кисти кончиками пальцев. Я ничего не почувствовала. — Видишь? — выдавила я. — Нечего проверять. Её нет. Его пальцы, напротив, задержались, как будто он слушал магию под ней. Он чуть наклонил голову, и я вдруг вспомнила, как он делал так же раньше. Это не яд, — сказал он. — Дамблдор тоже сказал, что яда нет, — бросила я, пытаясь звучать так, будто мне всё равно. — Поздравляю, вы оба умные. Это больше не яд, — ответил он. — Твоя рука — следствие. — Следствие чего? — я почти выплюнула эти слова. Он убрал руку, и я вдруг почувствовала пустоту. Будто я хотела, что бы он продолжил держать меня. Следствие того, что ты осталась жива, когда тебя уже должны были считать мёртвой, — прозвучало у меня в голове. — И то, что кольца на тебе нет, следствие из первого. — Я не знаю, где оно, — сказала я. Дамблдор видел тебя в земле, — произнёс голос в голове. — Он держал тебя в руках. И если кольцо исчезло, значит, кто-то его снял. Кто-то, у кого хватило наглости и доступа… — Уйди, — перебила я, после его фразы, что встала не так. — Просто… уйди. Я отдам ему что-нибудь, заберу оставшиеся записи и уйду, сбегу в США. А дом сожгу. Ты не уйдёшь, — ответил он мгновенно. — Потому что ты уже выбрала вернуться. Я на секунду закрыла глаза. Весь этот выбор, который вновь стал похож на очередную ошибку. А теперь ещё и он здесь. Не чудовище с голыми ногами, а тот самый Том, который выглядит как тот, к которому я бежала. Будто мир просто сделал вид, что ничего не произошло. Я ощутила запах его кожи, и при этом почувствовала, как моё тело, предательское, реагирует на близость привычкой. Мне нужно отдать Дамблдору что-то, чтобы он ушёл. Что-то достаточно вкусное, чтобы он не остался. Но не такое, от чего я умру. И не такое, что даст ему дорогу к тому, что Реддл прячет. Я открыла глаза и посмотрела на свои первые записи. Отдай ему эту приманку. Пусть уйдёт. А потом решим, что делать, — услышала я голос Тома. И без тебя знаю. Я посмотрела на него, на письмо, на свою левую руку, на беспорядок в комнате, на дыру в полу, и развернулась к двери.

***

Я вышла на улицу и застыла в дверях, будто сама себе поставила знак «стоп». День был светлый, зелёный, летний, до неприличия живой, и это никак не совпадало с тем, что у меня внутри ещё скрежетало землёй и пустотой под рёбрами. Том встал в проёме, опираясь о косяк плечом, и не делал ни шага дальше. Я посмотрела на него и на секунду забыла, что хотела сказать. Он был слишком молод. Намного моложе меня. Лет двадцать, двадцать пять не больше. Он выглядел так, будто его только что вытащили из времени, где у него ещё есть лицо, волосы уложены ровно, а глаза не горят алой дрянью. Я отвернулась. Глупости, София. Мы простояли так какое-то время. Ну и где он? — подумала я, не отрывая взгляд от поля, от дороги, от любой точки, где мог появиться старик. Не выходи дальше. Вы договорились, что он ждёт открытую дверь, — сказал он мне в голову. Я выдохнула через нос. Как ты вообще выглядишь вот так? Ты уже знаешь ответ, — отозвалось у меня внутри. Это как с дневником, но с кольцом? — уточнила я. Он выдохнул, и на мгновение он стал менее статичным, будто вновь позволил себе одну лишнюю человеческую реакцию. Идём в дом. Я проверю тебя всю. Этот старик, видимо, ушёл, — сказал он и сделал едва заметное движение, словно собирался закрыть дверь. С чего вдруг ты так переживаешь? — мысль вышла слишком горячей, слишком быстрой. Я резко обернулась к нему. — Ты натравил на меня змею. Я пережила смерть, смерть ребёнка и всё это только потому, что как дура бежала к тебе. Бежала, потому что ты был единственным, кто должен был встретить меня. Заходи, Софи. Я закрою дверь, — сказал он в голове, не меняя тона. Я снова развернулась к полю. — Куда он подевался? — спросила я чуть громче, в надежде, что Дамблдор выйдет на встречу. Сентвен, достань бадьян и пойдём в гостиную. Я проверю плечо, — произнёс он в голове, и оттолкнулся от косяка, протягивая мне руку, когда я повернулась к двери. — Ты оглох или не понял?! Я спросила, с чего вдруг ты так переживаешь! — выпалила я. Его взгляд стал тяжелее. Ты путаешь переживание с расчётом, — ответил он в моей голове. — И путаешь мою ответственность за последствия с твоими фантазиями о том, кто и что тебе должен. Я сглотнула, потому что это было жёстоко и до смешного точно. — Последствия? — переспросила я и опустила глаза на левую руку. — Это ты называешь последствиями? Ты меня закопал. — Ты хочешь устроить сцену на крыльце? — произнёс он наконец-то вслух. Значит, он почувствовал границу чар и понял, что Дамблдор ушёл. Значит, я опять стояла внутри его расчёта. Я ненавидела, что сердце на это отзывается, как на команду. Ненавидела, и всё равно сделала шаг назад в дом, оставляя летний свет снаружи. — Хорошо, — сказала я тише, словно я сама себя приручаю. — Тогда не на крыльце. Тогда внутри. Но ты всё объяснишь. Его взгляд скользнул по моему плечу, по руке, по животу, и он вошёл следом, закрывая дверь. В гостиной было прохладнее, и воздух пах домом, древесиной и старой пылью. Он наклонился к моему плечу, и я напряглась, ожидая боли или прикосновения, но вместо этого он забрал мои записи, отложил их на стол и проговорил: — Не дёргайся. — Дамблдор вернётся, он не мог уйти далеко, — сказала я, стараясь не реагировать на него Он наклонился ближе к моему уху, и по коже прошёл неприятный холод, от которого хочется отодвинуться, но тело почему-то замирает. — Сними свитер, — сказал он. Я подняла на него глаза и не двинулась. — Ты меня специально игнорируешь? — выговорила я. Он отстранился, словно ему действительно не о чем спорить. В голове сразу стало тесно. — Отдашь записи вместе с письмом, когда он вернётся. Пусть насытится твоей грязью и твоей историей. И уйдёт, думая, что держит тебя за горло. Я сглотнула. — А потом? — спросила я. — Потом ты закроешь дверь в наш дом, — ответил он. — И мы займёмся тем, что осталось от тебя. А теперь сними свитер. Я должен тебя проверить. Я нахмурилась, потому что слово «наш» резануло по живому. — Где Абраксас? — снова начала я, цепляясь за это имя. — Я не знаю, где твой Абраксас, — сказал он мгновенно, и я увидела алую плёнку на его глазах, как вспышку, которая не должна быть на этом лице. Меня обдало холодом. — Как это ты не знаешь? — выдохнула я. — Ты сам сказал, что поговоришь с ним. Ты его проклял, когда он пытался мне помочь! — Не я, — ответил он, и пальцы уже поддели край моего свитера. Я резко ударила его по руке, чтобы остановить. — Не ты? Ты! Ещё как ты, — прошипела я. Он посмотрел мне в глаза. — София, я вернулся в тот момент, когда ты привела домой Дамблдора. Я не знаю, кто меня вернул. Не знаю зачем. Всё, что я знаю: ты пришла из 65-го. Я был с тобой всё это время и видел только то, что видела ты. Поэтому дай мне посмотреть твоё плечо, проверить твой живот и понять, что происходит. Я стояла и смотрела на него, и не могла понять, что он говорит, но медленно убрала руку от его запястья. — Что значит видел то, что видела я? — спросила я. Он не отвёл взгляд. — Я видел тебя ночью, — сказал он. — И я видел тебя там, где ты была до этого. Он вновь поднял руку так, чтобы я поняла, что он не отступит. Если сейчас не дать ему сделать диагностику, я останусь одна со своей паникой и с тем, что уже случилось. Я молчала, и уже понимала, что молчание у нас всегда считалось согласием. — Только без фокусов, — сказала я. — Только диагностика. И ты мне отвечаешь. Он кивнул так, будто мы действительно заключили сделку, а не стоим на краю чего-то, что ломается от одного неверного слова. Я потянулась к свитеру и начала стягивать его через голову, оголяя левое плечо, и успела снять свитер до половины, когда он шагнул ближе и одним движением стянул с меня всё сразу, будто ему надоело смотреть на мою попытку справиться самой. Я замерла. Свет из окна падал на меня слишком честно, и от этого хотелось закрыться, спрятать тело. Я резко опустила глаза на живот, и увидела там разрез. Он уже стянулся, кожа срослась, но шрам оставался, свежий, плотный, как след от решения, которое приняли без меня. Меня резко бросило в холод. Я подняла на него глаза. Том смотрел на эту линию, потом перевёл взгляд на плечо и на секунду прикрыл глаза. — Что? — спросила я, выдыхая. — Что с животом? Ты вырезал… моего ребёнка? Том открыл глаза. — Я понятия не имею, Сентвен. Я вижу такое в первый раз в жизни. И я не знаю, почему ты всё ещё стоишь после яда змеи, — произнёс он и протянул ко мне руку. Я дёрнулась было назад, но не успела. Его пальцы легли мне на плечо. — Эту рану не обработали, — сказал он. — А вот живот да. — Не обработали, а обработал! Ты! — прошипела я. Он поднял на меня глаза и поджал губы. — Тебе станет понятнее, если я скажу, что всё, что я знаю о том, что он сделал, исходит из того же, что видела и ты? — сказал он и сразу, не давая мне вставить ещё одно слово, добавил: — Подай бадьян. Я не верила. Не верила ни на секунду. Он не мог не знать. Я не знала, кто этот молодой, слишком правильный Том, но знала, что он здесь не просто так. Потому что он — это он. Потому что всегда было так. Том знает. Том решает. Том контролирует. И всё равно рука сама полезла в карман брюк. Тяжёлый маленький флакон, который почему-то казался сейчас единственным материальным доказательством, что я не сошла с ума. Я вытащила его и протянула. Он забрал флакон, и наши пальцы на секунду пересеклись. Я резко отдёрнула руку. Он не отреагировал, сразу открыл бадьян и начал капать на плечо. Я смотрела на капли и ждала жжения, стягивания кожи, знакомого ощущения, когда боль становится рабочей и означает, что тебя чинят. Но я не почувствовала ничего. Только тошнотворную пустоту. — Ты был кольцом? — вырвалось у меня. — Всё это время? Всё… Он продолжил капать, будто мой вопрос не мешал ему работать. — Я знаю всё, что произошло между нами с 49-го по 65-ый. Знаю и то, что он сделал, — сказал он. Последняя капля упала на кожу. Он убрал флакон, оценивающе провёл взглядом по плечу. — Это такой эффект? — спросила я сквозь зубы. — Твоего крестража? — Это не эффект, это то, для чего он и был задуман, — сказал он, а затем добавил. — Твоя рука не отваливается. Кровь в ней циркулирует. Я думаю, что это было реакцией на яд, но ты её, видимо, перенесла. Яд Нагайны… Имя ударило по мне как пощёчина. Я резко дёрнулась. — Твоя Нагайна! — заорала я. — Всё это время она была с тобой! — Нам нужно сесть и спокойно прочесть записи, — сказал он. — Ты не сделала этого, хотя была обязана. После всего, через что ты прошла, ты всё ещё делаешь, не думая. Я начала отходить от него, шаг за шагом, пока не упёрлась спиной в край стола. Я не знала, где выход, хотя он был за спиной, потому что мозг уже не считал дверь выходом. Мозг считал выходом только не быть рядом с ним. И именно это было невозможным. Том сделал полшага ко мне, посмотрел на мои записи, на разрез на животе, и медленно поднял ладони, показывая, что не нападает. — Ты можешь орать сколько угодно, — тихо добавил он. — Но это не вернёт ребёнка. И не вернёт кольцо. И не отменит того, что старик уже был здесь. — Где оно? — спросила я, уже тише. — Если ты правда… если ты правда не он — где моё кольцо? — Мы не будем гадать, — ответил он. — Мы будем читать. И думать. Впервые за сутки — думать.