Глава XXVII «Сон наяву» (Том Реддл)

Малфой-менор, Уилтшир

24 декабря 1967 года

Я резко проснулся, тело было влажным, лоб горел, пальцы сжимали одеяло. Всю ночь она была рядом. Лежала у меня под боком и говорила без умолку, перебирала мои волосы, улыбалась. Таких снов я не видел с 65-го. Впервые за всё время я видел и чувствовал её так отчётливо, словно мы снова в Париже или в Софии, делим постель, и я ощущаю её тело так, как ощущал тогда, когда это ещё было частью моей жизни, а не частью моего наказания. Салазар. Два с половиной года прошло, а она не исчезает. И я знал, в чём причина. Разумеется, знал. Днём я умею держать себя, днём я умею держать свои мысли, но ночью всё устроено иначе. Я закрыл глаза и услышал её последние слова так ясно, будто они были сказаны вслух: будь аккуратен, будь внимателен. Она всегда говорила это, когда особенно сильно боялась, что я уйду надолго, или что я не в настроении, или что я уже сорвался и собираюсь отрезать очередную часть мира, чтобы не видеть, как она мешает мне существовать. Все последние месяцы прошли спокойно. Я не ощущал ничего подобного, никаких провалов, никаких искушений, никаких вспышек. Я даже не прикасался к её записям, хотя мог бы. Сначала я контролировал себя усилием, потом усилие стало привычкой, а потом и оно почти не понадобилось. Так должно было быть. Так я и строил самого себя. Осень ушла на то, чтобы вернуть в менор Малфоев семейный порядок. Абраксасу пришлось буквально заставлять себя возвращаться к Ребекке, и мне пришлось заставить его сделать это быстрее. Мне не нужна была семья, живущая рядом со мной по инерции. После лета с щенками я окончательно убедился, что под правильной рукой из любого можно вырастить того, кто будет нужен не только своей фамилии, но и будущему. Лучшим способом закрепить шаткий мир у Малфоев был второй ребёнок. Дети сближают родителей даже тогда, когда родители не хотят сближаться. К тому же Малфой должен был начать кампанию к выборам после грязнокровки, а они приближались, и это чувствовалось в Министерстве, в гостевых визитах, в письмах, в осторожности слов. В магическом мире было неспокойно. Как и во всём мире. Рабастан Лестрейндж во Францию так и не поехал. После выходки его родственников я не собирался убирать его далеко из своего поля. Он был пластичен, и он смотрел на меня как на старшего, но его дурная кровь научила меня внимательности. Я отдал его под руководство Мальсибера, а точнее, в прямое подчинение Долохову, чтобы он столкнулся с практикой. Так Рабастан то и дело разбирался с местными лавками, которые позволяли себе шуметь о моей сети, и пока справлялся очень неплохо. Но французов из виду я не упускал. Работу туда отправился делать Теодор Нотт. Из него получался хороший волшебник, а его фамилия и внешность работали на него ещё до того, как он открывал рот. Через него я наладил нужные связи с вейлами, и одна из де Лакуров проявила к нему интерес. Не главная ветвь, но и не последняя. Этого было достаточно, чтобы сделать шаг к сообществу Вейл. Я выдохнул и потянулся. Кровать была большой и прохладной, рассвет пробивался сквозь шторы. Если Малфой перестанет промахиваться, Ребекка окажется беременна в ближайшее время, и глава семьи будет занят женой и домом, а не тем, чтобы искать что-то на стороне. У меня же в планах появился новый пункт. Лондон стоял устойчиво. Нужные люди были на нужных местах, но лето показало мне то, что я не ожидал увидеть. Хогвартс слабел. Диппет последние годы слишком опирался на Дамблдора, и результат был закономерен. Студенты не знали даже самого лёгкого наказания из моего детства, не знали, что такое страх последствий, и называли это прогрессом. После назначения Дамблдора я понимал, что дальше будет ещё хуже. Я не питал иллюзий, будто смогу резко развернуть школьную программу. Но быть профессором хотя бы следующие два года — это основа. Дать молодым головам понять, что будущее велико только для тех, кто умеет работать над собой и выдерживать давление. Подготовить почву, чтобы пополнение рядов стало вопросом времени. Если я сумел привлечь на свою сторону верхушку половины магического мира, с нашими детьми проблем быть не должно. Это закрепило бы образ вездесущего лидера, которому важна любая часть нашего общества. Своя семья могла бы убрать такую необходимость. Статус отца мог бы облегчить расположение сомневающихся домов не только Британии. Но этот шанс упущен. Детей у меня не должно быть, и их не будет. Как и жены. Я снова прикрыл глаза, но мысль всё равно пролезла внутрь. Как бы это было, если бы она была рядом? Я резко сел. Этого нельзя было касаться. Эти идеи должны были жить только в расчётах о носителях и линиях крови, а не в мечтах о полном доме. Тем более не после всего, что случилось. Разбираться в этой слабости было бессмысленно, потому что в ней не было пользы, а кроме того, там были непрошенные чувства, способные сыграть со мной более злую шутку, чем лето 65-го. Нужно было подниматься и приводить себя в порядок. Лосьон Розье уже не работал так, как раньше. Красные глаза я не мог скрыть ничем. Волос стало меньше, и я принял решение состричь их короче, чем когда-либо за всё время. Лицо тоже менялось, и трансфигурация уже не спасала. Мысль о стороннем носителе становилась всё более практичной. Пусть не мой ребёнок. Но ребёнок Абраксаса? Я подошёл к зеркалу. Пот остывал на коже, и вместе с ним остывали мысли. Я открыл шкаф и в тот миг, когда дверца ушла вправо, в отражении на лакированном дереве мелькнул женский силуэт. На секунду я подумал о Нагайне. Но она уже давно не возвращалась в человеческий облик. Она должна была быть в подземелье, где жила последние полгода, выбираясь только чтобы охотиться и тренироваться. Я обернулся и увидел, что это не тень и не прошлое. В дверях стояла высокая девушка в чёрном платье. Тёмные волосы падали до живота, глаза горели чёрным пламенем. Беллатриса. Дети должны были вернуться утром, но часть студентов вернулась раньше. Опять же, упущение нового директора. Вчера ночью в менор приехали Люциус и Родольфус. Видимо, Блэки тоже вернулись раньше. Но что она здесь забыла? — Я стучалась, — выпалила она мгновенно и опустила голову. Я не выходил из покоев, пока не приводил лицо в порядок. Одна эта мысль раздражала меня достаточно, чтобы я почувствовал, как в пальцах собралась привычная злость. Я провёл большим пальцем по шраму на руке, удерживая себя в холоде. — Если я не ответил, значит, входить ты не имела права, — сказал я. Летом она не занималась с Люциусом и Лестрейнджами. И наша последняя встреча неприятно врезалась мне в память. В ней было что-то такое, что мгновенно поднимало злость, но в школе я смогу разобраться и с этим. — Люциус сказал, что вы начинаете на рассвете, и я сбежала через камин, чтобы… — она запнулась, когда я отвернулся к шкафу, чтобы накинуть халат. Я был в одних брюках и майке. Ей не было и семнадцати, а мне не нужны были лишние секунды, в которых она будет смотреть на меня и строить внутри себя не ту картину. — И? — спросил я ровно, перебирая вешалки, чтобы не ловить на себе её взгляд. Но я видел, что она всё равно рассматривала меня. — Я хочу присоединиться, — сказала она, и голос стал твёрже. — Я пришла просить лично. Я не хочу впустую потратить каникулы на сестёр, которые только и делают, что обсуждают глупости. Я хочу учиться у вас, мой лорд. Я остановился. Мой лорд. Она вновь произнесла это так легко, будто это просто форма уважения, не подозревая, кто называл меня так раньше и при каких обстоятельствах. Я стоял у шкафа, и мне понадобилась короткая внутренняя пауза, чтобы не отреагировать так, как отреагировал бы минутами ранее после сна. Я медленно повернул голову. Беллатриса выдержала взгляд, но пальцы дрогнули. Её тело ещё не умело лгать так же безупречно, как язык. Я накинул халат и застегнул его. — Что заставило тебя поменять решение? — спросил я ровно. — Летом тебя не было среди моих учеников. Я подошёл к столу и упёрся в него бёдрами. Свет оставался позади меня, ложился на затылок и плечи так, что лица видно не было. И она не смогла бы меня прочитать. Но она неожиданно сделала шаг вперёд. — Я узнала о работе Рабастана. А в школе Люциус показал мне, чему вы их научили. Они с Родольфусом стали одними из самых успешных на потоках. Я чуть наклонил голову влево, прислушиваясь к её эмоциям, а не словам. — Я хочу того же, — выпалила она. — Я хочу стать сильнее. И после школы стать самостоятельной. — После школы тебя ждёт замужество, — ответил я так же спокойно. — Всё, что ты вынесешь из моих занятий, понадобится тебе для того, чтобы твоё дитя росло в правильной семье, с матерью, которая… — Я не выйду замуж, и дети мне не нужны, — резко перебила она. Порывистые заявления не меняют устройство мира. Они лишь показывают, кто ещё не научился жить внутри него. — О помолвке твоей младшей сестры объявят сегодня вечером, — произнёс я тихо. — Поэтому ты так разволновалась? Она поджала губы. — Я хотела прийти и летом, — сказала она, уже жёстче. — Но сёстры настояли, что одной девушке неправильно заниматься с тремя мальчишками, а со мной идти они не пожелали. Нарцисса идиотка, и мне плевать на её помолвку. Слова были чужие, а вот интонация была слишком знакомая. Даже выбор ругательств был опасно точным. — Значит, ссора с родными, — сказал я. — Плохое начало, мисс Блэк. Твоя семья должна видеть, что твой выбор в пользу того, что ты называешь свободой, сделан не на эмоциях, а из расчёта и долгих рассуждений. Пока же ты делаешь ошибку за ошибкой. А у меня нет времени разбираться с твоим отцом или матерью. Я выпрямился. — Со следующего семестра я буду в Хогвартсе, — продолжил я. — Там и увидимся. А сейчас свободна. Я поднялся и отвернулся к столу, показывая, что разговор закончен. Этого обычно хватало. — Это вовсе не эмоции, — сказала она упрямо, и голос стал ниже. — Я никогда не хотела того, что мне уготовано. А эта помолвка просто показала, что следующей буду я. Очень скоро. А я не хочу и не стану. В этот раз мне понравилось, что её маска на секунду слетела, и вместо юношеской бравады и гордости возникла правда. С такой уже можно работать. Или ломать. Вопрос лишь в том, что выгоднее. Я не ответил, собирая зелья, чтобы уйти в ванную и привести себя в порядок. Внизу, вероятно, уже ждали Люциус и Родольфус, и занятия нужно было начинать вовремя. Расписание держит людей крепче любых клятв. Я развернулся и наткнулся на неё. Она стояла напротив, уперев руки в бока. — Вы слышали, что я сказала? — спросила она, повышая голос. Она пыталась занять пространство, не понимая, что пространство здесь принадлежит не тому, кто громче требует, а тому, кто в любой момент может сделать так, чтобы она перестала требовать вообще. — Я слышал, — сказал я. Я увидел, как она на долю секунды растерялась. Её ожидание было простым — либо вспышка, либо уступка. Она не получила ни того, ни другого. — Тогда почему вы… — начала она, и запнулась, потому что не смогла подобрать правильный глагол. Приказывать мне она не могла. Уговаривать было бы унизительно. А просить она ещё не умела, хотя именно это ей сейчас и требовалось. Я чуть наклонил голову, давая понять, что если она продолжит, то я позволю ей договорить только потому, что мне интересно посмотреть, где именно она сломается. — Потому что я не обсуждаю с детьми их истерики, — произнёс я спокойно. — И не веду переговоры с теми, кто перекрывает мне проход в чужом доме. Она вспыхнула, глаза стали темнее, подбородок поднялся выше. На секунду в ней мелькнуло желание сделать то, что я видел слишком много раз. — Я не ребёнок, — сказала она и шагнула ближе. — Тогда убери руки с живота, — тихо сказал я. — И отойди. Она опустила ладони, будто бы случайно, будто бы не выполняя приказ, а просто меняя позу, и отступила на полшага. — Хорошо, — сказал я. — Это всё? Вы меня прогоняете? — спросила она. — Я возвращаю тебя на место, — сказал я. — Моё место не в спальне у сестёр, — резко выпалила она, и тут же поджала губы, поняв, что сказала слишком прямо. Я сделал шаг вперёд. Она не отступила, но глаза у неё стали шире, а дыхание чуть быстрее. — Ты хочешь учиться — это допустимо, — произнёс я тихо. — Но ты пришла не учиться, а ставить условия. — Я пришла просить, — упрямо поправила она. — Просьба не выглядит так, — ответил я. Я обошёл её и пошёл к ванной. — Если ты действительно хочешь учиться — начни с простого. Вернись туда, откуда пришла, и не рассказывай сёстрам, что была здесь. Это первое. — А второе? — не выдержала она. Я остановился и повернул к ней голову. — Второе будет, если ты справишься с первым, — сказал я. Она выдохнула через нос. — И когда мы увидимся вновь? — спросила она уже тише, хотя я видел её эмоции. — В Хогвартсе, — ответил я. — Там у тебя будет шанс доказать, что ты усваиваешь уроки. Её глаза знакомо блеснули. — Я не буду ждать, пока вы решите, — сказала она. — Будешь, — ответил я спокойно. — Потому что иначе ты не научишься ничему, кроме того, как разрушать себе жизнь. Она сжала пальцы в кулак, но не подняла руки снова. — Вы думаете, я слабая, слабее, чем мальчишки, — произнесла она почти шёпотом. Я позволил себе короткую усмешку. Такого я ещё не слышал. — Я думаю, что ты необученная, — сказал я. — Это поправимо, но только если ты перестанешь путать желание с правом. Она замерла, потом сделала шаг назад. Ещё один. На этот раз без выпадов. — Я поняла, — сказала она. Это была ложь, но это была правильная ложь. А значит, что материал годится. Я знал, что годится. Уже работал с таким. Она повернулась и пошла к двери. На пороге остановилась на секунду, явно ожидая, что я скажу что-то вслед. Но я этого не сделал. Дверь за ней закрылась, оставляя меня в тишине, и только я тогда позволил себе выдохнуть. Слишком много в этом утре было старых теней, и ни одна из них не имела права возвращаться в мою комнату в таком виде. Беллатрису нельзя было отпускать в бесконтрольную истерику семьи, как нельзя было подпускать к себе слишком близко. Я буду аккуратен и внимателен.