Глава XXVIII «Истина?» (Софи Сентвен)

Дом Реддлов, Литтл-Хэнглтон, Северная Англия

9 июля 1996 года

Мы вновь вошли в его кабинет, и он сразу направился к столу, притянул к себе коробку и начал перебирать бумаги. А я, стоя у двери, попыталась криво натянуть свитер обратно одной рукой, цепляясь тканью за волосы, и в этот момент он заговорил, не поднимая головы: — Нужно перечитать записи за 65-ый. Те, где он писал после того… как ты ушла. Я найду их, а тебе лучше пойти в уцелевшую комнату. Надо вымыться и поспать. — Чтобы ты успел позвать свою лысую копию и закончить начатое? Он перевёл на меня глаза. — Чтобы ты восстановилась, пока я читаю. Я сощурилась и наконец справилась со свитером, дёрнула его вниз. — Ты видел, что я читала? — спросила я. — Что твоей магии во мне не было. Что мы не связаны. И ты всерьёз думаешь, что мне нужны твои заботливые одолжения? Он медленно отложил лист, выравнивая его, и подошёл ближе. — Я не делаю тебе одолжений, София. Я пытаюсь сохранить то, что ещё осталось. Я коротко втянула воздух. В груди стало тесно. — Сохранять нечего, — сказала я. — Уже нечего, — потом меня прорвало без остановки. — Ты всё разрушил! Всё то, что я называла семьёй! Ты размолол в пыль и даже не заметил, когда именно! Я уставилась ему куда-то в горло, в ворот рубашки, лишь бы не видеть лица целиком. Если посмотреть прямо, меня или разорвёт слезами, или я кинусь на него. — Семья не исчезает из-за одного поступка. Она разваливается от череды выборов. И твоих тоже. — Я замерла, и он сделал ещё шаг, останавливаясь ближе, но не касаясь. — Ты права, — продолжил он уже тише. — Наша магия не одна и та же. Она похожа только потому, что у нас одна кровь. Ты права и в другом: я разрушил доверие. Я должен был сказать тебе о носителе. Должен был объяснить всё раньше. Я вскинула голову. — Ты бы забрал его у меня! — выпалила я. — Забрал бы, чтобы влезть в него! Я закрыла лицо рукой, потому что иначе не удержала бы его. Через пару рваных вдохов я почувствовала его пальцы на запястье. Он осторожно отвёл мою ладонь от глаз, а потом притянул к себе и обнял так, будто сам не был уверен, что имеет право. Я замерла в этом движении, не отвечая. Он отстранился первым, оставив руки у моих плеч. — Мы потеряли Марволо из-за тебя, — сказала я уже в слезах, без попытки держать голос ровным. — Мы потеряли второго ребёнка тоже из-за тебя. Мы потеряли нашу жизнь из-за тебя. Он закрыл глаза, и я увидела на его лице то же, что видела в день, когда он отвёл меня к сыну, на его могилу. — Я ошибся. Я… — Он не договорил. — Твои ошибки… — начала я, но он перебил, впервые за весь разговор чуть жёстче: — Ты хочешь услышать, что мне так же больно, как и тебе, после всего, что ты пережила? Что во мне болит всё, что ещё осталось живым? Я обещал тебе, что не брошу. Это правда. Но ты тоже клялась мне. Клялась, что останешься. Что не сможешь жить без меня. Сейчас, после всего, мы оба видим друг друга без защиты. Так ответь мне честно: ты хочешь уйти? Хочешь, чтобы это закончилось? Я закрыла глаза. Смотреть на него и отвечать одновременно было невозможно. Он подождал, а потом сказал: — Если хочешь, я исчезну. Я не вернусь к тебе больше. Не трону. Не появлюсь. Я открыла глаза и долго смотрела на него, слыша в его словах то, что боялась услышать сильнее всего. Он говорил всерьёз. Выбор, который он вдруг положил мне в руки, когда у меня в них не осталось ничего, кроме дрожи. Я медленно вытерла щёки тыльной стороной ладони и хрипло сказала: — Не смей делать вид, что это милосердие. Ты предлагаешь не свободу. Ты предлагаешь клетку подальше от себя, чтобы не видеть, что ты сделал. Он не ответил, лишь посмотрел на меня так, будто запоминал каждое слово, а потом перевёл взгляд на коробку с записями. На миг мне показалось, что сейчас он снова уйдёт в свой привычный холод, отрежет всё живое одним словом, и на этом конец. Но он лишь медленно выдохнул и опёрся ладонью о край стола. — Я не прошу прощения так, как ты хочешь, потому что уже делал это на могиле нашего сына, — тихо сказал он. — Но я вижу, что сделал. И вижу, что если сейчас начну давить, от тебя останется одна ярость. За окном было слишком светло для таких слов, и от этой обычности происходящее становилось невыносимо. Я кивнула на коробку с бумагами, не глядя на него. — Тогда молчи и забирай записи, — выдавила я. — Только без лжи, Том. Хоть раз. Без лжи. Он не ответил, не обернулся, и в кабинете стало так тихо, будто сам дом ждал, кто из нас сорвётся первым.

***

Я вышла из кабинета и пошла к нашей спальне. Но стоило открыть дверь, как я сразу поняла, что здесь нельзя оставаться. Комната выглядела так, будто по ней прошлись магией и руками, как и по моей комнате. Всё было вскрыто, перевёрнуто, выдрано, и от неё веяло не нашей с ним жизнью, а чем-то мёртвым. Но мне всё равно был нужен душ. Мне нужно было смыть с себя землю могилы, яд змеи, кровь, его руки, его голос, всё, что липло к коже и не давало дышать. Я машинально опустила взгляд на живот. Разрез был стянутый, грубый, свежий. Он вырезал ребёнка и зашил меня. Почему? Передумал? Рассчитал? Или в нём действительно что-то дёрнулось в последний момент? И ещё этот молодой Реддл в доме, как будто кто-то нарочно оставил мне его вместо того, другого. Я открыла дверь дальше по коридору и вспомнила про гостевую комнату, о которой сказал Том. В воздухе стояла пыль, но мебель была целая. Подойдёт. Я вошла, закрыла за собой дверь и сразу посмотрела на замок. Запирать смысла не было. Если захочет, он войдёт. Всегда входил. Но слова отца всё равно не отпускали. Сама создай смысл. Сама реши, зачем тебе жить. Какой, к дьяволу, смысл, если живот пустой? Какой выбор, если сердце болит так, что тяжело дышать? Что вообще считать правильным, если я до сих пор люблю мужчину, который меня убил? В ванной я начала стягивать брюки одной рукой, зло дёргая ткань, потому что левая всё ещё висела мёртвым грузом. Видимо, вот так и выглядит цена. Яд не убил меня, но взял своё иначе, напоминая насколько я теперь близка к земле. Сутки назад мне казалось, что единственно верное решение было сбежать. Потом, что единственно верное вернуться к нему. Теперь я смотрела на себя в зеркало и видела женщину с волосами, слипшимися от земли, с лицом, на котором уже не осталось ничего, кроме усталости и скорби. Мне почти сорок два, а мои глаза выглядели так, словно я уже прожила свою жизнь и стою в том, что осталось после неё. Я забралась в ванну и открыла воду. Сначала холодную, потом тёплую. Грязь поползла по коже тёмными ручьями, смешалась с кровью, слезами, пылью из могилы. Я смотрела, как всё это уходит в слив, и вдруг поняла, что дрожу. Я запрокинула голову к стене, закрыла глаза и выдохнула в пустоту: — Господи… если ты вообще меня слышишь… хватит. Оставь свою злость. Дай мне просто жить. Дай мне хоть раз получить то, от чего я бежала всю жизнь. Тишину. Спокойствие. Безопасность. Вода шумела, а я неподвижно сидела в ванне, и слушала только этот звук, пока где-то за стеной не скрипнула половица. Я открыла глаза. Он всё ещё был в доме. Я не повернулась к двери. Только медленно провела правой ладонью по лицу, стирая воду, и сказала в пустоту: — Если войдёшь сейчас, я возненавижу тебя окончательно. За дверью стало тихо, будто он замер прямо у порога, а я сидела в воде, не двигаясь и проклиная себя.

***

Я вышла, замотанная в полотенца с головы до ног. Он сидел на кровати, уперев локти в колени, и смотрел в пол так, словно за эти часы успел прожить в своей голове ещё одну жизнь. Потом он поднял на меня глаза. — Там не только записи Абраксаса, — сказал он глухо. — Лестрейнджа. Мальсибера. Нотта. Розье. Всех. — Злишься, что твоя правая рука, которая ещё пару дней назад была цепным псом, так легко тебя сдала? — выпалила я. Вода смыла землю и кровь, но не смыла того, что навалилось после. Меня уже клонило вниз, в тупую усталость, но его слова снова подняли злость, словно он подбросил дров в почти потухший огонь. Том промолчал и опустил взгляд обратно. Я посмотрела на постель за его спиной. Она была чистая, ровно застеленная. Откуда? В этом доме уже ничего не было просто так. Я обошла его и подошла к кровати, чувствуя, как полотенце липнет к коже. — Ты прочитал? Их записи? — спросила я уже тише. Он поднялся. — Я не трогал их, — ответил он. Я резко обернулась к нему. — Не трогал? — Я не знаю, что произошло, — сказал он спокойно. — И не считаю, что они предали меня, пока не разберусь в собственных записях. До тех пор... — Ты прочтёшь и они умрут, — перебила я. — Я не буду читать, пока не выясню, кто из них вообще жив в этом проклятом году. — Сказал он и сжал челюсть, но голос оставил ровным. И пошёл к двери. — Они не будут тебе служить, — выпалила я ему в спину. — Точно не Эйвери и не Малфой. Они уже помогли мне! Он остановился, не оборачиваясь. — Они уже послужили мне, когда помогли тебе, — сказал он. — Я не стану трогать ничего, кроме того, что нужно, чтобы понять, что здесь произошло. Я шагнула к нему, не давая закончить на этом, и схватила его за плечо рукой. Резко развернула к себе. — Я не верю тебе. Слышишь? Я тебе не верю! — выпалила я и тряхнула его. Он не отшатнулся, только посмотрел на мою руку у себя на плече, потом поднял взгляд на меня. Он отреагировал спокойно, слишком спокойно для человека, которого только что дёрнули, как мальчишку. На секунду мне захотелось ударить его ещё раз, уже по лицу, но вместо этого я вдруг почувствовала, как дрожат собственные пальцы, и разжать их оказалось труднее, чем схватить. Том медленно накрыл мою кисть своей ладонью, и тихо произнёс: — Тогда не верь. Просто доживи до утра, София. Он вышел тихо, аккуратно прикрыв за собой дверь, и я осталась одна. Только тогда я смогла нормально выдохнуть, словно всё это время дышала вполсилы. В голове стоял гул. Мысли лезли одна на другую, цеплялись, путались, не давая ухватиться ни за одну до конца. Всплыл концерт, его шёпот, что он хочет меня так, как умеет, и что я больше не пройду через потерю ребёнка. Потом, бостонский номер, его голос, его слова о том, что после дома моих родителей мы поговорим и всё разберём. Я подошла к окну и посмотрела на поле. Зелёная трава застилала всё вокруг, ровный свет от солнца медленно клонился к горизонту. Дамблдора не было. Куда он делся? Видел ли он Тома? Видел ли вообще то, что происходит в этом доме? И где кольцо? Я постояла у окна ещё немного, будто старик мог появиться только потому, что я этого жду. Но поле оставалось пустым.

***

Я вернулась к кровати и легла. Постель была чистая, но пахла старым бельём, которое долго лежало в шкафу или сундуке, дожидаясь, пока о нём вспомнят. Этот запах вдруг ударил в память Москвой и нашей квартирой. Тем, как он выхаживал меня после ублюдка на лестнице, как отдал мне свою постель и не ушёл, пока я не пришла в себя. Это тоже был он. Такой, каким я его знала. Тот, кто вытаскивал меня из лап чужих монстров, а иногда и из своих собственных. А теперь он предложил мне уйти. Я натянула одеяло выше, до подбородка, и закрыла глаза. Прав ли Дамблдор, что он никогда не был человеком? Тот, кто убил меня и закопал в землю, точно не был. Но тот, кто сейчас ходит по дому, говорит со мной, держит бадьян так, будто это обычный вечер. Кто он? Даже если это тот самый Том, который писал о любви, который жрал мак, лишь бы не сдохнуть от боли после потери, который шептал мне о будущем и месте рядом с собой, — это всё равно он. Тот же самый, тот, кто искал носителя, связался со змеёй, пил её яд, ломал меня собственными руками и потом называл это порядком. Он не остановится. Даже если правда всё то, что он сказал, даже если он всего лишь часть души из крестража, у него всё равно одна цель. Власть. Он разберётся, что произошло, соберёт себя обратно по кускам, и его машина вновь запустится. Та самая, которая перемалывает чужие жизни, судьбы, дома, детей. А я… Я больше этого не хотела. Я уже пережила больше, чем должен любой человек. Во мне не осталось ни сил, ни желания что-то доказывать, спорить, спасать, выбирать за всех. Всё, чего я хотела сейчас, — остаться в этой кровати. Лежать. И никогда больше не выходить наружу. Я открыла глаза только тогда, когда поняла, что не сплю, а просто лежу и слушаю дом. Он жил своей жизнью, где-то внизу едва слышно скрипнула доска, потом всё снова стихло. Я медленно повернулась на бок, прижимая к себе одеяло, и вдруг поймала себя на мысли, что жду не Дамблдора и не рассвета, а его шагов. Я зажмурилась и приказала себе не думать, но в тишине именно мысли всегда приходят первыми.

***

Всю ночь я ворочалась и не уснула ни на минуту. Ветер бил в окна, потом набежали тучи, и пошёл дождь. Стало прохладно, сыро и шумно. Каким вообще был этот мир в девяносто шестом? Не магический, с его войной и мертвецами, а обычный, тот, в котором я взрослела. Что там происходило, пока я застряла в чужой жизни? Что носили маглы, что слушали, кто был президентом в моей стране? И что стало с моими родителями? Когда они умерли? Не раньше 80-го, если верить Дамблдору, отец ушёл из школы именно в год моего исчезновения. Я поднялась с кровати и сразу почувствовала ледяной пол под босыми ногами. Нужно было найти одежду и обувь. В моей комнате оставались какие-то вещи, а в нашей с ним спальне всё было перевёрнуто вверх дном. Я вышла в коридор, и темнота сразу проглотила меня. Там было тихо, без единого окна, и на секунду мне показалось, что в доме я одна. Я пошла на ощупь, потом глаза привыкли, и я двинулась увереннее. Этот дом я знала слишком хорошо, когда-то сама распоряжалась здесь каждой мелочью. Через несколько дверей я вошла в свою старую комнату и подошла к шкафу. Лунный свет всё ещё пробивался сквозь дождь, и его хватало ровно настолько, чтобы различать очертания. На плечиках висела скудная, грязная одежда, несколько платьев, пара туфель. Жалко, но лучше, чем ничего.

***

К рассвету я перебрала всё, что осталось в комнате. Нашла свой гребень, что брала с собой в Америку. Нашла пустой флакон от духов, перчатки, бельё, заколки. Всё было разбросано так, будто их швыряли в стены, но до окна они так и не долетали. И всё это время он не зашёл, не постучал, даже не прошёл мимо двери. Словно его в доме не было. Словно мне привиделось всё, что случилось ранее. Но стоило спуститься вниз, как иллюзия закончилась. Из кухни донёсся знакомый звук. Ложка постучала по котелку, а следом потянулся запах проклятой овсянки, которую он любил все те пятнадцать лет, что мы были вместе. Я вошла и увидела, как он уже перекладывает кашу в тарелку. На нём были майка и брюки. Он обернулся ко мне только тогда, когда убрал котелок на плиту. И выглядел он так, будто мы только что уехали из Британии и собираемся обжиться в Египте. — Здесь только овсянка. Позже придётся сходить в деревню, — сказал он. Я сразу заметила, что тарелка на столе одна. — Она, наверное, уже испортилась, — выдохнула я, но живот сводило от пустоты. Меня вывернуло после еды, которой меня вчера накормил Абраксас, и с тех пор внутри ничего не было. — Я проверил. Не настолько старая, чтобы отравиться, — сказал он и положил ложку рядом с тарелкой. Я сощурилась, так и не проходя дальше порога. — А ты? — Я пока не хочу есть, — ответил он и отодвинул стул. Сел не во главе стола, а рядом, уступая мне своё место, которое всегда занимал сам. — Не хочешь? Затхлую овсянку не хочешь? Удивительно, — бросила я и всё-таки подошла, но села не туда, куда он меня молча усаживал этим жестом, а напротив, через стол. Посмотрела прямо на него, не трогая ни ложку, ни тарелку. — Абраксас сказал, что твой дневник был механизмом. Что он должен был помочь тебе закрепиться в этом мире. Восстановить присутствие. С кольцом то же самое? Он нахмурился. — Ты не спала, — сказал он вместо ответа. Я усмехнулась, и наконец подвинула к себе тарелку, хотя есть это всё ещё не хотелось. За окном всё ещё шёл дождь, стуча по стеклу и подоконнику, и этот звук вдруг сделал кухню слишком тесной для нас двоих. Я смотрела на него и ждала, потому что он снова уходил от ответа, а у меня больше не оставалось сил вытаскивать правду клещами. Он поднял глаза, и я поняла, что сейчас он всё-таки начнёт говорить, и от этого у меня внутри сжалось сильнее, чем от голода. — Не совсем, — сказал он наконец. — Дневник — якорь и дверь. Кольцо было… проводником. Через него я держал присутствие рядом с тобой, но не так, как через дневник. Я не отвела взгляда. — Было? Значит, без кольца ты сейчас… что? Исчезнешь? — спросила я, и голос прозвучал суше, чем хотелось. — Или ты уже закрепился? Он чуть поджал губы, будто я попала туда, куда не следовало. — Я уже здесь, София. Вопрос не в этом, — ответил он тихо. — Вопрос в том, кто снял кольцо раньше, чем ты пришла в себя, и зачем. Потому что это не случайность. И если кольцо у Дамблдора, он рано или поздно поймёт, что именно держал у тебя на руке. Я взяла ложку, но так и не донесла её до рта. — А если не у него? — спросила я. — Если его забрал ты. Тот, другой. Тот, кто закопал меня. — Нет. Оно не у него, — сказал он и положил руку на стол ближе ко мне. — Вот как? И почему же? — спросила я и отодвинула тарелку от его руки. — Потому что он отказался от этого крестража. А взамен создал другой, согласно записям. Этот он… должен был оставить на тебе, — сказал он, не убирая руки, будто ждал, что я сама вложу в неё свою. — Как щедро. Великий лорд Волдеморт славится щедростью, — выпалила я и почувствовала, как меня снова начинает трясти от злости, которая приходит, когда слишком стыдно за то, что больно до сих пор. — Но он мог вытащить тебя из него, чтобы ты меня добил. Он издевался надо мной. Разрезал живот и залечил, а руку не стал, чтобы я осталась калекой. Потом тебя подсунул, — зашипела я и швырнула ложку в кашу так, что вязкая серая масса брызнула на стол, мне на руку и ему на лицо. Он даже не дёрнулся. — Он был уверен, что ты мертва. Иначе бы не закопал, — сказал он. — Или ждал, пока ты откопаешь! — сорвалось у меня. — Я вернулся в свою форму только когда ты вошла в дом. Это не он. Ему нет смысла создавать другую форму себя, пока он жив. Это не тот человек, которого ты знаешь, — сказал Том и медленно вытер кашу с лица ладонью. — Он урод, который собирался переселиться в тело помоложе. Вот тебе и смысл, — выпалила я, всё ещё грязная от овсянки. Он посмотрел на меня в упор. — Если бы это было возможно с самого начала, зачем ему носители? — спросил он тихо. Я замерла. Ложка, каша, дождь за окнами, запах овсянки, сырости и старого дома — всё вокруг стало слишком чётким. Вопрос провалился в меня глубже, чем я хотела. Я смотрела на его руку на столе и не поднимала взгляд. — Тогда как ты вернулся? — спросила я. И в этот момент в дверь резко постучали, от чего я дёрнулась всем телом и машинально схватила его за руку. Он не отдёрнул ладонь. Стук повторился уже настойчивее, и я почувствовала, как меня охватывает дикий страх. Том медленно повернул голову к проходу, к входной двери, а я всё ещё держала его за руку и только через секунду поняла, что не отпускаю. Снаружи, сквозь дождь, донёсся знакомый голос, приглушённый чарами и деревом: — Мисс Сентвен, откройте!