Глава XXIX «Трещина» (Абраксас Малфой)

Министерство магии, Лондон

13 апреля 1968 года

Валериус сидел в моём кабинете уже второй час подряд, а я всё ещё не понимал, как именно собираюсь вытаскивать нас из этого на этот раз. После неудачи Реддла с должностью в Хогвартсе всё обострилось так резко, что даже у меня не осталось пространства для самообмана. Раньше я ещё мог убеждать себя, что он способен выбрать расчёт вместо жестокости, дипломатию вместо показательной расправы. Теперь я не видел даже намёка на то, что он вообще считает нужным думать, прежде чем отдавать приказы. Нападения на местные лавки уже давно перестали быть локальной неприятностью. Они расползлись по всей стране. Всё началось после Хогсмида, после того вечера, когда он вернулся в бешенстве из-за слов Дамблдора о наших людях — якобы о приспешниках, шавках, об опасной своре. Я слишком хорошо помнил, как он тогда стоял, ещё не успев снять плащ, и говорил так, что от этого становилось только хуже. — Они видят во мне то, что хотят видеть. Общество расколото, маглы изрядно потрепали нас. А я, разумеется, виноват в том, что навожу порядок. Глупый старик. Я запомнил это слово в слово. И сейчас результат этого «порядка» сидел напротив меня, курил мои сигареты, смотрел с раздражением и усталостью и говорил то, что мне не хотелось слышать. Валериусу становилось всё труднее зачищать следы. Он не жаловался бы, если бы дело было только в масштабе. Но дело было уже не только в масштабе. Дело было в том, что Реддл начал работать грязно, быстро и без привычной ему точности. Даже Мальсибер, который годами был готов проглотить почти всё, теперь сидел у меня в кресле и не скрывал, что ему тяжело. — Рабастан вырезал семью полукровки за то, что тот не захотел брать товар, — сказал он. — Знаешь, что мне на это ответил Реддл? Что это допустимо, пока я в состоянии убирать за ними. Но, Бракс, ты и сам видишь: работы уже больше, чем можно выполнить. Я умею управлять, я рассчитывал на это. А он мечется и хватается за всё сразу. Я его не узнаю. — Аккуратнее, Вал, — ответил я, хотя и сам понимал, что звучит это слабо. Он перебил меня сразу, даже не дав закончить. — Мы привлекаем внимание. И если ты думаешь, что это не ударит по всем нам, значит, ты ослеп. Я устал от этих убийств, Абраксас. Они случаются уже не как исключение, а как система. Я поднялся, потому что сидеть и слушать это было невозможно. — Ты прекрасно видел, что случилось с Лестрейнджем, — сказал я. — Видел, что метка с ним сделала. Он поднял на меня глаза без страха. Вот это и раздражало больше всего. — Я не считаю, что иду против него, — произнёс он. — Я уверен, что помогу ему наконец понять, что сеть выросла настолько, что на неё уже смотрит Министерство. Правилам должны подчиняться не только мои люди. Сам Том тоже должен. Я выдержал паузу, чтобы он услышал, как неправильно звучат его слова в моём кабинете. — Милорд создаёт правила, — сказал я спокойно. — Остальные им подчиняются. Мальсибер резко подался вперёд. — А Нобби что-то делает со сквибами? — спросил он. — Я всё чаще слышу от парней, что они выступают в разных местах. Я закрыл глаза на секунду. Политика. Опять политика. И опять не его уровень. — Сквибы — не твоя проблема, — ответил я. — Но ты и сам видишь, что творится в Министерстве. Там бедлам. Нам остаётся только ждать, пока он окончательно оформится во что-то понятное. Мой план выйти из игр Реддла уже начал работать, хотя медленнее и грязнее, чем мне бы хотелось. Я выкупил номер в магловском отеле, устроил его так, как удобно мне, и внешне он даже напоминал менор, только без вечного напряжения. Без Ребекки, которая окончательно помешалась на идее второго ребёнка. Без Реддла в те часы, когда мне нужно было думать, а не реагировать. Работы в Министерстве становилось всё больше, здание трещало по швам от интриг, паники и перераспределения влияния, а впереди уже маячили времена, в которых никто не удержится чистым. И потому слова Мальсибера были не просто не кстати. Они были опасны. — Сквибы — это проблема, — сказал он. — Они раздражают любого, кто работает на сеть. Каждый щенок, что вчера выпустился из Хогвартса, сегодня уже уверен, что их вообще надо убрать из системы. Я закурил и медленно провёл языком по внутренней стороне щеки, сдерживая раздражение. Я знал и это. Знал слишком хорошо. Но Реддл ещё не дал прямого приказа, а без прямого приказа я не собирался трогать этот вопрос собственными руками. Он всё чего-то ждал. Какого-то нужного момента. А я всё чаще ловил себя на мысли, что, когда этот момент действительно настанет, у меня уже не будет пути назад. Ни из гонки за кресло министра, ни из его власти, ни из той роли, которую я сам для себя однажды принял. Небо сгущалось. И всякий раз, когда мне казалось, что я уже вижу выход, что-то снова тянуло меня обратно. Сначала Лестрейнджи. Теперь Мальсибер. Следом будет кто-то ещё. Всегда кто-то ещё. Я затушил сигарету и посмотрел на него. — Мне нужно идти, — сказал я. — Но я тебя услышал, Вал. Он не сразу поднялся, несколько секунд просто сидел, будто решал, верит мне или нет. Потом всё же встал, поправил манжету и молча направился к двери. Уже на пороге он обернулся, словно хотел сказать ещё что-то, но передумал. Когда дверь за ним закрылась, легче мне не стало. Я подошёл к окну, посмотрел вниз на внутренний двор Министерства и впервые за весь разговор ясно понял, что донести это до Реддла — опасно, не донести — ещё опаснее. Я вызвал секретаря, велел никого не впускать ближайшие полчаса и достал чистый лист. Если уж система трещит, записывать нужно раньше, чем она начнёт рушиться окончательно.

Малфой-менор, Уилтшир

13 апреля 1968 года

Дом встретил меня прохладой, что теперь жила здесь как самостоятельное существо. Домовик появился в следующую секунду и уже забрал у меня пальто, не успев даже толком поклониться. Я вошёл в гостиную и увидел именно то, чего видеть не хотел. Ребекка сидела у камина с каким-то женским журналом в руках, а Том был у окна, за столиком, с бумагами. Почти домашняя идиллия. Салазар чистокровный. Вот только никакого отношения ко мне она не имела. — Милорд, — сказал я сухо. Он поднял на меня глаза. — Ты задержался, — тут же выпалила Ребекка, отбросила журнал в сторону, схватила бокал и поднялась мне навстречу. Через секунду её костлявая рука уже лежала у меня на щеке, и она поцеловала меня. От неё пахло вином и зельями плодородия. Судя по тому, сколько плескалось в её фужере, она успела как следует выпить. Значит, снова не беременна. Что, впрочем, неудивительно. Я уже давно принимал зелья, чтобы беременность не наступила ни при каких обстоятельствах. Второго ребёнка от неё я не хотел. Точно не от неё. И точно не в этом доме. — Милорд, у меня есть новости, — сказал я, не ответив жене и сразу собираясь. Лестрейндж многому меня научил. В том числе и главному: скрывать от Реддла я больше не решусь ничего. Недовольство Валериуса само по себе не казалось смертельным. Хотя после этой зимы я уже не был уверен, что ещё вправе правильно оценивать степень опасности. Реддл закрыл свои записи, поднялся, забирая бумаги со стола. — В кабинете, — сказал он сухо и направился к смежной двери. Я успел только кинуть взгляд на Беку. — Люциус писал что-нибудь? — спросил я. Сын не поздравил меня с днём рождения, и спустя две недели я всё ещё ловил себя на том, что жду хоть какого-то знака. Я не знал наверняка, почему именно он меня проигнорировал, но догадаться было нетрудно. Скорее всего, всё упиралось в то, что я всё-таки объявил о его помолвке с одной из сестёр Блэк. — Нет. Для тебя — ничего, — ответила она, поджав губы. Я нахмурился. — Для меня? — переспросил я. — Он писал мне и милорду. Тебе — нет, — сказала она, вскинув подбородок, а потом добавила с холодной ясностью, которой научилась с возрастом: — Но чему ты удивляешься? Разве не так было всегда, пока ты жил сам по себе? Я моргнул. — Я никогда не жил сам по себе, — произнёс я и тут же сам почувствовал, как это меня разозлило. Если бы я хоть когда-нибудь жил сам по себе, в моём доме была бы женщина, которую я люблю, и куча детей. А не проклятый Реддл в гостиной и проклятая женщина, которая за годы брака выпила из меня всё, что можно было выпить. — Да? — Ребекка усмехнулась. — Видимо, у нашего сына иное мнение. Передай своей шлюхе, чтобы отпускала тебя пораньше. Милорд недоволен, что ты опаздываешь почти каждый день. В меноре, если ты забыл, есть расписание. С этими словами она резко развернулась и пошла обратно к камину. Я прикрыл глаза. С каждым годом дом становился всё дальше от той картины, в которой я рос. И я был уверен, что ни одна миссис Малфой до неё не произносила слово шлюха так громко посреди собственной гостиной. Разумеется, ей проще думать, что я ей изменяю. Иначе пришлось бы признать, что проблема была в самом браке. А это ей невыгодно. Ревность к другим женщинам у неё была всегда. Проклятье. Я пошёл за Томом и закрыл за собой дверь. Он уже сидел в кресле и смотрел на записи на столе. — Ко мне приходил Валериус, — сказал я сразу, переходя к делу. Тянуть не было смысла. Иначе разговор неизбежно повернул бы сначала ко мне. А выслушивать сегодня о том, что я не способен даже зачать ребёнка, мне не хотелось. Мне хотелось дойти до своей комнаты, принять ванну, лечь и не думать ни о сыне, ни о работе, ни о нём. — Парни перегибают, милорд. А у Валериуса уже нет времени всё это прикрывать. В аврорате начали обращать внимание на особенно тяжёлые нападения. Он чуть наклонил голову, не поднимая глаз от записей, и свет от лампы лёг ему на лицо. Черты всё сильнее менялись. Короткие волосы только подчёркивали это. Он старел и это само по себе казалось почти абсурдным, если помнить, кем он себя считал. — Валериусу не нравится мой способ решать проблемы? — спросил он тихо. Я снова услышал, как на некоторых согласных у него всё сильнее проступает шипение, но я уже не удивлялся его новым манерам. Если судить по тому, как менялась его внешность в целом, нетрудно было допустить, что и зубы у него со временем стали хрупче. — Я не думаю, что дело в том, нравится ему это или нет, милорд. Скорее… Я не договорил. Он поднял на меня глаза, и я замолчал. — Как вы все опасно слабы, — сказал он. — Эти вечные жалобы на объём работы… Ты думаешь, вы созданы для отдыха, Абраксас? Я не моргнул. — Всё, что я хотел, я уже сказал. Он не успевает, — ответил я. Он выдержал паузу. — И я должен быть благодарен, что ты выполняешь свою работу? — спросил он. — Нет, милорд. Вы ничего мне не должны, — сказал я. С каждым днём любой разговор с ним всё больше превращался в обвинение. В презрение. И это было особенно отвратительно потому, что ближе меня у него уже никого не было. Раньше мне казалось, что он хотя бы это понимает. — Это верно, Малфой, — произнёс он. — Едва ли не единственное верное утверждение за сегодняшний день. Разберись с министерскими идиотами. А для Валериуса я найду работу. Лень лечится. А вот предательство… Он не договорил и снова опустил взгляд к столу, как будто разговор уже был окончен. Я и без того знал, что предательство убивает. И договаривать тут действительно не требовалось. Для этого Тому даже не приходилось пачкать руки. Метка прекрасно делала всё сама. Я на секунду прикрыл глаза. — Работа не заканчивается в тот момент, когда ты переступаешь порог моего дома, — сказал он тихо. Я поджал губы. Дом и в самом деле всё больше становился его и всё меньше моим. — Разумеется, милорд, — ответил я и вышел. В коридоре было тихо. За дверьми стоял глухой покой старого дома, под которым, как всегда, шла чужая жизнь, чужая воля, чужой порядок. Я остановился на пару секунд, глядя в темноту лестничного пролёта, и только потом пошёл дальше.

Министерство магии, Лондон

16 июня 1968 года

К концу весны стало ясно, что сквибы перестали быть просто неудобной темой, которую можно раздражённо отбросить в кулуарах Министерства и забыть до следующего заседания. Они стали симптомом. Новым витком безумия, в которое всё глубже входил магический мир, делая вид, будто ещё способен отличить порядок от лихорадки. Два марша за права сквибов прошли почти подряд, и ни один не был по-настоящему пресечён. Министерство тянуло время, словно надеясь, что проблема устанет сама от себя и расползётся по углам без вмешательства. Сквибы выходили на улицы, требовали пересмотра своего положения, говорили о правах, доступе, защите, а чистокровные семьи скрипели зубами и всё чаще поднимали этот вопрос в коридорах Министерства. Третий марш должен был состояться на днях, и я уже знал, ещё до первых утренних докладов, что на этот раз всё не пройдёт так гладко. Последний выход сквибов улица встретила значительно менее благосклонно, чем первый. Тогда всё ещё можно было сделать вид, будто речь идёт о социальном недоразумении, о досадной трещине в системе, которую можно замазать вежливыми формулировками и осторожными обещаниями. Теперь же каждый второй молодой чистокровный щенок считал своим долгом отреагировать на них так, словно сам факт появления сквибов на виду уже оскорбление его крови. И всё это, вся эта нарастающая истерия, всё чаще отбрасывало меня назад. К другому сквибу. К той, что однажды вошла в наши жизни, а потом перестала быть тем, чем её считали в самом начале. Я всё чаще ловил себя на мысли, что хочу узнать не о своей Софи, а о той девочке из Бостона, что росла в доме, в другом конце мира, где такие, как она, теперь требовали права быть замеченными. И, судя по тому, как реагировал Том, воспоминания возвращались не только ко мне. Реддл словно окончательно сорвался с собственной цепи. Теперь почти ни один разговор между нами не обходился без оскорбления, и чем ровнее звучал его голос, тем острее становилось презрение под словами. Впереди было лето. Возвращение Люциуса. И тот неприятный, всё более очевидный факт, что мой сын уже почти не видел во мне главу дома, а видел пешку, через которую на него действует другой человек. Я злился и сам, причём всё чаще не на Ребекку, не на Министерство, не на сеть, а на саму форму своей жизни. Я всё реже ночевал в меноре, особенно если Реддла там не было. Ловил себя на том, что в магловском номере мне легче, чем в собственном доме. Что район с его холодной, выученной вежливостью мне приятнее, чем сады с павлинами и вылизанным белым мрамором. Что магл за стойкой регистрации вызывает во мне меньше раздражения, чем половина ведьм Министерства и почти все лица с Косой аллеи. Я сидел у окна в своём кабинете, курил и смотрел на улицу. На зелень, которая только-только входила в силу, на распускавшиеся ветви, на то, как город, несмотря ни на что, продолжал жить так, будто впереди не стоит лето, способное переломить слишком многое. Дверь распахнулась без стука, и я сразу увидел Валериуса. Он вошёл быстро, почти влетел. Лицо было серым, движения рваными, и я понял ещё до его слов, что он принёс не новость, а надлом. — Бракс, это конец. Это точно конец, — выпалил он с порога. Я нахмурился. Он даже не замедлил шаг, сразу прошёл к столику с огневиски, налил себе полный стакан и осушил почти залпом. — Я был у него. Точнее в меноре, — сказал он резко, сбиваясь на ходу, и тут же сам поморщился от этой оговорки. — Он… — Валериус запнулся, допил до дна и с глухим стуком поставил стакан на стол. — Бракс, он приказал убрать Лича. Я удержал лицо и, лишь медленно облизнул уголок губ, достал новую сигарету и закурил, выигрывая для себя несколько секунд тишины. Убрать Лича. Значит, он больше не ждёт. Значит, политическая тишина закончилась. — Он решил, что я недостаточно загружен, — продолжил Валериус, уже тише. — Когда я не смог подавить этих проклятых сквибов на улицах. Но если бы я не удержал тех глупых юнцов, Бракс, там была бы резня. Не где-то на западе, как в апреле. В Лондоне. На улицах Лондона. Я удержал их, и он зол. Понимаешь? Зол именно на это. Я выдохнул дым, не отводя взгляда от окна. — Я ведь помог тебе с Министерством, — сказал я. — Если бы я дал случиться тому, чего хотели эти щенки, — перебил он резко, — мы бы не отделались твоими связями в Министерстве. Это уже не мальчики, Бракс. Они голодны, как проклятые псы. Им дали почувствовать кровь, и теперь они ищут повод, чтобы открыть пасть шире. Они не мы. Я поджал губы. В другой год, в другой точке, в другой версии моей жизни подобное могло бы прозвучать как тупик. Сейчас же в этом был шанс. Один из тех редких, почти чудовищных шансов, которыми судьба иногда платит за годы выжидания. Если убрать Лича сейчас по моей схеме, тогда поставить меня на его место будет слишком прямолинейно даже для Реддла. Слишком заметно. Слишком рискованно. А значит, придётся искать другую фигуру, другой фасад, другой центр для будущей конструкции. И вот тогда я смогу выйти из той линии, по которой он уже много лет пытался вести меня к министерскому креслу. Не с проклятиями в постели. Не с бунтом против системы. А шагом в сторону, который будет выглядеть расчётом, а не предательством. Свобода. Слово было почти неприличным. Особенно для человека вроде меня. Но оно всё равно всплыло в голове. Я повернулся к Валериусу. — У тебя есть план? — спросил я. Он быстро затянулся. — Только грязный, Бракс, — ответил он. — И ты. Это всё, что у меня есть. Я кивнул. Это было хорошо, значит, я сделаю это сам, но не собственными руками, я уже давно вышел из возраста прямых жестов, а переговорами, давлением, заговорами и недовольными людьми вокруг действующего министра. И всё это ляжет на меня. И если я справлюсь, это будет выходом. Я поднялся и кивнул. Валериус тоже встал следом, нервно пригладил волосы ладонью и на секунду задержал на мне взгляд. — Не тяни, Бракс, — сказал он. — Ещё один такой приказ, и улицы Лондона захлебнутся. — Я знаю, — ответил я. Я уже тянулся к каминной полке за перчатками, когда поймал себя на простой, неприятной мысли о том, что если сегодня я сделаю первый шаг правильно, назад у меня уже не будет дороги. Не к прежней лояльности. Не к прежнему порядку. Не к той версии самого себя, которая ещё умела жить внутри его планов, не пытаясь выжить отдельно от них. Я взял перчатки, надел их медленно, палец за пальцем, будто этим движением можно было отсрочить решение хотя бы на минуту. Потом поднял голову и сказал уже почти буднично: — Оставайся на связи. И никому не повторяй того, что сказал мне сегодня. Валериус коротко кивнул. Он понял. А я вышел из кабинета с ощущением, с которым идут не на встречу, а на развилку.

Дом Блэков, Лондон

1 июля 1968 года

За последние месяцы я успел возненавидеть дом Сигнуса так, как раньше не ненавидел ни одно чужое жилище. Ирония заключалась в том, что бывать здесь мне теперь приходилось чаще, чем за всю предыдущую жизнь. С тех пор как была объявлена помолвка Люциуса и Нарциссы, этот дом стал не просто чужим пространством, а ещё одной сценой, на которой мне отводили роль, от которой уже тошнило. И всё же сегодня я был обязан здесь находиться. Праздник в честь выпуска старшей дочери Блэков предполагал присутствие всех нужных лиц, всех нужных фамилий и всех нужных улыбок. Беллатриса сияла так, будто получила орден Мерлина, а не вышла из Хогвартса с двумя троллями по СОВ. Я отпил виски и посмотрел в окно. Лондон жил своей жизнью, а его магическая часть, отгороженная от маглов, в эти дни сияла особенно настойчиво, словно сама пыталась убедить себя, что всё под контролем. Вчера кресло министра магии наконец было очищено от грязнокровки. Это обошлось мне дорого. Мне пришлось поднять половину тех, кто сидел в Министерстве и по привычке называл это лояльностью системе, а не выгодой, и вдобавок выдержать тяжёлый разговор с шурином — Барти Краучем, который начал угрожать мне почти открыто из-за того, что смещение Лича произошло слишком быстро. Он не был дураком и прекрасно понимал, что такие перестановки не случаются сами собой. Я перевёл взгляд на гостей и сразу увидел то, от чего во рту сделалось горько. Реддл стоял среди выпускников Слизерина, и по его лицу нельзя было бы прочитать ни одной из тех вещей, которые я знал слишком хорошо. Ничто не выдавало, что ещё вчера он едва удержал себя от того, чтобы не убить меня на месте, когда я признался, что лично занялся вопросом Валериуса. «Недовольство» слишком мягкое слово для того, что в нём тогда было. Он не мог простить мне, что теперь на меня больше нельзя было рассчитывать как на будущую фигуру в Министерстве. И того, что Мальсибер не справился, а вместо этого прибежал ко мне, он тоже не мог ни принять, ни переварить. Он лишь повторял, что вокруг него одни бесполезные идиоты, неспособные справиться ни со сквибами, ни с поручениями, ни с самой работой. Сейчас он говорил с Родольфусом и время от времени переводил взгляд на виновницу вечера, и я с пугающей ясностью понимал, что на нашем круге он уже поставил крест. Он не произносил этого вслух, но стало слишком очевидно, что все наши прежние установки, все принципы, которыми он когда-то сам же учил нас выживать и расти, теперь казались ему бесполезным балластом. То, как молодёжь решала вопросы — быстро, грязно, без рефлексии и без оглядки, — было ему ближе. Он больше не пытался их выправить по образцу старой школы. Он видел в них новое оружие. Я отвернулся. После возвращения из школы Люциус заявил мне в лицо, что я не пример для него. Сказал, что его мать страдает, а он сам не получил от меня и половины того, что дал ему милорд. Услышать это от собственного сына — всё равно что встать однажды утром и обнаружить, что дом, в котором ты живёшь, давно уже не твой, просто стены пока ещё не поставили тебя в известность. Он даже не захотел слышать мою сторону. Не потому, что был слишком юн, а потому, что уже выбрал, кому верить. Оставалось только наблюдать. Со стороны. Потому что и Ребекка, и собственный сын слушали теперь не меня, а Реддла. И верили ему. Ко мне подошла Друэлла и встала рядом, держа бокал вина. — Ты не с женой, — сказала она тихо и отпила. Я даже не посмотрел в сторону Ребекки. — Привыкай, — ответил я. Друэлла медленно перевела на меня взгляд. — Значит, это не слухи, — произнесла она и улыбнулась с удовлетворением, которое женщины её сорта испытывают, когда чья-то трещина наконец проступает наружу. Я не стал продолжать. Просто развернулся и вышел на балкон. Мне не хотелось ни находиться здесь, ни слушать их речи, ни дышать тем же воздухом, что и весь этот вылизанный, самодовольный сбор фамилий. Ещё меньше мне хотелось участвовать в этом спектакле хотя бы лишнюю минуту. Я решил, что скажу Ребекке сегодня же. Что всё закончено. Что я ухожу. Я закурил. Дверь на балкон открылась почти бесшумно, но голоса из дома всё равно ворвались наружу, а затем так же быстро приглушились, когда створка закрылась. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы знать, кто разрушил этот краткий, хрупкий островок тишины. — Пока Крауч собирает на тебя материал, тебе лучше не высовываться, — произнёс он. — Бумагу на твоё увольнение я пришлю филином ближе к завтрашнему дню. Сходишь и отдашь. Я развернулся. Реддл стоял в дверях, и ни костюм, ни чары, которые с каждым днём держались всё хуже, уже не могли скрыть того, что он гнил изнутри. — Я даю тебе последний месяц, чтобы твоя семья вернулась в русло, Малфой, — сказал он. — Времена, когда твою скуку можно было решить переездом в другую страну или перепиской с женщинами, закончились. Я не сводил с него глаз. — У нас не было и не будет семьи, — сказал я. Его алые глаза сузились. — Тогда ты бесполезен. А мне нет смысла держать рядом бесполезных людей, — ответил он. Я медленно стряхнул пепел за перила. — Тогда, вероятно, ты слишком долго держал рядом не того, — сказал я спокойно. Он не двинулся, но пространство между нами сразу стало теснее. Его магия всегда опережала движение. Взгляд похолодел, и это было куда хуже ярости. — Осторожнее, Абраксас, — произнёс он тихо. — Ты начинаешь путать усталость с правом на дерзость. Я затушил сигарету о камень перил и выпрямился. — Я больше не стану чинить то, что не должно было быть создано, — сказал я. Он не ответил сразу. Где-то внутри дома кто-то громко засмеялся, и от этого мне стало почти физически тошно. Реддл перевёл взгляд через моё плечо, в сад, будто там было что-то более достойное внимания, чем я. — Тогда готовься к тому, что тебя придётся заменить, — сказал он наконец. И в этот момент во мне всё окончательно встало на место. — Я готов, — ответил я. Теперь он посмотрел на меня иначе. Уже не как на подчинённого, уставшего и сбившегося с ритма друга. — Значит, лето будет интересным, — произнёс он. Я ничего не ответил. Несколько секунд мы просто стояли друг напротив друга на этом проклятом балконе, пока за стеной продолжался праздник, а под нами лежал идеально ухоженный сад. Потом он развернулся первым и ушёл обратно в дом, не оглядываясь. Я остался один и посмотрел на погасшую сигарету в пальцах, разжал руку и бросил окурок вниз, в глубину сада. Затем медленно вдохнул и понял, что решение, которое ещё недавно казалось тяжёлым, теперь стало единственно возможным. Возврата уже не было. Не после этих слов. Не после этого взгляда. Не после того, как я сам наконец услышал себя до конца. Я задержался на балконе ещё на минуту, не больше. Внутри дома снова зазвучали голоса, кто-то позвал Беллатрису, кто-то засмеялся, где-то звякнул хрусталь. И всё это теперь казалось далёким. Я расправил плечи, поправил манжет и пошёл обратно. Уже не как хозяин менора. И не как гость Блэков. А как человек, который наконец перестал притворяться, будто всё ещё стоит в той же точке, где его оставили много лет назад.