Глава XXX «Мало для доверия» (Софи Сентвен)

Дом Реддлов, Литтл-Хэнглтон, Северная Англия

10 июля 1996 года

Стук в дверь повторился, и только тогда я заметила, как сильно впилась пальцами в его ладонь. Том перевёл взгляд на мою руку, потом на меня и тихо сказал: — Не отпускай, если так тебе проще. Я тут же разжала пальцы. — Замолчи, — прошипела я, поднимаясь. — Ни слова вслух и в голове. Вообще. Снаружи, сквозь дождь, снова донеслось: — Мисс Сентвен! Я метнулась взглядом к входу, потом обратно к Тому. Он не шевелился, но всё в нём собралось, как перед ударом. — Если я открою, он тебя увидит? — быстро спросила я. Том едва заметно качнул головой. — Если я этого не захочу — нет. — Разумеется, — выдохнула я. — Как иначе. Я провела ладонью по лицу, стирая воду и липкие капли овсянки, и пошла к двери. Каждый шаг отдавался в животе и от этого злость снова стояла в горле. На пороге я обернулась. Он всё так же стоял у стола и смотрел не на меня, а будто сквозь стены, прислушиваясь к «гостю». — Ни шагу за мной, — сказала я. — Я и так в доме, София, — ответил он спокойно. Я рванула дверь. В лицо ударил холодный влажный воздух. Дождь валил плотной стеной, и на крыльце под ним стоял Дамблдор. Он был сухой, вода обходила его стороной. Он держал палочку в левой руке, правую прятал под мантией, и сразу скользнул взглядом по моему лицу, по плечу, по рукаву, и, конечно, заметил кашу. Отлично. Просто прекрасно. — Вы здесь. Хорошо, — выдохнул он и шагнул ко мне. Я тут же загородила проход, опираясь рукой о косяк. — А вы где были? — спросила я. — Обстоятельства вынудили меня отлучиться. Но я рад видеть вас живой. Мы можем поговорить в доме? Дождь усиливается, а я, увы, сейчас не в том состоянии, чтобы долго держать защиту от влаги. Я моргнула. — Что-то случилось? — Ничего, что должно вас тревожить, — ответил он и снова сделал шаг. Я отступила, но лишь настолько, чтобы впустить его чуть ближе в холл. — Я говорила, что сама вынесу вам то, что нашла, — произнесла я ровно, хотя внутри уже всё дрожало. — Дальше холла вы не зайдёте. Дамблдор остановился и посмотрел, щурясь чуть сильнее, пока дождь лил у него за спиной. — Тогда вынесите, мисс Сентвен, — мягко сказал старик. — Но осторожнее. Вы еле держитесь на ногах. Я коротко усмехнулась. — Сегодня это почти комплимент. Развернувшись, я пошла к лестнице, не глядя в кухню, и только в голове бросила: Если ты сейчас всё испортишь, клянусь, я найду способ добить нас обоих. Наверх я поднималась осторожно, держась за перила одной рукой. Войдя в кабинет Реддла, я замерла. Комната была завалена листами. Бумаги лежали на столе, на полу, частично торчали из коробки, и несколько страниц дёргались на сквозняке от распахнутого окна. Я услышала, как дверь позади тихо закрылась, сначала решила, что это сквозняк. Но в следующую секунду почувствовала руки у себя на талии и вздрогнула всем телом. — Я подготовил то, что ты отдашь, — шепнул Том мне на ухо. — Те записи, о которых мы говорили. Я застыла. Это движение откинуло меня назад в Бостонское утро, в наш номер, когда он пытался понять, почему я уже бегу от него. Я ответила так же тихо, почти не двигая губами: — Ты можешь помочь старику убить его. Кто, если не ты, сумеет это сделать? Он притянул меня чуть крепче, почти невесомо уткнувшись голосом в макушку: — Это не наша война. Я развернулась к нему, понимая, что зря дала ему обнять себя, надеясь, что он предложит что-то правильное. Он обошёл меня, взял со стола стопку и протянул мне. — Что это значит? — спросила я уже громче, но он приложил палец к губам. В голове прозвучало: Я прочёл достаточно за ночь, чтобы не ввязываться в его войну. Я моргнула, потом ещё раз. Ты читаешь наши записи, решаешь за меня, решаешь за него, решаешь за всех, — зло подумала я. — И после этого говоришь, что не участвуешь. Его лицо оставалось неподвижным, только пальцы по-прежнему держали бумаги безупречно ровно. Я вырвала листы у него из рук и пробежалась взглядом по верхнему. Новый Орлеан. Дорога через Ливерпуль в Лондон. Даже близость с Блэком, тот самый кусок, который я когда-то вписала назло, где-то между Ленинградом и Литтл-Хэнглтоном, в один из дней, когда ненавидела Реддла особенно сильно. Он взял именно то, что выбрала бы я. Снизу глухо скрипнула доска, и тут же голос Дамблдора поднялся из холла: — Мисс Сентвен, вы там? Я стиснула листы. — Если это не сработает… — прошептала я уже вслух, глядя на Тома. Он чуть наклонился ко мне, и в голове снова прозвучало: Это сработает. Тебе нужно время, чтобы встать на ноги. Ему уверенность, что он получил хоть что-то. Я смотрела на него и ненавидела, что в этом была логика. — Оставайся здесь, — шепнула я. — И не лезь ко мне в голову, пока я с ним говорю. Он отступил, но перед тем как я вышла, сказал уже почти серьёзно: Спроси, где он был. Я резко развернулась и вышла в коридор, прижимая бумаги к груди. Спуск с одной рабочей рукой и распоротым животом был отдельным унижением, но я дошла и не рухнула. В холле я остановилась, переводя дыхание. Дамблдор стоял там же в сером свете дождя, и был слишком собранным для человека, который просто «ненадолго отлучился». Его взгляд сразу упал на бумаги, потом вернулся ко мне. — Вот, — сказала я, подходя ближе. — Это было в доме. Он не потянулся за ними сразу. — Где вы их нашли? — мягко спросил он. Я почти усмехнулась. Конечно. Не «как вы себя чувствуете», не «вам хуже?», а сразу «откуда». И желательно так, чтобы я сама показала место. — В доме, — ответила я. — Как и обещала. Тишина повисла на секунду. Потом он всё же осторожно взял листы, будто лишнее движение могло порвать не бумагу, а меня. И в этот момент я посмотрела на его правую руку. Пальцы под мантией были перевязаны. На ткани проступало тёмное пятно. Я подняла на него глаза. — А теперь вы, — сказала я тихо. — Где вы были? Дождь за его спиной шумел всё сильнее, а дом за мной притих так, будто тоже ждал ответа. Дамблдор не отвёл взгляда. Бумаги в его руке едва заметно дрогнули. — Мне пришлось вмешаться в одно… крайне неудачное стечение обстоятельств, — ровно произнёс он, как будто отвечал на вопрос, к которому заранее подготовился. Я смотрела на перевязанные пальцы и ясно видела, как он ждёт от меня привычного кивка, удобного молчаливого согласия, когда недосказанность выдают за мудрость. — Это ответ для студента на экзамене, — сказала я тихо. — Я спросила, где вы были. Его брови приподнялись едва заметно. Дом за моей спиной молчал, но я почти кожей чувствовала, что Том слушает каждый звук и ждёт. — Я был в месте, где должен был оказаться, — ответил Дамблдор после короткой паузы. — И вернулся, как только смог. Он уворачивается от нашего прямого вопроса, — сразу же прозвучало у меня в голове. Я стиснула челюсть и не выдала этого ни лицом, ни взглядом. Просила же не лезть ко мне в голову. Но он, конечно, уже был там, как у себя дома. Я снова перевела взгляд на руку Дамблдора, не позволяя старику увести разговор в сторону. — А это? — повторила я. — Вы обожглись? Или вас кто-то укусил? На этот раз он сам посмотрел на свою кисть, будто только что вспомнил о ней. — Это проклятие, — сказал он спокойно. — Оно требует внимания чаще, чем мне бы хотелось. Я усмехнулась. Он вновь не ответил, вместо этого аккуратно сложил листы и убрал их под полу мантии, а потом снова посмотрел на меня уже внимательнее. — Вы переоделись, мисс Сентвен, но всё ещё очень бледны. Вам нужно… — А вам нужно перестать врать мне в лицо, — перебила я. Где-то в глубине дома скрипнула доска, и на секунду мне стало тесно в собственном теле. Дамблдор, кажется, этого даже не заметил. — Вы не обязаны защищать того, кто причинил вам вред, — сказал он наконец. Скажи это и о себе, — тихо прозвучало у меня в голове. Я резко подняла глаза на старика. — Вы пришли за ответами и получили их, — сказала я. — Больше я вам ничего не дам. И думаю, вы уже поняли, что будет, если я попытаюсь. Он медленно вдохнул. На мгновение мне показалось, что сейчас он всё-таки начнёт давить, шагнёт ближе, поднимет палочку, заговорит про необходимость, доверие и правильную сторону. Но он только кивнул. — Хорошо, — произнёс он. — Если вы решили остаться здесь, чары останутся тоже. Если вам станет хуже, откройте дверь и зовите. И, мисс Сентвен… я постараюсь договориться, чтобы в дом подали воду и свет. Дом магловский и старый, но электричество здесь должно работать. Если вы задержитесь, вам нужно хотя бы самое необходимое. Я приду снова, как только смогу. Я подняла брови. Насчёт света ещё ладно. Но про воду он сказал так, словно я не успела уже смыть с себя землю и кровь. — Если мне станет хуже, я сначала как следует выругаюсь, — сказала я. Он почти улыбнулся. — Это тоже может помочь. Ах да, вот ещё. — Он достал такой же небольшой мешочек, как в школе, и протянул мне. — Если решите идти в деревню за продуктами сами, чего я, разумеется, не советую, это пригодится. В другом случае, я мог бы послать… — Вы думаете, я смогу жить здесь? — перебила я быстро. Он нахмурился. — Я не могу гарантировать, что этот дом не будут обыскивать, — сказал он. — Но обещаю, что это будут не мои люди. И у меня сложилось впечатление, что раз он не забрал записи, значит, что-то не даёт ему войти сюда свободно. Надеюсь, с вашей подсказкой, — он показал взглядом на бумаги под мантией, — я найду ответ и на этот вопрос. Он развернулся и сошёл с крыльца под дождь, не поднимая ни зонта, ни защитного заклинания. Вода будто обходила его, расползаясь по краям мантии, и от этого зрелища меня снова передёрнуло. Я стояла в дверях, пока его фигура не растворилась в серой пелене над полем. Только тогда я закрыла дверь и привалилась к ней спиной, чувствуя, как ноги вновь начинают дрожать. Я закрыла глаза на секунду и услышала шаги. Когда открыла, он уже стоял напротив, в полумраке, вновь слишком близко для человека, которого мне следовало бы сейчас добить вместе с собой, отдав всё Дамблдору и помогая этой проклятой земле. Он был молодым, ровным, невозможным, как издевательство. — Он ранен не из-за тебя, — сказал он. — Но он молчит, не только об этом. Я оттолкнулась от двери и прошла мимо него в сторону гостиной, не позволяя себе замедлиться. — Какая неожиданность, — бросила я. — Мужчины молчат. Надо записать. Он пошёл следом, больше не касаясь меня. Я чувствовала его внимание кожей, и ненавидела, что после всего тело всё равно помнит его как что-то знакомое. — Почему он не увидел тебя, когда ты поднимался по лестнице? И почему он уверен, что в доме нет воды? — спросила я, остановившись в гостиной. Окно было распахнуто, сквозь проём шёл сырой воздух, пыль всё ещё висела в комнате. Нужно будет убрать, если я и правда собираюсь остаться здесь хоть ненадолго, пока не пойму, во что вообще вляпалась. Том обошёл меня и встал напротив. — Потому что он не понимает ничего из того, что ему нужно понимать, — сказал он. — Он знает, что здесь есть записи. Знает, что это за дом. Этого ему достаточно. Я же говорил тебе: знать не значит понимать. Я нахмурилась. — Почему твоя копия не приходит сюда? Почему он оставил записи? Он смотрел на меня несколько секунд, потом ответил: — Я отвечу на твой вопрос, но я запрещаю тебе читать то, что писал он. Если ты осталась здесь, ты не будешь это читать сейчас. Ты меня услышала? Я замерла, глядя на него снизу вверх. Во мне дёрнулось злость, усталость, страх, привычка уступить просто потому, что так проще, и желание вцепиться ему в лицо за одно это «если ты осталась». — Не смей говорить со мной так, — выдохнула я. — После всего, особенно после всего. — После всего — именно так, — сказал он. — Потому что ты стоишь здесь. В этом доме. Со мной. Я ударила его по плечу правой рукой и отступила на шаг. В животе сразу кольнуло, левая рука безжизненного дёрнулась, и от этой смеси боли и бессилия меня передёрнуло. — Я стою здесь, потому что у меня нет сил даже нормально упасть, — сказала я тише. — Не путай это с выбором в твою пользу. Его пальцы легли мне на подбородок, как его самый обычный жест, которым он ставил рамку одним движением, будто всё уже решено, а мне остаётся только догнать головой то, что он выбрал без меня. Я вскинула глаза и увидела не алую тварь с поля, не фигуру в темноте, а того самого Тома, в которого когда-то вцепилась обеими руками и назвала это жизнью. — Убери руку, — сказала я почти ровно. Том ещё секунду смотрел, словно проверял, не сорвусь ли я, потом отпустил, но не отступил. Он остался рядом, и в этой близости была уже не магическая угроза, а хуже — привычная. — Я не шучу, София, — сказал он вслух, низко и сухо. — Не лезь в его записи. Я усмехнулась. — Иначе что? Закопаешь ещё раз? Или это делает только твоя старая версия, а ты у нас теперь хороший? В его лице что-то дёрнулось, почти как у человека, которого ткнули в открытую рану. Он медленно опустил руку и посмотрел мимо меня, в сторону холла, словно собирая себя. — Он избегает это место. После того как ты ушла, он подсел на мак. Потом его отправили в Мунго. Он долго там просидел, но и это не помогло. Я поджала губы. Мерлин. Мунго? Он так развалился? — Всё, что было дальше, тебя и меня не касается, София, — сказал он. — Ты меня услышала? Нас это не касается. — Меня удочерили, — резко сказала я. — Я видела записи Мальсибера. Он писал… — Я ответил на твой вопрос. На остальные мне нужно время. Я развернулась и пошла к окну, не дожидаясь, двинется ли он следом. Каждый шаг напоминал, что я сейчас не в том положении, чтобы спорить, воевать или хотя бы красиво хлопнуть дверью. Ему нужно время. Конечно. Ему всегда нужно время, когда речь о том, что касается его. Он, он, он — и всё снова вокруг него. Через несколько секунд он подошёл ближе, и я закрыла окно. Комната сразу стала тише. Я встала лицом к стеклу, глядя на поле под дождём, и спросила, не оборачиваясь: — Почему нельзя читать? Боишься, что я увижу, как вы все вместе строили свой маленький ад? Или боишься, что я увижу, как ты врал мне ещё раньше, чем я думала? — Потому что ты ранена, — ответил он. — И примешь решения, которые уже не отмотать. Я резко развернулась. — Решения? Не отмотать? — меня скривило. — Ты серьёзно говоришь это мне? После всего, что уже сделал ваш прекрасный орден самовлюблённых ублюдков, ты читаешь мне лекцию про необратимость? Он выдержал мой взгляд. — Да, — сказал он. — Именно тебе. Потому что так от тебя ничего не останется. Бессмысленно не останется. Я шагнула к нему, упёрлась здоровой ладонью в край стола и наклонилась. — А может, я не хочу, чтобы там что-то оставалось, — прошипела я. — Может, я хочу наконец перестать чувствовать вообще. Он наклонился ближе, и я снова почувствовала знакомый запах. — Нет, — сказал он тихо. — Не хочешь. Иначе ты бы не вернулась. Я хотела ответить сразу, чем-то злым, но на секунду внутри вспыхнуло белое место у реки, руки матери, лицо отца, свёрток и мой собственный голос. Воспоминание ударило так, будто меня пропустили через оголённый провод. Он увидел это по лицу и чуть сузил глаза. — Вот поэтому и не читай, — добавил он. — Пока не встанешь ровно. Я выпрямилась и отвернулась, стиснув зубы. По стеклу окна ползли кривые дорожки, и в какой-то момент я поймала себя на том, что считаю их, лишь бы не смотреть на него. — Хорошо, — сказала я наконец. — Его записи не трону. Пока. Но свои приведу в порядок. А ты ко мне не лезешь. — Хорошо, — ответил он сразу. — Мне нужны только даты и имена в твоих воспоминаниях. Остальное оставь себе. Я резко обернулась. — Оставь себе? — переспросила я. — Ты читаешь моё письмо Сириусу, мою грязь, как ты это назвал, мои записи, мои… — голос сорвался, я зло сглотнула. — А теперь великодушно разрешаешь мне что-то оставить себе? На этот раз он подошёл совсем близко и опёрся ладонью о стол рядом с моей рукой. Лицо стало жёстким, без своей обычной вежливой прохлады. — Я читал, потому что ты привела в дом Дамблдора, — сказал он. — И потому что у нас были минуты, а не неделя, чтобы понять, чем его кормить. Хочешь ненавидеть меня за это — ненавидь. Но ты жива именно потому, что я быстро соображаю. Я уставилась на него. Вот оно. Всегда одно и то же. Он говорил вещи, от которых хотелось дать по лицу, и в той же фразе оставлял кусок правды, который не выкинешь. Это бесило до трясучки, потому что даже сейчас, после земли, змеи, крови и ребёнка, он всё ещё умел входить в любую ситуацию так, будто только он здесь способен думать. Я резко села в кресло, почти рухнула, и закрыла глаза. Сразу услышала, как он сдвинулся, будто хотел подойти. — Не трогай меня, — сказала я, не открывая глаз. Он остановился. Несколько секунд мы молчали. Дождь шумел, дом скрипел, и я вдруг ясно поняла, что если сейчас не выпущу это наружу, меня просто разорвёт изнутри. — Если ты правда не он, — начала я, — если ты правда та часть, что была в кольце… тогда скажи честно. Когда он… когда он разрезал меня, он убивал или доставал плод? Тишина затянулась, он отошёл от меня. Я открыла глаза. Он стоял у не зажжённого камина, опустив ладонь на полку, и смотрел в стену. Это было плохо. Том слишком быстро отвечает, когда хочет держать разговор в руках. Пауза означала либо правду, либо что-то совсем мерзкое. — Я не знаю, — сказал он наконец. — И меня это бесит не меньше твоего. Я фыркнула. — Тебя что-то бесит. Какая редкость. Он посмотрел на меня. — Да, София, — сказал он жёстче. — Меня бесит, что кольцо снято. Меня бесит Дамблдор в этом доме. И особенно меня бесит, что ты продолжаешь считать меня врагом номер один, когда снаружи половина мира с радостью добьёт нас обоих, просто по разным причинам. Я медленно выдохнула. Нас. Опять это «нас». — У тебя не может не быть предположений, — сказала я. — Ты же великий гений. У тебя всегда по пять теорий, половина из которых бред, а вторая — нет. Он помолчал, потом ответил уже тише: — Я думаю, он мог сделать это намеренно. Если Абраксас знал о беременности, он мог понять, что старик тоже узнал. Мог разрезать живот, чтобы показать, как он относился к тебе. А потом вылечить, чтобы в мёртвое тело никто не полез… — Чтобы не узнали, что плода уже нет. Что его вытащили и забрали, — закончила я. Он посмотрел на меня внимательнее, без обычной резкости, и впервые за весь разговор не стал спорить сразу. Он медленно выпрямился у камина, словно что-то для себя решил, и перевёл взгляд на окно. — Я предлагаю не биться о стены вслепую. Если он жив, следы есть. Если мёртв, следы тоже есть. Их не будет только в одном случае — если ты начнёшь метаться и дашь им возможность исчезнуть, — ответил он. — Сейчас только ты, я и проблема, которую нужно решить в ближайшее время. А потом мы перейдём к твоим записям. Тебе нужно проверить всё ли на месте, отсортировать и отдать мне даты, имена и факты, которые я выпишу на листок. Я буду искать информацию по своим записям о заклинаниях, что могут поддержать двухнедельный плод вне матки. Сейчас я о таком слышу впервые. Но если ты права — нужно это подтвердить. А ты найдёшь здесь любой листок, который может тебя убить, если в этот дом войдёт чужой. Я зло посмотрела на него, но спорить не стала. Потому что сил на красивую войну уже не было, а на некрасивую тем более. Я подтянула ноги под кресло, осторожно, чтобы не дёрнуть живот, и впервые за это утро почувствовала рабочую сосредоточенность. Он заметил это раньше, чем я сама успела сформулировать, и ничего не сказал. Просто пододвинул ко мне чистую стопку бумаг и чернильницу, которую, видимо, уже нашёл в доме. — Зачем это? — спросила я. — Нужно записать то, что вспомнишь по кольцу, пока память ещё свежа, — сказал он. — Когда оно грелось в последний раз. Когда ты увидела меня впервые. Как хорошо ты увидела меня, что почувствовала. Мне нужна схема. Я почти рассмеялась от абсурда. Я сижу в доме человека, который меня убил, а он требует схему поведения крестража. — Если я начну писать, ты не будешь читать через плечо? — спросила я. — Не буду, — сказал он. — Поклянись. Он посмотрел прямо мне в глаза. — Клянусь словом. В этой комнате. Сейчас. Пока ты не дашь лист сама. Потом пойдём наверх к нашим записям. Я задержала взгляд ещё секунду и кивнула. Этого было мало для доверия, но достаточно для часа работы. Он отошёл к окну, встал боком, глядя в дождь, а я взяла перо и попыталась вывести первую строку. Почерк поплыл, буквы вышли кривые. Меня снова накрыло от этого унижения, но я не швырнула перо. Просто выдохнула и написала ещё раз. Дом жил, слушал и ждал. А мы, как два идиота в сердце этого старого проклятого места, начали раскладывать по бумаге то, что уже давно сломало нам жизнь.