Глава XXXI «Молодая кровь» (Том Реддл)

Малфой-менор, Уилтшир

5 июля 1968 года

Я провёл в меноре уже четвёртое утро после вечера у Блэков и за эти четыре дня не увидел ничего нового. Всё, что мне было нужно, я понял ещё на балконе, когда Абраксас наконец перестал прятать трусость за усталостью и позволил ей заговорить человеческим голосом. Люди его сорта очень любят называть это прозрением, разочарованием, зрелостью, чем угодно, лишь бы не тем, чем оно является на деле. Ослаблением конструкции. Сначала человек перестаёт верить в то, что строил сам. Потом перестаёт удерживать других. Потом начинает говорить о праве отойти в сторону. Я не собирался ни благодарить, ни уговаривать. Дом уже проснулся, хотя большинство его обитателей ещё не вышли из комнат. Хорошо отлаженный дом всегда напоминает мне разум: если внутри всё работает, лишних звуков нет. Я стоял у окна в кабинете и просматривал записи по Министерству. После смещения Лича там оставалось слишком много суеты и слишком мало формы. Крауч метался, как человек, который хочет выглядеть принципиальным, но не уверен, что у него хватит воли дойти до конца. Полезный тип. Таких лучше не ломать сразу. Их лучше держать в состоянии постоянного недовольства, потому что недовольный человек куда охотнее тратит себя на борьбу с призраком справедливости, чем на настоящую угрозу. Абраксас, разумеется, этого не понимал до конца. Он всё ещё думал категориями репутации и правильного выражения лица, как будто можно удержать страну за подбородок и не запачкать манжеты. Я давно видел, что он начал отставать от времени. Теперь и он сам перестал это скрывать. Но сегодня меня занимал не он. Сегодня меня занимали дети. Лето после учебного года всегда самое полезное. Школа уже отпустила их, а взрослый мир ещё не успел засунуть в привычные клетки. В этот короткий промежуток можно увидеть, из кого выйдет опора, из кого исполнитель, из кого мясо, а из кого проблема, которую лучше решить заранее. Я наблюдал за Люциусом, за обоими Лестрейнджами, за Теодором Ноттом, когда он бывал здесь, и выводы были уже достаточно ясны, чтобы переходить от наблюдения к формовке. Именно формовке. Не воспитанию. Воспитание — слово для матерей и учителей. Я занимался другим. Бумаги по Министерству лежали там же, где я оставил их вчера ночью, но поверх них уже ждали три новых письма. Одно прислал Каркаров, второе пришло из Франции, третье было без подписи, но почерк Абраксаса я узнал бы и в гораздо худшем освещении. Его я и взял первым. Он по-прежнему писал безупречно. В этом всегда и заключалась одна из причин, по которым он продержался рядом со мной так долго. Он понимал цену формы, даже когда содержание уже начинало трескаться. Письмо было коротким, выверенным, сухим, без малейшей попытки оправдаться или придать собственным мыслям лишний вес. Крауч. Новая конфигурация в Министерстве. Настроения части старой аристократии после смещения Лича. Один издатель, которого ещё можно было купить, и двое других, к которым уже поздно было тянуться. Следующей фигурой на пост министра шла Юджина Дженкинс. Она уже выстраивала вокруг себя политику предотвращения уличных беспорядков, связанных с маршами и стычками молодой крови. Была ли это проблема? Разумеется. Особенно если помнить, что на этом месте должен был стоять Малфой. Я опустил письмо на стол и позволил себе едва заметную усмешку. В этом и скрывалась главная слабость людей его породы. Они всегда хотят сразу двух вещей: уйти и при этом остаться в памяти чем-то особенным, чем-то незаменимым, чем-то, о чём ещё долго будут говорить после их исчезновения. Мир так не устроен. Тому, кто действительно незаменим, не приходит в голову говорить о собственной трусости. За окном ещё было темно. Из западного крыла доносились голоса Ребекки и домовиков, а где-то дальше хлопнула дверь, вероятно, Люциус уже проснулся. Пусть понемногу привыкает к ритму, в котором день больше не принадлежит ему весь и без остатка. Я подошёл к зеркалу, задержал взгляд на собственном лице и медленно провёл пальцами по виску. Старый круг исчерпывался не только внутренне. Он исчерпывался телом, нервами, выносливостью. Абраксас устал. Мордекай уже лежал в земле. Мальсибер начал позволять себе сомнения. Даже Нотт говорил больше, чем следовало человеку, который понимает устройство власти и цену чужой воли. Молодые же, напротив, только входили в ту точку, где их ещё можно было собрать правильно. В пределах одного города у меня наконец оказался чистый материал, не испорченный прошлым в той степени, в какой испорчен каждый из нас. Я открыл окно. В комнату вошёл прохладный утренний воздух, и от этого на секунду стало легче думать. Сад подо мной лежал чересчур спокойно для того, как быстро начнёт меняться всё остальное. Я опёрся ладонью о подоконник и позволил себе редкое, почти приятное чувство ясности. Замену производят не тогда, когда вещь уже развалилась у тебя в руках. Замену производят в тот миг, когда ты впервые замечаешь в ней трещину. Абраксас сам дал мне эту трещину. Валериус доказал мне слабость старых принципов. И теперь вопрос был уже не в том, удержатся ли они рядом. Вопрос заключался в том, сколько пользы я ещё успею извлечь из них до того, как окончательно переложу вес на тех, кто идёт следом. Я закрыл окно, вернулся к столу и вызвал записи, которых не касался уже много лет. Стамбул, 1954-й — Том, ты будешь убивать сквибов? — Ты всерьёз думаешь, что я стану тратить свои ресурсы на погоню за сквибами по всему миру? — Я видела, к чему всё приходит. В моём времени Блэк говорил, что за грязнокровками и сквибами охотились. Я задержался именно на этом имени. Сириус Блэк. Мальчишка, который однажды станет повстанцем. И я уже понимал, почему. Зимняя встреча с Дамблдором слишком ясно показала, насколько слаб магический мир. Великобритания, в отличие от той же Европы, всё ещё живёт с удобной и гибельной иллюзией, будто человека, который открыто высказывает своё отношение к власти, достаточно обозвать идиотом, чтобы опасность исчезла сама собой. Старик не решился брать меня в школу. И чем ближе я подходил к его новому директорскому кабинету, чем дольше шёл по коридорам собственной альма-матер, чем внимательнее вглядывался в нынешних школьников, тем яснее понимал, что в этот раз моё возвращение в Хогвартс закончится лишь тем, что я оставлю диадему в Выручай-комнате и не вернусь туда до тех пор, пока магический мир не окажется под моей единоличной властью. Именно на такой почве и вырастают слабаки вроде Сириуса Блэка. Но сейчас до них не было никакого дела. Сейчас нужно было держаться плана по воспитанию молодой крови. А Сириус Блэк и его брат — всего лишь дети, которые ещё даже не дошли до школы. Когда придёт их время, я разберусь и с ними. Я вновь опустил взгляд на записи. Сквибы. Нужно ли за ними гнаться? Разумеется, нет. Я понимал это ещё до своих тридцати. Но они были полезным поводом. С каждым годом новое поколение становилось многочисленнее, заметнее, горячее. И такие марши не вызывали во мне злости к прошлому. Нет. Они были удобным симптомом. Способом показать обществу, как низко оно уже успело опуститься. Пока Восточная Европа и даже значительная часть Центральной уже чувствовали всю тяжесть происходящего, моя родина всё ещё сопротивлялась пробуждению. Но ненадолго. Я знал это. Я чувствовал. Дженкинс была не угрозой, а стадией. Сквибы — не целью, а знаком времени. А молодая кровь, с её нетерпением, жадностью и неизбежной жестокостью, была не бедствием, а инструментом, который следовало только направить в верную сторону. Следующий порядок не будет держаться на усталых именах и выдохшихся союзах. Он будет стоять на тех, кто ещё не знает меры и потому легче принимает чужую волю за собственную. И если старая конструкция уже дала трещину, значит, время жалости закончилось. За дверью послышались осторожные шаги, и через секунду в кабинет вошёл домовик. Новый, всё ещё дрожащий при виде меня, хотя с марта должен был привыкнуть. Слабые существа плохо обучаются именно потому, что слишком долго надеются на чудо вместо привычки. — Милорд, молодые хозяева собрались внизу, — пропищал он. Я не сразу ответил, перевёл взгляд с окна на отражение в стекле. — Пусть ждут, — сказал я. Домовик исчез. Я дал себе ещё минуту тишины и только потом вышел.

***

Внизу уже стояли трое. Люциус держался так, как его и учили в этой семье: ровная спина, собранный подбородок, но сейчас в этой ровности было больше напряжения, чем достоинства. Родольфус, напротив, стоял почти неподвижно, и именно этим был мне полезнее. В нём уже появлялась привычка ждать, слышать и не тратить силу на лишние реакции. Рабастан был самым живым из троих, и это тоже читалось сразу. Он переносил вес с ноги на ногу, пальцы едва заметно двигались у бедра, как будто тело уже искало, во что бы вцепиться первым. Хороший материал для полевой работы, если вовремя отрезать ему удовольствие от самой жестокости. Если не отрезать — результат я уже видел. Таких хватает и без него. Все трое одновременно повернули ко мне головы. — Утро начнём без палочек, — сказал я, проходя мимо. Люциус едва заметно напрягся. Я знал, что он рассчитывал на дуэльную практику. В этом доме все мужчины поколениями привыкали думать, что магия начинается в запястье. Поэтому большая часть из них так и не становилась ничем большим, чем носителями фамилии и чужих ожиданий. Я провёл их в библиотеку у внутренней лестницы, туда, где проводил время на каникулах я сам. На каждом лежали пергамент, перо и три книги: латинский трактат по договорной магии, сборник формул зелий с комментариями и министерский доклад о последних беспорядках, связанных с маршами сквибов. — Вы получите не то, что вам интересно, — произнёс я, пока они занимали места. Люциус поднял на меня глаза. — Почему? — спросил он. Я выдержал паузу, чтобы вопрос успел прозвучать у него в голове глупостью. — Потому что вырастет не тот, кто выбирает любимое и понравившееся, а тот, кто умеет держать то, что неприятно, — ответил я. — Рабастан, берёшь договорную магию. Люциус, зелья. Родольфус, доклад. Рабастан почти незаметно скривился. Он ожидал бумаги про Министерство или хотя бы что-то связанное с движением товара и денег. — Через час каждый из вас объяснит остальным, что именно прочитал, но объяснит так, будто от этого объяснения зависит чужая жизнь. Они сели. Я не уходил, остался стоять у окна. Мне не нужен был надзор как таковой, мне нужно было давление. Давление присутствия даёт куда лучший результат, чем выкрик или проклятие в тот момент, когда человек ещё только учится держать ритм. Первые десять минут прошли в тишине. Потом Люциус перевернул страницу слишком резко, Рабастан дважды перечитал один и тот же абзац, а вот Родольфус шёл ровнее, но и у него через какое-то время выявилась обычная ошибка. Он начал читать глазами, а не строить из прочитанного систему. Все трое были недостаточно выносливы умом. Все трое считали, что уже работают на пределе. И все трое ошибались. — Люциус, — сказал я, не оборачиваясь, — если тебе скучно, я дам текст на гоббледуке. Он покажется живее. — Мне не скучно, милорд, — ответил он слишком быстро. — Тогда не переворачивай страницы так, будто книга тебя оскорбила, — произнёс я.

***

Через полчаса я велел закрыть книги. Рабастан начал первым и ожидаемо провалился. Он схватил смысл там, где чувствовал власть, и полностью упустил технику. Я не сразу перебил его, позволил дойти до точки, в которой он сам уже не понимал, о чём говорит. Потом остановил одним жестом. — Ты читаешь как мясник, — сказал я спокойно. — Видишь только, где резать. Дальше. Люциус держался лучше. Зелья он разбирал аккуратнее, чем я ожидал, это было полезно. Но ему всё ещё мешала дурная аристократическая привычка звучать красиво там, где нужна простота. — Ты говоришь как человек, который рассчитывает, что его будут слушать просто потому, что у него правильный профиль, — сказал я, когда он закончил. — В реальности так не работает. Пока ты говоришь, другой уже может понять, где ты ошибся. И тогда ты не управляешь, а выступаешь. Сядь. Родольфус был самым собранным. Он не любил Министерство, не понимал половины его механизмов, но сумел выделить то, что действительно важно. Когда он договорил, я посмотрел на него чуть дольше. — Уже лучше, — сказал я. — Именно поэтому в мире всегда выживают не самые яркие. Рабастан резко поднял голову, будто уже собирался возмутиться тем, что похвалили не его. Я поймал его взглядом раньше. — Если хочешь, чтобы тебя тоже хвалили, сначала перестань считать, что скорость заменяет ум, — произнёс я. И даже эта фраза откинула меня назад лет на двадцать. Он опустил глаза. Люциус промолчал, но уголок его рта чуть дёрнулся. Он был доволен, что сегодня первый удар пришёлся не по нему. Полезное чувство, но недолговечное. Я не собирался оставлять его в нём надолго. — Теперь обратно вниз, — сказал я.

***

Когда я спустился в тренировочный зал под западным крылом, меня ждал не только привычный состав. Беллатриса Блэк стояла у стены в простой тёмной мантии, без украшений, без своей обычной попытки выглядеть красивее, чем нужно. Она заметила меня сразу, но не бросилась говорить. Значит, либо научилась, либо хотя бы поняла, что со мной первая фраза обычно решает слишком многое. Я остановился, оценивая её молча. — Я не звал тебя, — сказал я. — Я знаю, — ответила она. — Но я уже здесь. Рабастан мгновенно обернулся на неё. Люциус застыл едва заметно, а Родольфус просто перевёл взгляд. Присутствие Беллатрисы сразу изменило воздух, и это было полезнее, чем если бы я привёл её сюда сам. — Тогда останься, — сказал я. — Но если сорвёшь темп группе, уйдёшь. Она кивнула без улыбки и я расставил их по линии. — Сегодня вы учитесь не бить, а держать строй. Именно на этом вы все проваливаетесь. Каждый из вас уверен, что сильнее, когда действует отдельно. Это ошибка подростков и большинства взрослых. Когда один теряет контроль, умирают остальные. Запомните это сейчас, пока речь идёт только о неудобстве. Я дал первую связку. Упражнение само по себе не было сложным. Сложным было признать, что ты зависишь от того, кто стоит рядом. Вот где аристократы трещат быстрее всего. На третьем повторе Беллатриса решила расширить щит без сигнала. Рабастан мгновенно рванул за ней, потому что ему нужен был рывок. Люциус на секунду задержал собственную защиту, пытаясь не дать им уронить общую схему, а Родольфус сделал единственное правильное движение — удержал центр. Но щит всё равно разлетелся под моим напором. Каменный пол тряхнуло волной отдачи. Беллатриса выпрямилась первой, будто уже готова была спорить. — Ты решила, что зрелищность стоит результата? — спросил я тихо. Она не отвела глаз. — Я решила, что можно было усилить контур, — ответила она. — Можно было, — согласился я. — Но не тобой. И не тогда, когда никто не дал тебе права менять общий рисунок. Именно так умирают полезные люди: один захотел показать, что способен на большее. Я перевёл взгляд на Рабастана. — А ты, разумеется, бросился за первым, кто шевельнулся. Сядь на пол. Он замер. — Сейчас? — спросил он, явно не веря. — Нет. Через месяц, когда ты станешь умнее, — ответил я. — Сейчас. Он опустился, сжав челюсть. Люциус смотрел вперёд слишком собранно, а Родольфус на меня, не мигая. — Остальные трое повторяют без него, — сказал я. — И если контур развалится ещё раз, Рабастан будет сидеть весь день и смотреть, как за него работают другие. Для твоего типа людей это полезнее боли. На этот раз Беллатриса не дёрнулась. Люциус начал держать линию жёстче, Родольфус ровнее, и именно Беллатриса, как я и ожидал, быстрее остальных поняла, что контроль — это не скука, а власть над моментом. К седьмому повтору тройка уже держала щит так, как мне было нужно. Я остановил их. — Вот теперь можно говорить о силе, — произнёс я. — Всё остальное — подростковая грязь. Беллатриса дышала чуть чаще нормы, а в её глазах было внимание. Хорошо. Значит, удар лег туда, куда надо. Люциус был доволен собой и недоволен тем, что это видно. Родольфус уже начал составлять выводы. Рабастан на полу кипел, как и положено тому, кого на время вычеркнули. Из таких получается либо толк, либо труп. Середины почти не бывает.

***

Я отпустил их через час, дав каждому письменное задание к завтрашнему утру, но Беллатрису задержал жестом пока остальные ушли. Люциус, проходя мимо неё, даже не посмотрел в её сторону. Это было не равнодушие. Это была первая, ещё неуверенная попытка не дать Блэкам определять собственный ритм. Когда дверь закрылась, Беллатриса осталась стоять у дальней стены. Она не начала первой, и этим уже заработала для себя лишние две минуты моего интереса. — Ты этого хотела? — спросил я просто. Она облизнула уголок губ. — Я хотела показать, что готова к вашим занятиям, мой лорд, — сказала она. Я не дал себе уйти в мысли, которые вызывали эти два слова изо рта девушки. — Ты должна быть готова к будущему, — сказал я просто. — Вы и есть будущее, сэр, — закончила она. Я усмехнулся. Ловко. — Ты рассуждаешь как подросток без цели на одном лишь желании убежать из-под взгляда отца. Это нормально в твоём возрасте, но не путай… — начал я, и она впервые за долгое время перебила меня. — Я ждала вас в школе всю зиму и весну, а когда поняла, что вы не придёте — хотела лишь окончания школы. Я не путаю ничего, сэр, я знаю, чего хочу, — сказала она. Я помолчал. Огонь, что бушевал в ней, был знаком мне слишком близко. И в последние месяцы я сталкивался с ним едва ли не каждый день. Марши за права сквибов были той же стихией. Всё пахло одной и той же природой. Природой проклятой Сентвен. — И чего же ты хочешь? — спросил я просто. Она не отвела глаз. Напротив, подошла на шаг ближе, словно поняла, что отступление сейчас будет означать поражение не в моих глазах, а в её собственных. — Я хочу место, которое выдадут мне не через брак, — сказала она уже без спешки. — Хочу силу, которую нельзя будет отнять фамилией мужа. Хочу знать и уметь столько, чтобы меня нельзя было отодвинуть в сторону, когда мужчины решат, что я должна молчать. Я слушал её молча. Это уже было лучше. Не девичья вспышка, не каприз, не плохо замаскированная истерика. — Значит, начнёшь с самого неприятного, — произнёс я наконец. — С терпения, молчания и ожидания там, где хочется требовать. Если выдержишь это до сентября, тогда у тебя действительно будет шанс. Беллатриса задержала дыхание, потом медленно кивнула. В её лице всё ещё жило сопротивление, но теперь в нём появилась и первая, необходимая готовность принять правила ради цели. — Я выдержу, — сказала она тихо. Я посмотрел на неё чуть дольше, чем следовало, затем указал на дверь. — Тогда уходи, пока не испортила хорошее начало лишним словом, — сказал я. Она развернулась сразу, уже у порога замедлила шаг, словно хотела обернуться, но всё же не стала. Когда дверь закрылась, в зале стало тише, чем прежде. Я остался один посреди каменного пространства и поймал себя на короткой, почти неприятной мысли. От старого круга нужно избавляться как можно скорее.