Глава XXXII «Догадки и подтверждения» (Софи Сентвен)

Дом Реддлов, Литтл-Хэнглтон, Северная Англия

11 июля 1996 года

Я проснулась на чём-то жёстком и холодном. За окном стояла ночь, комната тонула в пыли и мёртвой тишине. Я попыталась подняться, но левая рука так и висела без веса. Дьявол. Последнее, что я помнила, — как вернулась наверх, в свою старую комнату, после всего, что вытянула из себя про бостонский порог собственного дома, Лондон, землю и смерть, и начала собирать в одну кучу собственные тетради и листы. И вот, ровная стопка лежала передо мной на столе. Значит, я отключилась прямо на полу, как последняя дура, уткнувшись в стол и собственное прошлое, в самую сердцевину того, от чего нужно было бежать ещё вчера. Тело, видимо, взяло своё, потому что иначе я бы не свалилась в беспамятство на голые доски. — Реддл! — заорала я, уже со второй попытки вставая на ноги. Голос ударился о стены и тут же утонул. В доме стояла полная тишина. Даже ветер и дождь за окнами, кажется, наконец перестали. Нужно было лечь в постель. Но где, мать его, великий и ужасный? Я вышла в коридор, и тьма встретила меня так же, как и комната. Было глухо, без единого намёка на чужое присутствие. Он вообще спит? Ест? Дышит, как люди? Что он теперь вообще такое? Почему его не слышно? Он ушёл? Я могла слышать его у себя в голове, могла чувствовать его рядом, но это ещё не делает человека человеком. Мне удалось добраться до той же относительно чистой комнаты, где я уже ночевала. Толкнув дверь я увидела пустоту. Никого. Только кровать, серый полумрак и воздух, в котором давно не жили. Нужно было лечь. Что, если он в нашей комнате? Я прикрыла глаза. Зачем тебе это знать? Зачем тебе вообще думать, где он спит, спит ли он, лежит ли в той комнате, где когда-то лежала и ты? Зачем? Я медленно выдохнула и вошла в комнату, потому что не было смысла показывать ему, что я думала о нём. Он и без того слишком многое видит. Я дошла до кровати и почти рухнула в неё, не раздеваясь, не поправляя одеяло. Старое бельё раздражало. Оно пахло шкафом, пылью и чем-то давно закончившимся, но тело уже не выбирало. Последнее, что я успела подумать перед тем, как снова провалиться в сон, было простым, почти жалким в своей ясности. Что-то тут не так.

***

Утро встретило меня дружелюбнее ночи. Солнце било прямо в окно так щедро, будто никакого вчера не было вовсе. Постель подо мной оказалась мягкой, белой, почти неприлично чистой, и на секунду я даже не поняла, где проснулась. Я села, оглядела комнату и поймала себя на том, что в дневном свете она выглядела почти жилой. Снизу послышались звуки. Я быстро умылась, кое-как пригладила волосы одной рукой и пошла вниз. Спускаясь по лестнице, я увидела его в тот момент, когда он входил в дом. На нём была одна из тех мантий, которые я помнила ещё с 49-ого, и под ней — костюм с тёмно-зелёной рубашкой. Волосы были уложены так же, как тогда, на бок, будто время в принципе не имело над ним никакой власти. — Доброе утро, — сказал он. И только после этого я заметила пакеты в его руках. — Что это? — спросила я сразу, не желая делать вид, будто всё происходящее может сойти за ту жизнь, что была у нас когда-то. Он посмотрел на меня ещё мгновение, затем молча повернул на кухню. — Продукты, — сказал он просто и вошёл внутрь. Я вошла следом. Он поставил пакеты на тумбу и начал раскладывать содержимое. — Ты что, был в деревне? — спросила я, остановившись в дверях. Он не поднял головы, пока не закончил с продуктами. Только потом достал из-под мантии ещё один свёрток. — Да, — ответил он и наконец посмотрел на меня. Я подошла ближе и уставилась на свёрток в его руках. — Здесь одежда, бельё и мыло, — пояснил он. Потом повернулся к старому магловскому холодильнику и открыл его. Я так и застыла. — Он работает?! — спросила я, не скрывая ошеломления. Реддл положил внутрь какой-то свёрток с мясом, зелень, ещё что-то, и только после этого ответил: — Видимо, твой старик не просто так болтал. — Изольда, этот холодильник, наверное, ещё короля видел, — пробормотала я, разворачивая свёрток. Внутри действительно лежали платье, ботинки и бельё. Ничего роскошного, ничего нарочито красивого, но и не те мёртвые, залежавшиеся тряпки, в которых я успела порыться наверху. Скорее что-то ближе к тому, что я носила в 80-ом. Настоящее и почти современное. Я подняла глаза и увидела, что он смотрит на меня. Удивительно, что он купил их без уроков и наказаний. — Я написала всё, что помнила о своём возвращении, — сказала я быстро. — Я знаю, — ответил он так, будто речь шла о чём-то совершенно нормальном, и повернулся к плите. От этого зрелища в животе неприятно потянуло. Реддл, который ходил в деревню, приносил продукты, покупал бельё и теперь ещё стоял у плиты, был уже слишком. После земли, после змеи, после всего, что произошло, это выглядело издевательством. Или хуже — попыткой вернуть видимость чего-то, что давно сдохло. Значит, он уже видел мои записи. Наверное, прочитал тоже. Несмотря на все свои клятвы. — Что насчёт тебя? Нашёл хоть что-то о беременности? — спросила я в лоб. Он не обернулся. Достал из пакета яйца, развернул бекон и положил его на сковороду. — Нет. Ничего, — сказал он тихо. — Я буду искать дальше, но в 60-х он этим не занимался. Я обошла стол и подошла ближе. — А чем он занимался? — спросила я, уже прекрасно зная ответ. Он бросил на меня короткий взгляд и разбил яйцо. — Властью, — сказал он. Конечно. Чем же ещё. Я поджала губы и спросила то, что уже успело отравить мне полночи: — У него была женщина? Дамблдор сказал, что сейчас рядом с ним кто-то есть. А Абраксас сказал, что никого нет. Зачем тебе это знать, Сентвен? Какая, к чёрту, разница? — подумала я, и тут же увидела, как он чуть сощурился. — Зачем тебе это знать? — спросил он вслух почти теми же словами. Я закрыла глаза на секунду. Конечно. Конечно, он и это услышал в моей голове. — Мало ли. Может, он решил разрезать меня и отдать ребёнка своей новой пассии, — сказала я. На этот раз он посмотрел на меня дольше. — Мы договорились не обсуждать то, чего не знаем, — сказал он сухо и отошёл от плиты, и только тогда я заметила, что всё это время он делал всё руками. Без палочки. Ни одного бытового заклинания, ни одного движения, которое у него выходило быстрее мысли. — Где твоя палочка? — спросила я. — Не у меня, очевидно, — ответил он и перенёс сковороду к столу. Там уже стояла одна тарелка. И всё было приготовлено только на одного человека. Я нахмурилась. — Почему ты не колдуешь? Почему не ешь? Ты вообще спишь? Он разложил завтрак на тарелку, поставил её на стол и только потом повернулся ко мне. — Потому что не могу, — сказал он. Я уставилась на него. — Что значит — не можешь? Он сложил руки на груди. — Это значит, что я не могу колдовать, не могу есть и не могу спать, — произнёс он с такой прямотой, что я даже не сразу почувствовала, как по спине пошёл холод. Я сделала к нему шаг. Теперь мне нужно было проверить, что я не схожу с ума уже которые сутки подряд. Он стоял прямо передо мной, пах так же, выглядел так же, дышал так же. И всё это пугало больше, чем должно было. Я подняла руку и положила ладонь ему на грудь. Под пальцами чувствовались тепло и твёрдость живого тела. Настоящего тела. Он не был призраком, мороком или воспоминанием. Я смотрела в его штормовые глаза и впервые за всё это время позволила себе не нападать сразу, а просто думать. Почему он здесь? Почему говорит, что ему не нужна его война? Почему не злится из-за собственной беспомощности? Почему он так похож на того Тома, которого я знала в молодости, и так невыносимо не похож на того, кто закапывал меня в землю? — Я не знаю, чего хочу, — сказала я честно. — Я думала, что хочу бежать, когда узнала о носителях. Потом думала, что хочу тебя, когда прочитала, как ты мучился и как любил. Прошлой ночью я мечтала только о покое. А сейчас я просто в смятении. И ничего не понимаю. Я отвела глаза и убрала руку, потому что ещё секунда и всё пошло бы не туда. — Выслушай меня, — сказал он. — Что? — Я думаю, кольцо забрал Дамблдор. — Что? — повторила я уже тише. — Я знал эту механику и раньше, — сказал он. — А после того, как нашёл записи за 67-ой, почти уверен. Тёмная рука у Дамблдора — это проклятие. Схожая механика наложена в метку. Вероятно, он сумел перенести заклятие на кольцо. Я перестала дышать и почувствовала, как внутри всё медленно, страшно холодеет. — Я ходила с проклятием на руке столько лет? — спросила я. — Нет, — ответил он сразу. — Нет. Кольцо было проклято уже после того, как его сняли с тебя. Думаю, он сделал это, когда разобрался с тобой и оставил его там. Возможно, как защиту. Возможно, как приманку. Особенно если учесть, что он сделал с твоим животом. Я моргнула. Потом ещё раз. Воздух вернулся рывком. — Он знал, что Дамблдор явится? — выдохнула я. — Знал… и сделал из меня приманку? Том не дёрнулся. Даже лицо не изменилось, хотя в глазах на секунду прошла та самая алая тень. — Он сделал приманку из мёртвого тела, — сказал он тихо. — И ты понял это по руке, — выпалила я. — По руке, которую Дамблдор почти и не показал? — Описание проклятия на практике соответствовало тому, что случилось со стариком, — ответил он. — Это не похоже на совпадение. Я медленно отвела взгляд, уставившись на завтрак. Просто стояла и слушала, как мысли трещат друг о друга. — Он пытался рассмотреть моё кольцо ещё в школе, — сказала я, не поднимая головы. — Знаю, — ответил Том. — И он поплатился за свой интерес. — Ты говоришь об этом так, будто тебе даже нравится, — сказала я. — Нет, мне нравится не это, — ответил он. — Мне нравится, когда причинно-следственная связь не нарушается. Он полез туда, куда не имел права. И получил ответ. Очевидно. Ладно, к чёрту этого старика. — Вчера я нашла те даты, которые ты просил, — сказала я и села за стол. Живот был пустой, но это ещё ничего не значило. Пустота внутри давно уже не обещала ни голода, ни лёгкости, ни даже злости. Он поднял на меня глаза, коротко кивнул и только потом сел на расстоянии, с которого можно было дотянуться, если я вдруг начну падать, задыхаться, истерить или делать ещё что-нибудь в своём репертуаре. Всё у него было рассчитано даже в такой мелочи, и от этого меня уже заранее начинало бесить. — Хорошо. Вернёмся к ним после завтрака, — сказал он так, будто у нас обычное утро, обычный стол, обычный дом, и за последние два дня никто никого не хоронил заживо. Спорить было бессмысленно. По его лицу и без слов было видно, что в голове у него уже выстроена очередная схема, и если я начну рваться поперёк, он только молча подождёт, пока я выдохнусь, а потом всё равно вернёт разговор туда, куда считает нужным. Я взяла вилку и попыталась разделаться с яичницей. Без левой руки, без ножа и без нормального состояния это оказалось жалким зрелищем. Вилка скользила, куски расползались по тарелке, а у меня от одного этого поднималась не злость даже, а мерзкое ощущение собственной поломаннности. Он не сказал ни слова, просто протянул руку, забрал у меня вилку, взял нож со стола и начал спокойно, без суеты, разрезать мне всё на мелкие куски. Я сидела и смотрела на его руки. На длинные пальцы. На ту самую привычную аккуратность, которой я когда-то позволила стать для себя чуть ли не синонимом безопасности. — Как мило. Почти забота, Реддл, — сказала я, когда он закончил и подвинул ко мне тарелку обратно. Он даже не посмотрел на меня сразу. — Чем быстрее мы разберёмся, что с твоим состоянием, тем быстрее ты перестанешь шипеть, — ответил он. Я резко подняла на него глаза. — Ну раз уж я такой же потомок Слизерина, как и ты, мне позволено, — сказала я чуть громче и выхватила у него вилку. Я начала есть скорее назло, чем от дикого желания. Он не дёрнулся, не вскинул бровь, только взгляд у него стал глубже, темнее. Я тут же опустила глаза в тарелку, потому что слишком хорошо знала этот взгляд. Именно после таких пауз он обычно говорил что-то такое, после чего во мне либо начинался огонь, либо наступала тишина. — Аккуратнее. Если ты ещё и умудришься подавиться собственной злостью… — начал он. Я тут же подняла вилку и ткнула ею в его сторону. — Аккуратнее с угрозами и пророчествами, Реддл, — прошипела я. Я доела почти молча, если не считать того, что каждый проглоченный кусок сопровождался внутренним раздражением от самого факта, что он опять оказался прав: мне действительно нужно было поесть, иначе я бы начала дрожать ещё до полудня. Когда с яичницей было покончено, я отодвинула тарелку и посмотрела на него. Он так и сидел, не притронувшись ни к кофе, ни к еде, и смотрел на меня. — Без эльфов будет почти как в Советах, — сказал он. Я коротко усмехнулась, хотя внутри всё ещё было слишком туго. — Ничего страшного. Магия — не смысл, а инструмент. Можно работать и руками, если есть контроль и самодисциплина, — проговорила я его же словами, вытянутыми из старых записей. Он прищурился. — Это ты тоже вчера нашла, — сказал он. — О, я много чего нашла. Чертовски много, — ответила я и резко отодвинулась вместе со стулом. — Давай, вставай. У меня уже ощущение, что я опять сижу в записках, раскопках в буквах, схемах и чужих костях под каждым вторым листом. Всё это уже было, Реддл. Он не стал спорить и это злило ещё сильнее. Он поднялся, забрал мою тарелку и нетронутую чашку кофе и молча отнёс всё в раковину. Я проследила за его спиной. Сзади он выглядел чертовски молодым. Так нелепо молодым, что мне пришлось отвернуться, прежде чем я опять начну засматриваться и потом сама же себя за это ненавидеть. Хватит. Это уже однажды было, Сентвен. Ты уже один раз выбрала не того человека как будто выбираешь дом, и вот чем всё кончилось.

***

Когда я уже сидела у себя в комнате, он вошёл без стука, как всегда, будто не входил, а уже заранее здесь был и просто дал мне время привыкнуть. Я держала в руках листок с выписанными датами и старалась следить за ним краем глаза, не поднимая взгляда прямо. — У меня есть одна мысль, — сказал он наконец и подошёл ближе. Я протянула ему листок. Он взял его аккуратно, почти бережно. Даты, места, имена. Всё, что он просил: зацепки, на которых можно было строить что-то кроме истерики. Всё, что мне удалось выудить, пока я тонула в бумагах, в июне, в Бостоне, в своём возвращении, в их сраной общей истории, которая всё время пыталась снова сжаться у меня на горле. Он читал дольше, чем мне хотелось. Когда листок наконец опустился, я всё-таки подняла на него глаза. — Яд Нагайны чрезвычайно токсичен, — сказал он тихо. — Его тяжело остановить, если она укусила всерьёз. Я отвела взгляд. — И всё же ты пил его. И пальцы ей в пасть совал тоже без особой брезгливости, — сказала я. Он пропустил это мимо, как пропускал большую часть того, что не считал полезным. — Ты помнишь легенду о Слизерине, которую я рассказал тебе в хижине моего деда? — спросил он внезапно. Я замерла. Прекрасно. Только этого не хватало. Вчера, пока рылась в 52-м, я наткнулась на ту хижину тоже. Но в памяти у меня осталась совсем не легенда. Не байка про великого основателя, не семейная чушь про кровь и наследие. Я вспомнила, как он брал меня на столе в той старой, грязной, проклятой развалине, и как мне тогда казалось, что от него всё равно никуда уже не деться. А ещё всплыла Миллисент, чтоб её черти сожрали, и от одной мысли о ней у меня тут же свело челюсть. Может, он и правда сейчас не один. Может, где-то рядом с этой его великой войной всегда была женщина, которую я просто не видела. — Помню только, что отлично тебя обдурила с сывороткой правды и легилименцией, — сказала я. Он подошёл ближе и вдруг сел передо мной на корточки, так что нам пришлось смотреть друг на друга почти на одном уровне. — А что было потом? — спросил он. Я сжала зубы. — Потом ты втоптал в грязь мои чувства к тебе, — сказала я. Он не отвёл взгляда. — Потому что так было проще. Но я не об этом. Я о женщинах Слизерина. О том, как он подбирал себе подобных. Я прикрыла глаза и всё-таки вспомнила. Вспомнила то, что тогда пропустила как очередную красивую мерзость из его рта. Легенда была проста и отвратительна. Слизерин будто бы искал сильных ведьм через змей. Если женщина выживала после укуса, значит, её тело достойно было продолжения крови. Я резко открыла глаза. — Значит, надо было понять, что ты больной ублюдок, ещё тогда, — выдохнула я. — Потому что ты никогда не хотел никакого наследия. И никаким Салазаром не жил. Я сама не поняла, когда глаза снова наполнились слезами. Меня бесило уже не то, что я плачу, а то, как легко тело предаёт меня в любой момент, когда становится слишком больно. Он протянул ко мне руку, но я резко откинулась в кресле, чтобы он не коснулся. Он оставил руку в воздухе на секунду, потом опустил её и медленно поднялся. — Это сказки и легенды, да, — произнёс он. — Но вся наша жизнь уже достаточно раз показала, что они реальны ровно до той степени, до которой их подтверждает магия. Мёртвые в пирамиде были реальны. Дракон в Румынии был реальностью. Джинны были реальностью. И ты пережила укус змеи, после которого должна была умереть. У меня по спине пошёл холод. — Значит, я… — начала я. — Значит, ты сильнее, чем сама о себе думаешь, — перебил он. — И сильнее, чем он решил в тот момент, когда закопал тебя. Я замолчала. Впервые за всё утро он сказал что-то, от чего у меня не захотелось сразу спорить. Не потому, что было приятно. А потому, что это вдруг задело куда-то туда, где я сама себе последние дни вообще не давала права на силу. Я чувствовала только страх, боль, злость, пустоту. Но не силу. — А плод? — спросила я быстро, пока он не увёл разговор в другую сторону. — Что с ним? Он облизнул уголок губ. Старый жест. Слишком знакомый. Слишком человеческий для существа, которое только что заявило, что не ест, не спит и не колдует. — Этот плод, как и Марволо, был бы уникален, — сказал он. — Мы оба сильные волшебники. Если он действительно забрал его, то не из сентиментальности. Причин может быть несколько. Но не в бумаге лежит ответ, и не здесь, не в старых листах. Это выясняется через людей, через следы, через тех, кто был рядом после. По записям я не нашёл ничего. Я резко наклонилась к нему. — И ты говоришь мне сидеть и ждать, пока ты разберёшь свою дрянную жизнь по бумажкам? — прошипела я. Он не отодвинулся. Даже не моргнул. — Я сказал то, что сказал. Поиск вслепую приведёт тебя не к ответу, а к нему. А ты уже знаешь, что он способен с тобой сделать. — Отговариваешь меня? — выпалила я. — Он мог специально оставить тебя здесь! Чтобы ты сидел рядом и пудрил мне мозги! Он же знает меня. Прекрасно знает. Знает, что я люблю тебя! Последнее вылетело раньше, чем я успела поймать слова зубами. Комната сразу стала теснее. Мне стало мерзко от собственной правды, но поздно. Он смотрел на меня слишком долго для человека, который обычно отвечает быстрее, чем ты успеваешь закончить вопрос. Потом медленно выпрямился. — Если бы ты была мне безразлична, я бы позволил тебе сбежать ещё вчера, — сказал он. — А зачем тебе позволять мне сбегать? Зачем? — почти закричала я. — Ты, он или вы оба — какая разница! Вам незачем выпускать меня отсюда! — Разница между нами всё же колоссальная, — сказал он. — Он потерял всё, что имел. А я — нет. Я закрыла лицо рукой. Слёзы пошли сами, и теперь уже даже злость не помогала. — Он потерял не только тебя, не обольщайся, — продолжил он. — Он потерял кольцо. И после этого жил так, что теперь уверен: ты мертва. Я резко убрала руку. — Но ты не это должен сейчас мне говорить, — сказала я. — Не это. Меня сейчас должно волновать другое. Он замолчал. Я поймала его взгляд и уже не смогла остановиться. — Ты ведёшь себя так, будто мы сейчас просто переждём, разберём бумаги, построим план, а потом спокойно решим, что делать дальше. Но ты сам сказал, что не можешь колдовать. Не можешь есть. Не можешь спать. Тебя это вообще не волнует? Он лишь чуть наклонил голову, словно вопрос был несложным, но требовал точной формулировки. — Волнует, — сказал он наконец. — Но не настолько, чтобы метаться. Я коротко, зло усмехнулась. — Конечно. Метаться — это по моей части. — Да, — спокойно подтвердил он. — Это действительно по твоей части. Я резко отвернулась к окну. Мне хотелось швырнуть в него чем-нибудь тяжёлым. Хотелось, чтобы он сорвался, чтобы хоть раз не оказался самым собранным существом в этой чёртовой вселенной. Но он стоял у меня за спиной и был всё таким же ровным. — Тебя не может не пугать это, — сказала я, уже тише. — Ты говоришь, что не спишь, не ешь, не колдуешь. Это ненормально даже для тебя. — А что сейчас вообще нормально? — отозвался он. Вопрос был настолько в его духе, что я резко закрыла глаза. Да. Именно так. Он всегда отвечал так. Я повернулась к нему снова. — Я серьёзно. — И я серьёзно, София, — сказал он. — Сейчас моё состояние вторично. — Вторично? — повторила я. — Это как? Ты либо живой, либо нет. Он посмотрел на меня долгим, почти усталым взглядом. — Удивительно, как часто люди переоценивают простые вещи, — произнёс он тихо. — Особенно когда сами стоят на границе между одним и другим. От этих слов у меня по спине прошёл холод. Словно он наблюдал не только за мной, но и за чем-то ещё, что лежало глубже и касалось не меня одной. Я вцепилась пальцами в подлокотник кресла. — Перестань говорить загадками. Я и так уже как в дурном сне. — Вот именно, — сказал он. Я резко подняла на него глаза. — Что именно? Но он уже отвернулся к столу, где лежали мои листы и аккуратно разложенные им бумаги. Он взял одну из записей, пробежался по ней взглядом, потом положил обратно. И в этом движении было что-то настолько естественное, настолько знакомое, что у меня на секунду свело горло. Он делал так тысячу раз. Сортировал чужую панику, чужую боль, мои дневники, письма, счета, карты, планы, мои истерики, наши поездки, мои вещи, мою жизнь. Всё, до чего он дотрагивался, через какое-то время начинало выглядеть структурой. Даже если этой структурой был ад. — Ты не ответил, — сказала я. — Потому что, если бы я сказал, что меня это не тревожит, ты бы решила, что я лгу, — произнёс он, всё ещё не глядя на меня. — Если бы сказал, что тревожит, ты бы тут же вцепилась в это и начала делать выводы. Поэтому я предпочитаю факты. Я здесь. Я мыслю ясно. Я могу читать. Могу говорить с тобой. Пока этого достаточно. Я медленно поднялась с кресла. Ноги сразу отозвались слабостью, но я удержалась. — Что значит пока? Он наконец посмотрел прямо на меня. — То и значит. — Ты начинаешь исчезать? — выдохнула я. Вопрос вырвался быстрее, чем я успела прикусить язык. — Или что? Ты рассыпаешься? Это из-за кольца? Из-за того, что его забрал Дамблдор? Его лицо не дрогнуло, но что-то в выражении глаз стало жёстче. — Нет. — Тогда что? Он выдержал паузу, будто примерял, стоит ли вообще что-то говорить. — Это не та проблема, которую нужно решать первой. Я уставилась на него, потом коротко, зло и совершенно без веселья рассмеялась. — Ты всегда решаешь, что важно первым, вторым, десятым. Даже когда речь о тебе самом. Даже когда это касается… — я осеклась и стиснула зубы. Он не стал подхватывать фразу. Просто смотрел. И вот тогда до меня дошло, что это и есть самое страшное. Не память о том, что меня закопали в землю. Страшнее было, что я переставала понимать, почему именно он так спокоен. Не как Том, который всегда всё держит. А как что-то, чему не приходится держать собственное тело, собственный голод, собственный сон, собственную усталость, потому что это уже не его забота... Нет. Нет. Хватит. Это Том. Просто Том. Просто так сейчас. Просто иначе. Просто после кольца, после земли, после всего. Иначе и быть не может. Я отвернулась от него так резко, что мир на мгновение качнулся. — Ладно, — сказала я глухо. — Допустим. Допустим, ты прав насчёт Дамблдора и кольца. Допустим, он что-то сделал с ним. Допустим, он вообще всё это подстроил под себя, как любил делать. Что дальше? Мы сидим здесь, читаем записи, а потом? Ты правда собираешься искать информацию о плоде вне матки через людей, которых ты сейчас так великодушно не хочешь убивать? — Да, — ответил он сразу. Я резко обернулась. — Да? — Да, София. Именно так и делают, когда хотят найти правду. Я шагнула к нему. — Это мой ребёнок. — Я знаю. — Нет, не знаешь. — Знаю, — повторил он уже тише. И я вдруг не нашла, что на это ответить. Потому что он смотрел не так, как смотрел на поле, когда говорил прощай. И не так, как смотрел в бостонском номере отеля. Здесь было что-то ещё. Что-то, от чего становилось только хуже, потому что на такую его версию я всё ещё реагировала. Против собственной воли. Против здравого смысла. Я опустила взгляд. — Мне не нравится, что ты не волнуешься о себе, — сказала я очень тихо. — Это неправильно. Даже для тебя. Он медленно вдохнул. — Я волнуюсь не о том, о чём ты думаешь. — А о чём? Он сделал шаг ко мне, и я не отступила. — О том, что у тебя заканчивается сила, а ты всё ещё пытаешься жить так, будто можешь позволить себе один необратимый шаг за другим. В горле снова стоял этот проклятый ком. Он всё время возвращался, когда он попадал слишком точно. — Ты сейчас говоришь как он, — прошептала я. — Я и есть он, — ответил Том спокойно. Я резко отошла к окну и вцепилась правой рукой в подоконник. — Хватит, — сказала я. — Просто хватит. Сейчас я не буду думать об этом. Ни о тебе, ни о нём, ни о кольце, ни о старике, ни о плоде. Я не могу. Я действительно не могу. — Хорошо, — сказал он. Я кивнула, глядя в стекло, за которым снова начинал моросить дождь. Я услышала, как он сделал шаг ко мне. — Ты прав в одном, — сказала я глухо. — Если сейчас не заняться делом, я просто сойду с ума. — Тогда ты больше не выходишь из дома. Не пытаешься никого искать. Не лезешь в его записи. Ты продолжишь приводить в порядок свои листы. Я, в свою очередь, ищу в твоих свежих и его старых бумагах всё, что поможет найти заклинания хранения, отсечения, стазиса и ритуалы с незавершённым телом. По завершению у нас будет либо ноль, либо список того, что придётся проверять через живых.

***

Я проснулась на диване в темноте, разрезанной только лунным светом. Сначала не поняла, где нахожусь, и несколько секунд просто лежала, слушая собственное дыхание. Потом увидела окна гостиной, тёмные рамы, серую полосу неба за стеклом, и услышала звук птицы. Я подскочила так резко, что в животе тут же кольнуло, и почти побежала к окну. Но остановилась, уже протянув руку к створке. Надо проверить. На подоконнике снаружи сидела обычная, серая сова, мокрая, взъерошенная, злая настолько, насколько вообще может злиться птица, которую заставили лететь через дождь в дом, где нормальные люди не живут уже десятилетиями. Рядом с ней стояла небольшая коробочка. — Том! — заорала я и обернулась в коридор. Голос ударился о пустой дом и провалился куда-то вниз. Где он опять? Но в ответ не было ни шагов, ни голоса в голове. Только сова за окном смотрела куда-то прямо перед собой. Видимо, ливень закончился совсем недавно, потому что за стеклом ещё висела влажная тишина. Я сосредоточилась, подняла правую руку и направила на коробочку чары определения проклятий. Волна легла на картон, прошла по углам, по крышке, по тонкой ленточке и погасла. Ничего. Только магия незримого расширения, слабая, аккуратная и чистая до раздражения. — Кыш, — сказала я сове и махнула на неё рукой. Птица резко подняла крылья и возмущённо пискнула, будто я её оскорбила, но через мгновение уже сорвалась с подоконника и исчезла в темноте. Я посмотрела на коробочку. На крышке была выведена слегка переливающаяся строка. Лимонные дольки. Почерк был красивый, почти не уступающий знакомому каллиграфическому почерку Реддла. Почти. Дамблдор. — Реддл! — заорала я громче. Снова ничего. Я взяла коробочку в руки и поднесла к уху. Так же тихо, как в доме. Никакого шороха, никакого движения, никакого гадкого щелчка, после которого обычно понимаешь, что уже поздно. Я встала ближе к окну, чтобы лунный свет, неровный из-за туч, всё-таки падал на подоконник, и осторожно открыла крышку. Потом перевернула коробку и тряхнула. На подоконник выпали бумаги. Те самые, которые я отдала Дамблдору. Он их вернул? Просто вернул? Зачем? Я тряхнула коробку ещё раз, сильнее, и из этой маленькой проклятой коробочки вылетела ещё часть бумаг, несколько газет и последней — записка. Я подняла её и начала читать. Мисс Сентвен, Благодарю вас за историю, которой вам удалось со мной поделиться. Признаться, я не подозревал мистера Блэка в столь тонкой душевной организации. История его жизни далека от идеальной, и всё же мне было приятно осознавать, что на его пути встречались разные, по-своему удивительные люди. Я счёл возможным поделиться с вами историями тех, кто, как мне кажется, может оказаться важен и для вас. Надеюсь, моя посылка найдёт вас в добром здравии и ясном уме. И помните: для того, чтобы выйти, нужно переступить через порог. Я перечитала записку снова. Значит, ему приятно? Читать письмо, где я пишу такую грязь Сириусу, ему приятно? Каков старик. Просто святой с лимонными дольками в кармане и с чужими постельными подробностями в руках. Я выдохнула, сминая край записки пальцами, и заставила себя не разорвать её сразу. Радовало, что он не писал, что явится и не просил большего. Просто вернул записи и подкинул ещё чужие истории, как учитель, который очень любит играть в доброго наставника, но при этом почему-то всегда держит палочку ближе, чем конфеты. Я посмотрела на газеты. Они были старыми, некоторые свежие. Я подняла одну, вторую, третью. Июль 95-го. Октябрь 95-го. Ещё одна: весна 96-го. Я не читала заголовки, сначала только смотрела на колдографии, на незнакомые лица, на толпы у Министерства, на какие-то вспышки у разрушенных домов, на людей, которых не знала и уже начинала бояться знать. Потом среди газет я нашла листок. Бумага была дорогая, плотная, чуть пожелтевшая, но сохранённая слишком хорошо для случайной бумажки. Я взяла её двумя пальцами и поднесла ближе к свету.

Лондон

23 июня 1980 года

Зелёные глаза, губы, изогнутые в полуулыбке, и это вульгарное, вызывающее — да я плевать хотела — выражение лица. Ни следа от Роуз. Ни взгляда. Ни запаха. Ни даже манеры держать сигарету. Я застыла. Потом перевела взгляд ниже. Я дрочил. На эти слова. На кляксу поцелуя. На эти чёртовы трусики. И что теперь? Передо мной стоит фальшивка. Самозванка в твиде. С дешёвым лицом и акцентом с американского севера. — Ты Пожиратель? — спросил я глухо. С надеждой. Пусть будет врагом. Пусть будет тем, кого можно убить. — Я буду отвечать «да» на всё, что ты скажешь, сладкий… Я резко подняла глаза от страницы и посмотрела на дату. Салазар. Неужели это записи Сириуса? Я снова уткнулась в лист и начала читать. Потом перечитывать. Потом выхватывать отдельные фразы, будто могла через них услышать его голос, увидеть его лицо, злой, молодой, слишком живой взгляд, с которым он смотрел на меня в пабе. Его бумаг было немного. Всего несколько листов. Обрывки, не дневник, не исповедь, не история целиком. Но от самого ощущения, что я могу прочесть его мысли, что могу наконец-то увидеть ту нашу встречу не только своими глазами, я едва не улыбнулась. Вот значит, что он думал обо мне? Вот значит, как выглядела для него та самая идиотская, нелепая, грязная ночь, после которой меня унесло в прошлое и раскроило всю жизнь пополам? Я прикрыла глаза. Он мёртв. Так сказал тот уродливый профессор в Хогвартсе. Северус. Человек с лицом, которому будто всю жизнь не давали нормально спать и спокойно ненавидеть. Что с ним произошло? Как он умер? Я резко повернулась к коридору. Никого. Реддла не было. Я вернулась к газетам, теперь уже не просто перебирая их, а выискивая фамилии, слова, хоть что-то, за что можно зацепиться. Министерство. Дамблдор. Тот – кого – нельзя – называть. Малфой. Всё сливалось в чёрно-белую кашу, пока я не заметила свежую газету. Я поняла это по цвету бумаги. Поднесла её ближе к лицу. Заголовок Пророка сообщал какую-то ерунду о дементорах, панике, которой якобы нет, и пропажах магических семей, чьи фамилии я не знала. Я уже почти отложила газету, когда ближе к концу страницы увидела короткую заметку. Скончался Абраксас Аурелиус Малфой Я перестала дышать. Министерство магии с прискорбием сообщает, что 10 июля на семидесятом году жизни скончался Абраксас Аурелиус Малфой, представитель одного из древнейших чистокровных родов Великобритании, многолетний сотрудник Отдела международного магического сотрудничества и известный деятель магического общества. Нет. По предварительному заключению колдомедиков, причиной смерти стала драконья оспа. Болезнь протекала стремительно, несмотря на своевременно оказанную помощь и участие специалистов больницы Святого Мунго. Нет, нет. Господин Малфой на протяжении десятилетий принимал участие в урегулировании международных магических вопросов, поддерживал связи с рядом старых европейских семей и оставался заметной фигурой в общественной жизни магической Британии. Его имя было связано с традициями, достоинством и сохранением преемственности древних волшебных домов. Я вцепилась в газету так, что бумага захрустела. Семья просит уважать её право на уединение в дни траура. О времени и месте прощания будет сообщено дополнительно ограниченному кругу родственников и близких друзей. Глаза сами сползли ниже. У господина Малфоя остались супруга Ребекка Малфой, урождённая Крауч, сын Люциус Малфой, невестка Нарцисса Малфой и внук Драко Малфой. Редакция «Ежедневного пророка» выражает соболезнования семье Малфой. Я читала эти строки снова и снова, потому что мозг отказывался принимать их в том порядке, в котором они были написаны. Мой чудилка. Он держал меня за руку в магловском кафе, целовал меня на улице так, будто всё, что не успел за столько лет, пытался втиснуть в один проклятый миг, вытаскивал меня из лестницы, нёс бадьян, ругался, держал, смотрел на меня старыми глазами, в которых всё ещё жил тот самый мальчишка из 49-го, раздражающий, красивый, испорченный, невозможный. А теперь газета говорила, что он умер. Я медленно опустила газету на подоконник. Рука тряслась так сильно, что буквы перед глазами расплылись. В груди была резкая пустота, что я сначала даже не поняла, что плачу. — Нет, — сказала я тихо.