Глава XXXIII «Последний приказ» (Абраксас Малфой)

Отель в Мейфэр, Лондон 23 декабря 1968 года

Почему я всё чаще думаю, что, останься Сентвен в наших жизнях, всё пошло бы иначе? Почему мне кажется, что именно она могла бы изменить то, что теперь запуталось настолько плотно, что другого способа, кроме как резать по живому, уже не осталось? Нет. Нельзя. Я не должен был думать о ней. Не теперь. Не в этой комнате. Не после всего. Она спряталась, сбежала или умерла, и последнее было самым жутким, самым невозможным, самым непростительным и, оттого особенно отвратительным, самым реальным. Мне нужно было собраться, но я не мог. Мысли не выстраивались в порядок, как привыкли выстраиваться раньше. Они накладывались друг на друга, сталкивались о Мордекая, о Виолетту, о Ребекку, о Люциуса, и всякий раз возвращались к ней, будто в моей голове оставалась дверь, которую я не мог ни закрыть, ни открыть до конца. Полгода прошло с того разговора о моём выходе из схем Реддла. Полгода, в течение которых я уже не был ни сотрудником Министерства магии, ни претендентом на кресло будущего министра, ни всезнающей правой рукой Лорда Волдеморта, ни правильным отцом собственному сыну. Не всему из этого я был рад, но то, что мне всё же удалось убрать Лича, стало моей личной победой, за которую я заплатил слишком многим. Я жил в отеле и пытался сделать всё, чтобы не стать следующим мёртвым после Мордекая. Не высовывался, не подставлялся перед Краучем и его отделом, как и советовал мне Реддл. Через старые связи тайно узнавал о делах в Министерстве после избрания Юджины Дженкинс на пост министра магии, собирал всё, что мог выяснить о настроениях в наших кругах, и писал Реддлу. Сначала это были почти такие же отчёты, какие я писал ему все годы своей работы. Спустя пару месяцев они стали реже, суше и короче. Дело было не только в том, что Реддл не ответил ни на один из них, и не только в том, что он за эти месяцы ни разу меня не вызвал, словно тот диалог на балконе разорвал все отношения между нами с пугающей простотой. Дело было ещё и в том, что я сам перестал интересоваться. За мной тянулся неприятный шлейф после смещения Лича, и это было отвратительно. Марать фамилию о такие вещи было дрянным делом. Я решил, что больше не стану даже пытаться играть роль важной части в этой схеме. И, если быть честным, я буквально выдохнул. Мне удалось выстроить свои будни так, словно моя жизнь только началась. Я гулял по магловским районам, пробовал их еду, даже пытался слушать их музыку. Всё это успокаивало меня настолько, насколько вообще могло успокоить человека, лишившегося всей прежней жизни. И к ноябрю моей маленькой свободы, в ночной тишине, после очередного дня среди маглов, на меня обрушилась дикая мысль. Дикая не содержанием, а несвоевременностью. Реддл не отстал. Он не давал мне этой тишины взамен чего-либо. Том Реддл был истинным наследником змеиного факультета. Он отравил нас всех ещё в Болгарии, когда оставил метки на наших руках. И теперь, как всякая ядовитая змея, ожидал. Ожидал, когда мы начнём предавать и умирать. Весь ноябрь я провёл в компании человека, которому не мог объяснить почти ничего из-за своего обета. Чуть состарившаяся, но всё ещё такая же острая умом Либитина навещала меня в моём магловском отеле едва ли не каждый день. Я боялся, искренне боялся, что метка сделает со мной то же, что сделала с Лестрейнджем. Я не мог нормально спать и есть, то и дело трогая змею и череп на коже предплечья, словно это могло подсказать мне, когда смерть постучится в мои окна. Либитина, как делала, как делала всегда, — следила за моим состоянием. Проводила свои колдомедицинские процедуры, давала зелья и лосьоны и, если быть уж совсем честным, успокаивала меня тем, что просто оставалась рядом в минуты ужаса и страха. Она же докладывала мне о том, что происходило в меноре. Тайно, незаметно, словно не была едва ли не частью моей семьи, она следила за моим Люци, помогала Ребекке в особенно тяжёлые для неё дни неофициального разрыва со мной и, разумеется, собственными глазами видела, что происходило с Реддлом за это время. А происходило поистине многое. Сына Нотта готовили на пост главы Отдела международного магического сотрудничества, давая ему поручения как мои, так и те, которыми прежде занимался Валериус Мальсибер. Теодор Нотт, недавно породнившийся с проклятым семейством французских вейл, перепрыгнул Долохова и теперь вполне открыто доказывал свою пользу Реддлу. Тем самым доказывал непригодность большинства моих друзей детства. Но не только бывшие Вальпургиевы рыцари теряли прежний лоск необходимости. Ближе к ноябрю Либитина с едва скрытым ужасом в глазах рассказала мне о личной жизни Тома Реддла, и это было показательно. Может быть поэтому мои мысли о Софи становились всё темнее и безысходнее. Беллатриса Блэк всё чаще начала проводить вечера в личных комнатах Реддла. Либитина не имела ни права, ни причин лезть в его покои, но в одно из зимних утренних посещений Беки стала свидетелем разговора домовика и хозяйки дома. Я не стану подробно записывать, что именно прозвучало в том диалоге, хотя, вероятно, не забуду этого ещё долго. Беллатриса, ставшая совершеннолетней лишь в марте этого года, приказала домовику достать ей контрацептивное зелье. Приказала не тайно, не постыдно, словно желала, чтобы о её связи с Лордом Волдемортом стало известно всем обитателям менора, и никто больше не подумал, будто вечера со своим учителем она проводит только за тренировками и занятиями. Отвратительное чувство предательства захватило меня так, будто я вновь увидел Софию и Тома в камине кабинета, когда они жили в Греции. Только теперь ощущение было другого рода. Память о Софи будто стёрли, нанося сверху свежий слой будущей истории, где прошлому уже не было места. Либитина, видя моё состояние и зная о моём особом отношении к той незнакомке, что свалилась нам на голову ещё в конце 40-х, тут же предложила мне подумать об этом иначе. Ведь мысли могли привести к тому, чего я боялся больше всего: к ответному предательству, которое стало бы моим концом, которого Реддл, вероятно, только и ждал. Нужно было найти выход. Такой, где мне не пришлось бы оборачиваться. Где моей смерти не ждали бы в каждом отражении. Где моя маленькая свобода стала бы чем-то большим.

Малфой-менор, Уилтшир 24 декабря 1968 года

Утро перед возвращением в родное поместье я провёл как на иголках. Нужно было выглядеть идеально и собранно. Нужно было показать Реддлу, что я не болен, что метка не действует на меня, что я пришёл с последним умозаключением. Почти с советом, который поможет и мне, и моему сыну, выбравшему путь, что не должен был выбирать. Путь, разорвавший всякую связь между отцом и сыном. Я был готов. Так готов, что меня мутило.

***

Родной холл встретил меня тишиной. Не было большой рождественской ели в центре, не было украшений, которые обычно вешали на окна, выходящие в сады менора. Омелы под потолком я тоже не увидел. Словно это был обычный дом, а не место, куда на время школьных каникул возвращался мой сын. Домовик встретил меня, как всегда, быстро, но было в нём что-то такое, чего прежде я не видел в глазах этих существ. Будто мой собственный ужас отражался в его огромных зелёных глазах. Я не стал останавливаться и думать об этом слишком долго. Достаточно было того, что он тут же объявил: — Х-хозяин в подвале, милорд. Т-там занятия. Я спустился вниз, стараясь не забывать дышать, но от картины изменившихся нижних комнат становилось всё труднее удерживать ровный вдох. Это уже не был тот менор, где мой покойный отец хранил бутылки вин и огневиски из разных уголков магического мира. Сейчас подвал всё больше напоминал место, о котором я слышал, но никогда не видел собственными глазами. Назвать свой дом Азкабаном я бы не смог, но ощущения были схожими. В одной из комнат я услышал голос, который знал слишком хорошо, хотя сами звуки букв в нём прослеживались всё более странными. Шипение или шепелявость, ставшая дефектом. Хорошо. Значит, Реддл был там. Я вошёл в помещение и замер. Посреди комнаты стояла Белла в форме. Почти что в той же самой форме, которую я однажды видел на другой. Я не позволил себе смотреть и думать дальше. Реддл обернулся ко мне, и я не изменился в лице, хотя это стоило мне многого. Он был лысым. Полностью лысым. Глаза были кроваво-красными. Щёк почти не осталось, только впадины. Он сильно похудел. Я слишком давно его не видел, хотя думал, что к его старению уже привык. — Милорд, — сказал я и слегка кивнул головой. — Абраксас, — сказал он спустя какое-то время. Я повернулся к Белле и молча кивнул ей тоже. Она не ответила. Стояла, тяжело дыша, вспотевшая, слишком увлечённая. Знакомая картинка. Слишком знакомая. Реддл не изменился в лице, но слегка наклонил голову вбок. Старая привычка. Я знал её слишком хорошо. В голову тут же вошло лезвие. Он прорвался через мой барьер легко и быстро. Я знал, что делать и с этим. Какое-то время он смотрел мои воспоминания. Видел мою жизнь в отеле, мои отчёты, ставшие реже, мои прогулки по магловским улицам, мои рестораны, мою тишину. Видел даже то, что я намеренно показал ему: постель с одной из официанток. Магла, шатенка и очень гибкая. Затем он вышел из моей головы. — Ты пришёл, — сказал он спокойно. Белла села прямо на пол и согнула колени, смотря на меня в упор. — Я думаю, тебе стоит выслушать меня кое о чём, — сказал я. — Думаю, это будет полезно. Он усмехнулся, едва приподняв уголок губ. — Иногда полезно бывает не думать вовсе, — сказал он мне, а затем уже чуть громче и чётче произнёс: — Выйди. Я замер, глядя на него. И только потом увидел, что Белла поднялась. Не спрашивая его. Не замирая. Словно она понимала без слов. Или получала слова не вслух. Когда она проходила мимо меня, я заметил на её руке метку. Вот оно. Дверь за ней закрылась, и я начал.

***

Можно ли убить друга детства, если от этого зависит твоя собственная жизнь? Вопрос достойный размышлений и споров, требующих огромного количества времени и трезвой оценки происходящего. К моему несчастью, я был обокрадён подобными привилегиями, хотя и надеялся на чудо. Мне стоило понять, что до этого дойдёт, ещё в самом начале. Ещё когда Реддл исчез в Каире на семь месяцев. Уже тогда нужно было понять и попытаться выйти из этой трясины. Или нет. Возможно, тогда, когда он был занят в Советах, а я собственноручно управлял операцией по уничтожению семьи Мордекая в лице Виолетты Лестрейндж. Или в момент, когда Ребекка родила. Нужно было забрать сына и бежать. Нет. Нужно было не принимать его метку, а не сидеть проклятым павлином и забирать всё, что он давал нам в 50-х. Но все эти размышления теперь были пустыми. Разговор состоялся, и я, вместо того чтобы бежать, должен был думать. На другое у меня больше не было прав. Мой последний разговор с портретом Виолетты Лестрейндж всё утро стоял в ушах. Лестрейнджи и Блэки должны породниться так, чтобы это стало удобно для всех. Меня почти отпустило в середине моей речи, когда я донёс до Реддла свои мысли, касающиеся старшей дочери Сигнуса Блэка. Мне удалось намекнуть Реддлу, что их связь с мисс Блэк может стать публичной, и тогда родители девочки обратят внимание на сложившуюся ситуацию вовсе не так, как было бы выгодно его сети. Ведь Блэки всё ещё не входили в круг последователей Лорда Волдеморта. Мне удалось скрыть из головы любые упоминания Либитины как источника информации, из которого мне стало известно о личной жизни Реддла. И я даже предложил ему схему, схожую с той, которую когда-то он сам провернул с Лестрейнджем и Сентвен. Фиктивный брак между двумя старшими детьми древних родов магической аристократии мог закрыть любые сложные моменты, которые обязательно возникнут в будущем, учитывая, какой выросла Беллатриса. Я был уверен. Не знаю почему, но был уверен, что Том оценит. Я решил, что, если покажу ему свою лояльность, если не позволю даже усомниться в том, что София — пройденный этап нашей жизни, если лично явлюсь без какого-либо влияния метки на моё тело, он успокоится. Успокоится и отпустит меня в жизнь без министерства, отчётов и срывов в любую точку сети. Я продолжу жить так, как жил эти полгода. Заберу Люциуса и не стану мешать Реддлу строить то, что в будущем не коснётся меня. Ведь Малфои не были его врагами. И метка, которая до сих пор не убила меня, это доказала. — Ты пытаешься выйти сухим из воды, Абраксас, но ты уже тонешь и сам не видишь, — сказал он после моей длинной речи. Он не двигался, лишь чуть выпрямился, когда произнёс следующее: — И всё же ты ещё можешь получить желаемое. Видишь ли, ближайший круг редеет, и, увы, это не моя вина, как бы ты себе это ни рисовал в своей красивой голове. Однако твоя преданность удивляет, хотя сейчас она и бесполезна. От твоего сына теперь больше пользы, чем от тебя самого. — Люциус ещё мал, он не умеет выбирать, — перебил я. — Люциус, Рабастан, Теодор — все эти дети гораздо более осознанны, чем ты или Валериус. Они могли пойти по вашим стопам и к сорока годам остаться либо вечно сомневающимися, либо просящими, либо трусами. Но я вовремя взялся за них. Речь, однако, не о них, Абраксас. Речь о тебе и твоей жизни. Так ведь? — сказал он спокойно, не моргнув. Я замер. Я должен был сказать, что мой сын — ребёнок, который, как и я когда-то, запутался, испугался и нуждается в защите. Но что-то остановило меня. Что-то, что позволило ему продолжить. — Я не нуждаюсь в сомнениях относительно своих решений. А моя жизнь лишь показала, что сомневающиеся должны уйти с моего пути. Ты знаешь, кто сейчас моя главная цель из твоих друзей. Выполни то, что уже сделал однажды, — сказал он. Я выдохнул. — Валериус? — спросил я тихо. — У вас с ним образовалась некая связь, раз он первым делом побежал за помощью к тебе, — произнёс Реддл. — Я позволяю тебе помочь ему. В этот раз выполни то, что требуется, и я не стану искать или следить. Метка сделает за меня всё остальное, если твоя преданность пошатнётся, Малфой. — Он моргнул впервые за всё время, что мы говорили. Так я и вышел из родного дома с последним приказом Реддла. Последним и определяющим всё, что могло случиться со мной дальше. Дети Мордекая, которых я пообещал уберечь вместе с собственным сыном, остались за стенами менора.

Больница Святого Мунго

26 декабря 1968 года

Рождество прошло так, словно его и не было. В моём номере в Мейфэр стояла маленькая ель, купленная портье, вероятно, из жалости или из особой магловской привычки украшать даже чужое одиночество, если оно достаточно прилично оплачено. На столике лежали открытки, которые я не открыл. От Ребекки не было ничего, от Люциуса тем более, от старых знакомых, вероятно, пришли дежурные поздравления. Я выпил половину бутылки огневиски, опьянел и под утро понял, что оттягивать дальше не могу. Приказ Реддла не менялся от того, сколько раз я мысленно переставлял в нём слова. Валериус должен был умереть. Не исчезнуть, не быть отстранённым, не оказаться в положении, из которого можно вернуться через год-другой. Умереть. И именно я должен был это устроить, потому что Реддл всё ещё умел выбирать не самое быстрое решение, а самое точное. Убийство Валериуса чужими руками сделало бы меня свидетелем. Убийство Валериуса моими руками делало меня участником. А участник уже не может выйти из комнаты и сказать, что не слышал разговора. Я мог бы пойти к Либитине. Мог бы позволить ей снова измерить пульс, осмотреть метку, дать зелье для сна и сказать что-нибудь умное, почти материнское, почти бесполезное. Но Либитина не знала всей конструкции. Она видела моё тело и видела страх. Тиберий видел механизмы. И именно потому я отправился в Мунго после Рождества, в тот час, когда усталые колдомедики ходили по коридорам так, словно праздник был болезнью, из-за которой им всем пришлось дежурить. Нотта я нашёл в лаборатории при отделе диагностических зелий. Разумеется. Тиберий всегда выбирал места, где живые люди становились образцами, а образцы, в отличие от живых людей, не требовали от него выражения лица. Он стоял у длинного стола, склонившись над рядом узких флаконов, и что-то записывал своим тонким, ровным почерком. За его спиной кипел медный котёл с мутно-синим раствором. В воздухе держался запах ромашки, крови и спирта. Он не сразу обернулся. — Ты пришёл не лечиться, — сказал он. — Ты всё ещё не умеешь здороваться, Тиберий? — Умею, — ответил он, поставил точку в записи и только тогда поднял взгляд. — Но ты редко приходишь ради приветствий. Он изменился меньше остальных. Это раздражало и успокаивало одновременно. Те же тёмные волосы, та же неподвижность лица, тот же взгляд. В нём почти не было следов времени, кроме сухости. Я прошёл глубже в лабораторию и остановился у стола, не касаясь ни одного флакона. В Мунго всегда было слишком много вещей, которые нельзя трогать без разрешения. — Мальсибер, — сказал я просто. Валериус был нашим. Был частью того времени, когда мы ещё не называли себя иначе, чем мальчики из Слизерина. Но для Нотта это, кажется, ничего не меняло. Человек, попавший в механизм, был уже не другом, а деталью. Я посмотрел на него, и на секунду между нами встало другое время. Не это, декабрьское, с холодным светом, а то, давнее, когда Софи ещё называла себя Беннет и сидела в кабинете, не понимая, что уже выдала нам больше, чем собиралась. Я вспомнил чернила на лице, её резкий голос, его спокойную руку над чемоданом с зельями, а потом Мунго, где он впервые, кажется, перестал быть только врачом. Эта женщина всегда умела портить людям жизнь, даже когда её не было рядом. — Ты помнишь, что Софи говорила о будущем? — спросил Нотт вдруг. Я вскинул глаза. Значит не ошибся. Он тоже думал о ней. — Софи? Он не поправил меня. Не сказал Сентвен. Не сказал Лестрейндж. Просто кивнул. — Помню достаточно, чтобы не любить это слово. — А я помню отсутствие, — произнёс он. — Отсутствие чего? Нотт обошёл стол, взял один из флаконов и поднял его к свету. Внутри медленно оседала тёмная взвесь, похожая на пепел в воде. — Она произнесла фамилии, — сказал он. — Плохо, фрагментарно, но всё же. Малфой. Лестрейндж. Блэк. Нотта там не было. Я не сразу понял, к чему он ведёт. А когда понял, в груди стало неприятно пусто. — Ты хочешь сказать, что отсутствие фамилии для тебя важнее, чем её присутствие для меня? — Для тебя результат уже известен, — ответил он. — Что бы ты ни выбрал, твои дети доживут до 80-х. Твой сын будет существовать в том мире, из которого она пришла. Возможно, это тебя не утешает, но это факт. У меня такой привилегии нет. — Он поставил флакон обратно. Стекло тихо звякнуло о стол. — Поэтому Теодор должен быть ближе к Тому. Я посмотрел на него, и на этот раз уже не пытался скрыть отвращения. — Ты говоришь о собственном сыне. Он всё ещё ребёнок, даже если и женился пару месяцев назад. — Как и твой Люциус. Я сжал челюсть. — Не сравнивай. — Почему? — Нотт посмотрел на меня без тени насмешки. — Мы давно позволили Реддлу строить будущее из наших домов. Разница только в том, что ты захотел отойти, когда увидел, что фундамент положили в детскую. Я отвернулся первым. За окном, за мутным больничным стеклом, шёл мелкий дождь со снегом. Лондон после Рождества всегда выглядел так, будто праздник смыли в канаву. — Я пришёл не за лекцией о воспитании, — сказал я. — Ты пришёл спросить, можно ли обойти приказ. Мне захотелось рассмеяться. — И можно? Нотт молчал. — У меня существует теория, — произнёс он наконец. — О смерти и освобождении. Это гипотеза. Метка держит живую ткань, живое ядро, живую волю, способную к нарушению клятвы. После смерти связи нечего удерживать. Умирает носитель, прекращается реакция. В этом смысле только после смерти ты станешь свободен от метки. Я медленно повернулся к нему и опустил взгляд на собственную левую руку, хотя рукав скрывал метку. Я всё равно чувствовал её. — Если я не выполню приказ, — сказал я, — она убьёт меня? — Не обязательно сразу. И не обязательно так, как ты ожидаешь. Клятвы и метки редко бывают настолько примитивны. Но она начнёт разрушать тебя, если сочтёт неисполнение предательством. Мы оба видели прецедент. — А если я попытаюсь найти формулировку? — Том не оставил бы тебе приказ, который можно обойти грамматикой. Я закрыл глаза. Конечно. Именно поэтому я и пришёл сюда, хотя ответ знал заранее. — Валериус не заслуживает этого, — сказал я. Нотт не ответил. Он взял чистый инструмент, вытер его спиртом и положил на салфетку. — Валериус давно живёт без выбора, — сказал он. — Ты тоже это знаешь. Я хмыкнул. — Ты сегодня особенно щедр. — Если не ты, это сделает кто-то другой. Долохов. Один из сыновей Лестрейнджа. Один из новых людей. И не факт, что этот кто-то будет благосклоннее к нашему другу. Я смотрел на его профиль и думал, что именно поэтому Тиберий продержался дольше, чем многие из нас. Не потому, что был добрее, умнее или осторожнее. А потому, что в нём было меньше мест, куда можно ударить. Даже Софи, со всей её грубой силой вторжения, лишь однажды пробила в нём отверстие, и он потом всю жизнь, кажется, закрывал его повязкой. — Ты советуешь мне убить его из милосердия? — спросил я. — Я объясняю, что милосердие в этом случае может совпасть с выживанием. — Ты стал чудовищем, Тиберий. Он посмотрел на меня спокойно. — Я всегда был таким. Просто раньше у нас было больше чистых слов для грязных решений. На это нечего было ответить. Я прошёл к узкому окну и остановился у подоконника. Мир продолжал притворяться, что смерть приходит только по болезни, несчастью или старости. Нам же давно объяснили, что смерть можно вызвать как курьера. Главное — правильно указать адрес. — Вероятно, это наша последняя встреча, — сказал я. — Если всё пройдёт как нужно. Нотт молчал. — Если не так, — добавил я, — тогда тоже последняя. Он и на это не отреагировал так, как мог бы отреагировать друг. Только снял очки, протёр их краем носового платка и снова надел. — Полагаю, да, — произнёс он. Вот и всё. Тридцать лет знакомства, метки на руках, наши дети в подвале моего менора. Я усмехнулся. — Салазар свидетель, ты невыносим. — Зато жив. Я уже пошёл к двери, но остановился, положив ладонь на ручку. В голове поднялся тот день с грязью, маком, женскими духами, гнилью и телом Тома на матрасе. Тогда мы оба увидели то, чего не должны были видеть. И оба потом сделали вид, что забыли. — Если очередь дойдёт до тебя, — сказал я, не оборачиваясь, — используй дом Реддлов. За моей спиной впервые за весь разговор наступила настоящая тишина. — Как тайник? — спросил Нотт. — Как место, куда он не войдёт без крайней необходимости. — Ты уверен? Я повернул голову через плечо. — Мы оба знаем почему. Нотт выдержал мой взгляд. В его лице не изменилось почти ничего, но мне хватило этого почти. Дом Реддлов был не просто фамильной развалиной на севере Англии. Он стал местом, где Лорд Волдеморт однажды оказался слишком похож на человека, и именно поэтому возвращаться туда для него было опаснее, чем входить в любую тюрьму. — Он может сжечь его, — сказал Тиберий. — Может. Но не первым решением. А иногда между первым и вторым решением помещается целая жизнь. Он кивнул. — Я учту.

***

В ночь перед встречей с Валериусом я не спал. Я писал, потому что писать было единственным способом удержать себя в человеческих границах и не сорваться в глухую, животную панику. У меня не было никого, с кем я мог бы открыто обсудить хоть что-то из того, что висело надо мной. Не было человека, которому можно было бы сказать всё целиком, без обходных формулировок, без опасения, что чёрная метка на коже сочтёт правду изменой. И почему-то казалось, что я в последний раз вот так сажусь за перо и излагаю мысли на бумаге, будто сам чернилами подвожу черту под собственной жизнью. Драконья оспа стала бы единственным выходом. Я знал это. Знал и то, что если Валериуса до сих пор не убила метка, то после выбора моего оружия он поймёт, как умерла его дочь, и сама эта правда ускорит болезнь и исход. Это было чудовищно. Настолько бесчеловечно, что даже убийство Лича теперь казалось лишь репетицией, грязной политической пробой пера перед настоящим зверством. Убить человека трудно. Убить друга труднее. Но убить его так извращённо, вложив смерть в его собственные руки и заставив разум раньше тела понять, откуда она пришла, было верхушкой жестокости. Я чувствовал себя чудовищем и всё же шёл именно с чешуёй Перуанского змееуста, которую сам Валериус когда-то достал из-за океана. Шёл и боялся, потому что в прошлый раз я сделал это через русского, через чужие руки и расстояние. Теперь смерть лежала в коробочке у меня в пальто. Хорошо упакованная, аккуратная, почти приличная, но от этого не менее опасная. Я думал. Шёл и думал. Ради этого даже не трансгрессировал сразу в Лютный переулок, хотя мог бы сократить путь до нескольких ударов сердца. Мне нужно было представить себе, как это произойдёт. Нужно было пройти через магловский Кинг-Кросс, мимо края Косой аллеи, сквозь переходы, где мир становился всё темнее, теснее и ниже, пока наконец не оставался только Лютный переулок. Единственное в мире место, которое подходило для такого приказа. Мальсибер знал его наизусть после всех этих лет работы курьером, а затем и руководителем перевозок. Я же решил, что лучше подвергнуть опасности болезни местных ублюдков, чем тех, кто даже не подозревал о существовании таких вещей и мест. Пройдя узкий проход, а затем переулок, усыпанный кирпичной пылью, я ощутил соприкосновение с низшими слоями магии. Она стояла в воздухе, вросла в стены домов, цеплялась за вывески, жила во взглядах проходящих мимо полулюдей и получудовищ, которые слишком давно привыкли к тому, что приличный мир отворачивается от них, пока пользуется их товарами, их тайниками и их грязными руками. Мерзкое чувство происходящего здесь ужаса не покидало меня ни разу с тех пор, как я впервые оказался здесь ещё подростком. Тогда я считал, что Лютный переулок существует для тех, кто не способен подняться выше. Теперь я понимал, что он существует и для тех, кто хочет сделать то, что не должно иметь свидетелей. Это было идеальное место для моего последнего приказа. Знакомая фигура Валериуса стояла под вывеской «Горбин и Бэркс». Он выбрал место почти символично, словно знал, зачем я его вызвал. Или словно сама судьба, эта мерзкая старая сводня, решила поставить нас у двери этой лавки. Когда я подошёл, Валериус сразу предложил мне сигарету. Он был хорошим другом. Слишком хорошим для того, что лежало у меня в пальто. — Погода дрянь, — сказал он, пока я прикуривал. — Дела не так уж и плохи, раз ты решил начать с погоды в декабре, — ответил я и затянулся, выпрямившись. Он был самым крупным из нас. Всегда был. В школе, в молодости, за столами, на встречах, в любой комнате он занимал больше места, чем ему отводили стены. И всё же я видел то, что видел в собственном зеркале. Истощение. Не такое, какое было у Мордекая, не мокрая, пьяная, разрушенная дрянь, уже не способная держать форму. Нет. У Валериуса было другое истощение, вызванное ожиданием. Человек, который ещё ходит, говорит, курит, злится, но уже слышит, как для него где-то откапывают землю. — Как сказать, — произнёс он, тоже затянувшись. — Если за последние месяцы я только и делаю, что сижу дома и вижу жену чаще, чем за все годы брака. Я прикрыл глаза. Сын Валериуса был ещё совсем мал, даже не поступил в Хогвартс. Его жена, уже потерявшая ребёнка однажды, теперь потеряет и мужа. Я остановил эти мысли. Нет. Нельзя. Если начать думать о женах и детях, приказ нельзя будет выполнить. — У меня ситуация не лучше, — ответил я. — Да, я слышал, что вы с Ребеккой разошлись, — сказал он. Я отвернулся, посмотрел на витрину лавки, где под тусклым стеклом лежали вещи, которые, вероятно, уже пережили нескольких владельцев и будут лежать там после нашей смерти. Когда-то давно в этой лавке работал Том. Ещё похожий на человека настолько, что это теперь казалось издевательством памяти. — Вал, ты ведь знаешь? — спросил я спустя время. Он докурил сигарету почти до фильтра, посмотрел на тлеющий кончик и вдруг усмехнулся. — Знаешь, что самое ебаное, Бракс? Я принёс свои записи, что вёл всю жизнь. Отчёты и письма, каракули и мазню. Я надеялся, что это поможет. А теперь ты стоишь и спрашиваешь меня, знаю ли я. Я молчал. — Почему я? Почему не ты? Мордекай и ты были самыми слабыми. Вы только и делали, что ныли, начиная со второго курса школы. Это я должен был быть на твоём месте, сукин ты сын, — прошипел он и закурил вновь. Я знал, что ему нужно выговориться. Понимал, что это тоже часть задуманного. Ненависть всегда удобнее жалости. — Я не должен был удерживать тех щенков, — заговорил он снова, и голос у него стал быстрее и выше. — Я осознал, Бракс. Клянусь всем, что у меня есть, осознал. Я должен был лично убрать Лича. Милорд был прав. Он предвидел, что смена министра отвлечёт общество от этих проклятых сквибов. Всё, что требовалось, — сделать всё самому. Но я оступился лишь раз. Лишь раз, Малфой. Я всё осознал, всё… я клянусь, я… Я прикрыл глаза. Это было хуже, чем я думал. Он должен был продолжать злиться, обвинять меня, проклинать и угрожать забрать с собой. Он должен был сопротивляться. Не даться мне так просто. А он стоял посреди Лютного переулка, взрослый мужчина, отец, муж, убийца, исполнитель, один из тех, кто был рядом с самого начала, и пытался доказать свою полезность, словно полезность ещё могла спасти кого-то из нас. — Я умоляю тебя, Бракс, поговори с ним, — выпалил он. — Я не Морд, моя метка не убивает меня. Я всё ещё могу быть полезным. Теперь я увидел, что зря взял на себя роль осуждающего. Будь прокляты все эти полукровки, сквибы и грязнокровки. Я всё ещё полезен. Последнее прозвучало выше, чем всё, что было сказано раньше. Он сорвался. Я ждал ещё мгновение, а затем вытащил коробочку. Валериус уставился на неё и сразу же выкинул недокуренную сигарету в сторону. — Что это? — спросил он. Решайся, Малфой. Либо только он, либо и ты, и он. — Тебе нужно это увидеть, Вал, — сказал я. Валериус дёрнулся было взять коробку, но остановился. Старые привычки браконьера не умирали в нём даже в минуты отчаяния. Он поднял на меня глаза, так и не дотронувшись до крышки, и мне показалось, что я увидел в них сырость. Не слёзы. Нет. Что-то хуже. Влагу человека, который уже понял, что перед ним не помощь. — Лучше открыть это здесь, — сказал я. Он стоял так ещё какое-то время, глядя мне в глаза, а я пытался держаться. Пытался не сбежать, не трансгрессировать прямо оттуда, не швырнуть коробку в канаву и не сказать, что всё это ошибка, что мы оба ещё можем уйти, что Реддл не узнает. Пытался не вложить его смерть ему же в руки. Потом Валериус сам взял коробочку, и я увидел, что его пальцы дрожат. Через мгновение он открыл крышку и сощурился. Мы молчали. Он дышал через раз, а я сделал шаг назад. Аккуратно. Не спеша. Я знал, что это уже могло сесть ему в лёгкие. Знал, что от этого нужно держаться как можно дальше. И от этого знания мне стало так мерзко, что на секунду я почти возненавидел собственное тело за то, что оно всё ещё хочет жить. — Откуда это? — спросил он, всё ещё глядя в коробку. — Ты знаешь, — ответил я тихо. Он сжал коробку, и я на секунду испугался, что сейчас он швырнёт её в меня. — Это твоё решение или его? — спросил он. — Он принял решение, оставив выбор мне. — Выбор? — переспросил Валериус и поднял на меня глаза. — Как это сделать, — ответил я. Он сделал ко мне шаг, сразу заметив, что я отступил. — Ты, сука, издеваешься? — начал он, и в голосе уже не было просьбы. Только ужас, который мгновенно превратился в ярость. — Ты, проклятый ублюдок, решил сделать это именно так? После Стефании? Ты… Он пошёл ко мне с кулаками и через мгновение схватил меня за грудки, роняя коробочку нам под ноги. Его роста хватило, чтобы поднять меня над землёй, и я выдохнул то, что не должен был. То, что он должен был понять сам. — Это его оружие, не моё. Он уже использовал его однажды. Не я виноват в смерти твоей дочери, — выпалил я. Валериус резко швырнул меня на землю. — Что?! — заорал он и схватил меня за горло. Пальцы сомкнулись с силой. Мне стало тяжело вдохнуть. — Виолетта, Вал, Виолетта была первой, — прохрипел я, едва дыша, пока его руки сжимали меня всё крепче. Я увидел злость в его глазах. Челюсти были сжаты, пальцы на моей шее становились всё холоднее. Он мог убить меня прямо здесь, и на мгновение мне показалось, что это даже было бы честнее. — Ты врёшь, сука. Ты, сука, врёшь, — прошипел он. Я поднял руки, пытаясь показать, что не трону его, не стану драться, не стану защищаться. Он не реагировал, тогда я начал качать головой, насколько позволяла хватка, пытаясь доказать, что не вру. Он отпустил меня спустя мгновение, и я согнулся пополам, пытаясь отдышаться. Горло горело. Лютный переулок плыл перед глазами, вывески качались, как в воде. — Он писал, что это для какого-то проекта, связанного с рептилиями. Он тогда был в России, — сказал Валериус хрипло. Я боялся. Уже однажды я почти рассказал правду о смерти Виолетты её внуку, и метка не убила меня. Сейчас же я выпалил всё, что не должен был. И что меня ждало дальше, было неизвестно. Валериус сел на корточки и посмотрел на коробочку, из которой уже рассыпалась чешуя. — Он убивал наших уже тогда, — сказал он тихо. — И не закончит никогда, — сказал я хрипло, выпрямляясь. Валериусу потребовалось мгновение, чтобы собрать чешую в коробку. Ещё мгновение, чтобы убрать её в карман мантии. Следом он вытащил стопку бумаг и передал её мне. Я сжал зубы. Брать их сейчас было всё равно что брать смерть в руки. Валериус уже мог заболеть. И я тоже. — Я даже не попрощался с семьёй, — сказал он. — Я даже не объяснил, куда ухожу. Это было последним, что я смог выдержать. Я выхватил бумаги из его руки, сунул их в собственный карман и проговорил: — Я тоже. Валериус прикрыл глаза и опёрся на кирпичную стену. Лицо у него вдруг стало почти спокойным, и от этого спокойствия мне стало хуже, чем от его ярости. — Ты веришь в загробную жизнь, Бракс? — спросил он и закурил. Руки у него уже не дрожали. — Верю, — ответил я и действительно верил. Не потому, что был особенно набожен или утешал себя сказками для старых чистокровных вдов. Я верил, потому что иначе всё это было невозможно выдержать. Там, возможно, будет проще. Там будут люди, которые любили нас. Там не будет сложных решений, приказов, меток, детей, которых отнимают живыми, и друзей, которым ты приносишь смерть в коробочке. Валериус прикрыл глаза. — Люциус всё ещё у него? — спросил он. Я выдавил звук, похожий на согласие. — Значит, и мой сын тоже будет его, — сказал он. Я стоял так ещё какое-то время, пока дыхание не стало ровным, а боль на шее перестала быть пульсирующей. Лютный переулок жил вокруг нас, как живёт всякое дурное место. Валериус докурил, бросил окурок под ноги и раздавил его каблуком. Потом посмотрел на меня так, будто впервые за много лет видел не Малфоя, не правую руку, не человека, который выжил там, где другие начали падать, а просто мальчика из Слизерина, который когда-то сидел рядом с ним за одним столом. — Уходи, — сказал он. Я не сразу понял, что он отпускает меня. — Вал… — Уходи, Бракс, — повторил он уже тише. — Пока я не решил, что хочу забрать с собой кого-нибудь голыми руками. Я кивнул, хотя он уже не смотрел на меня. Развернулся и пошёл прочь, чувствуя в кармане тяжесть его бумаг, а на горле следы его пальцев. Каждый шаг давался тяжело, как будто Лютный переулок растянулся в целую страну. Я не оглянулся. Мне была нужна Либитина.