Глава XXXIV «Пепел прошлых лет» (Софи Сентвен)

Дом Реддлов, Литтл-Хэнглтон, Северная Англия

12 июля 1996 года

В доме было тихо, Том не отвечал ни голосом, ни в голове. Может, он специально исчез, чтобы не слышать, как мир снова падает на меня. Может, он был в кабинете, среди своих записей, в очередной раз строил очередную схему. Может, его вообще не было, и я сидела одна в доме, где каждая доска помнила нас лучше, чем мы сами. Я подняла следующую газету, не выбирая. На первой полосе был снимок Министерства, толпа магов возле фонтана, лица вытянутые, рты раскрыты в разговоре. Имена мелькали, цеплялись за глаза и не сразу складывались в историю. Корнелиус Фадж. Руфус Скримджер. Дементоры. Азкабан. Потери. Нападения. Исчезновения. Поначалу я читала жадно, потом медленнее. Семидесятые оказались не десятилетием, а коридором, где одна дверь за другой открывалась в кровь. Сначала осторожные строки про политические столкновения, про рост радикальных групп, про необходимость усиления охраны. Потом имена, семьи, целые дома, вырезанные так чисто, что газета вынуждена была искать слова помягче. Я увидела фамилию Маккиннон. Я не знала их, но всё равно остановилась. Вырезка была старой, с пожелтевшим краем, и в ней говорилось о Марлин Маккиннон и её семье. Ещё одна заметка была про Бенджи Фенвика, от которого, если верить сухой формулировке, нашли недостаточно для нормального захоронения. Я задержала дыхание и перевернула лист. Фабиан и Гидеон Прюэтты — два брата, погибшие после сопротивления нескольким нападавшим. Я вспомнила рыжего бармена, горячий шоколад, его фамилию, эту странную живую линию людей. И мне стало дурно. Потом я нашла Доркас Медоуз. Там было написано: убита лично Тем-Кого-Нельзя-Называть. Лично. Я провела пальцем по этой строке, желая почувствовать под ней его руку, его решение, его безупречный расчёт, который когда-то на моих глазах складывал маршруты, банковские схемы, политические речи, а теперь складывал мёртвых женщин в историю своего восхождения. Не Том. Не Реддл. Этот газетный уродливый титул, которым люди прикрывали собственный страх. Я стиснула зубы, и челюсть заболела. Я читала дальше. Похищения. Взрывы. Маглы, которые видели «аварию», «утечку газа», «обрушение». Волшебники, которые знали правду. Слово «Пожиратели» повторялось всё чаще, пока не перестало быть словом и стало шумом. Пожиратели напали. Пожиратели подозреваются. Пожиратели скрылись. И где-то там, между строк, я вдруг поняла самое страшное: это была не просто война. Не кучка фанатиков, сорвавшихся с цепи. Это была система, которую я видела в зачатке за столами, в гостях, в письмах. Только тогда они были мужчинами с красивыми фамилиями, острыми языками и слишком дорогими мантиями. А теперь они стали чёрной машиной, которая пожирала страну.

***

Я нашла имя Гарри Поттера ближе к полуночи. Сначала фамилия просто мелькнула рядом с другим именем, и я подумала, что это совпадение. Но потом увидела фотографию. Маленький мальчик с круглым лицом, тёмными волосами и глазами, которые газета почему-то называла зелёными, будто это имело значение. Мальчик, Который Выжил. Я уставилась на заголовок: Джеймс и Лили Поттер убиты 31 октября 1981 года. Их сын выжил. Тёмный Лорд исчез. Я перечитала, потом развернула свои собственные записи из 80-го, где я ещё была наглой, живой, почти смешной. И там, между моими глупыми заметками, было имя Джеймса. Парень в пабе, который смеялся, смотрел на Сириуса и казался настолько живым. Я видела его и он был не строкой в газете. Мне стало грустно. Не так, как от Абраксаса, не той болью, которая вырывает изнутри кусок с мясом. Это была стыдная грусть человека, который случайно увидел живого мертвеца, не зная, что должен запомнить каждую черту. Я провела пальцами по своему старому листу, где писала о «наглом парне с очками», и закрыла глаза. Я нашла Сириуса в газетах начала 90-х, и сперва решила, что читаю чужую ложь. Сириус Блэк, заключённый Азкабана, сбежал. Осуждён за убийство Питера Петтигрю и двенадцати маглов. Я уставилась на эти строки, не понимая, почему голова отказывается принимать их даже как газетную версию. Сириус? Тот, кто дружил с Джеймсом, сидел с ним за столом, ругался, держался так, будто весь мир может гореть, пока его люди рядом? Он предал Поттеров? Я полезла обратно к листам, которые прислал старик. Сириус мог быть безрассудным, грубым, похотливым, наглым до невозможности, но в этих обрывках было слишком много боли, слишком много живой привязанности к тем, кого он называл своими. Я не знала его по-настоящему. Но я знала достаточно, чтобы газета показалась мне ложью. Потом я нашла заметки о его смерти. Сириус Блэк погиб при невыясненных обстоятельствах во время столкновения с Пожирателями смерти. Упоминались Гарри Поттер, Дамблдор, возвращение Тёмного Лорда, какие-то официальные поправки к прежним заявлениям. Никакой нормальной правды. Только круги вокруг одного факта: он умер. Тоже умер. И если газеты всё же врали про его предательство, то он провёл годы в Азкабане за то, чего не делал. Я попыталась представить это место, дементоров, холод, одиночество, и у меня на секунду свело живот так резко, что я согнулась над бумагами. Я видела Сириуса свободным. Он целовал меня так, будто жизнь состоит из одного рывка, а всё остальное неважно. А он потом сел в Азкабан. Потом вышел. Потом умер. Я закрыла глаза и прошептала: — Прости. Но когда я добралась до истории Тома после 81-го, грусть перестала быть тихой. Газеты не знали, как писать о нём. В этом было что-то почти жалкое. Они то называли его исчезнувшим, то павшим, то развоплощённым, то утратившим силу. Никто не понимал. Никто не мог написать простое: Том Реддл разрушил себя. Том Реддл, который не терпел хаоса, стал хаосом. Том Реддл, который строил имя, сделал так, что его имя перестали произносить. Том Реддл, который когда-то стоял перед залами в Берлине и говорил о структуре, будущем и власти, превратился в чудовище из детских кошмаров, в газетную тень, в запретный звук. Сторонники без хозяина. Судебные процессы. Семьи, которые клялись, что были под Империусом. Малфои. Лестрейнджи. Эйвери. Нотты. Розье. Фамилии, с которыми я пила, ругалась, спала рядом в доме, сидела за столами, встречалась на вечерах, читала письма, — теперь стояли в колонках судебных отчётов. Кто-то оправдан. Кто-то осуждён. Кто-то исчез. Кто-то умер. Кто-то выжил. А он? Его не было. Одиннадцать лет, двенадцать, тринадцать. Где он был? Чем он был? Потом пришёл 95-ый. Турнир Трёх Волшебников, где погиб школьник — Седрик Диггори. А Гарри Поттер заявил о возвращении Тёмного Лорда. Я читала и почти видела, как умный старик Дамблдор стоит среди этой грязи и делает вид, что держит свет в руке. И тут меня накрыло так, что я не сразу поняла, плачу или злюсь. Он вернулся не ко мне. Не в дом, где оставил записи, нашу историю, наш мёртвый брак и мой пустой след. Он вернулся для войны. Вернулся в тело, которое я видела ночью. В эту безносую, выскобленную, змеино-уродливую форму. Он действительно сделал это с собой после маковой ямы, Мунго, чистки людей, убийств, — он не остановился. Он шёл, как шёл всегда, только уже без кожи, без лица, без человека внутри. Я схватила газету и швырнула её в стену. — Проклятый ублюдок, — прошептала я, а потом громче: — Проклятый, гениальный, несчастный ублюдок! Слова рассыпались. Я снова читала. Снова возвращалась к заголовкам. Снова искала то, чего там не могло быть: момент, где он мог остановиться. Дату, где кто-то мог схватить его за руку. Малфой? Нотт? Эйвери? Лестрейндж? Но не было никого. Меня не было. Дом стоял пустой. Записи гнили в полу. А он строил войну так долго, что война стала его единственным домом.

***

Где-то под утро я уже не читала, а проваливалась между строк. Всё смешалось. Я пыталась удержать порядок, но порядок был его способом выживания, не моим. Мой мозг делал то, что умел: хватал живое и болел им. Я не заметила, как уснула в кресле. Меня разбудил резкий стук. Я вздрогнула всем телом, и стопки бумаг соскользнули с колен на пол. Газеты рассыпались веером, один лист прилип к босой ступне, другой упал лицом вниз, будто умер уже во второй раз. Я резко подняла голову, ожидая увидеть сову, Дамблдора, смерть, кого угодно. Но увидела Тома. Он сидел в кресле у окна, неподвижный, в сером утреннем свете. Смотрел не на меня, а наружу. На нём была всё та же тёмная одежда, но выглядел он иначе. Не как человек, который спал всю ночь. Не как человек, который бодрствовал. А как кто-то, кто просто был здесь. Стук повторился где-то в доме. Наверное, ставня или доска, которую ветер бил о раму. Я вскочила, пошатнулась, наступила на газету и едва не упала. Том повернул голову. — Ты прочитала, — сказал он. Вот и всё. Ни «что ты узнала», ни «как ты», ни «сядь, ты сейчас упадёшь». Я посмотрела на него, на его молодое лицо, на эти глаза без алой дряни, на рот, который когда-то целовал меня, давал приказы, лгал, просил, объяснял, ломал и собирал. И внутри всё сорвалось. Я кинулась на него, почти спотыкаясь о бумаги, и ударила его в грудь здоровой рукой. Он не успел подняться. Кресло скрипнуло, его плечо дёрнулось, а я уже била снова. — Ты! — выдохнула я. — Ты сделал это! Всё это! Все эти смерти, все эти семьи, все эти мальчики, девочки, эти люди, которые даже не знали, за что умирают! Ты их перемолол! Ты сделал из страны склеп! Он поймал моё запястье только после третьего удара. — Ты узнала это из газет, которые прислал старик? — спросил он. Я застыла. На секунду мне показалось, что я ослышалась. — Вот что тебя волнует? — спросила я почти шёпотом. — Не то, что Абраксас умер. Не то, что человек, который любил меня всё это время, умер, пока я сидела в твоём доме и разбирала твои гнилые бумажки. Тебя волнует, откуда я это узнала? Том отпустил мою руку. — Меня волнует источник, потому что источник определяет полноту картины, — сказал он. — Если ты знаешь только газетную версию, ты знаешь почти ничего. — Он умер от драконьей оспы, — сказала я, чувствуя, как голос становится чужим. — Как его родители. Как Виолетта. Как… — Я резко замолчала. Абраксас говорил про Валериуса и Советы в последнюю ночь. Я тогда не поняла, не успела. Не хотела. А теперь слово «оспа» вставало в ряд так страшно ровно, что меня замутило. Том увидел это. — Виолетта была первой, — произнёс он. Я сделала шаг назад. — Что? Он поднялся и комната сразу стала меньше. — Виолетта Лестрейндж, — сказал он. — После того, как ты призналась и ушла. После того, как я понял, что Мордекай нарушил прямой приказ и что его связь с тобой была не формальностью. Я смотрела на него и не могла вдохнуть. — Нет. — Да, — спокойно ответил он. — Мордекай держался за дом, за фамилию, за старуху, которая была для него не просто бабкой, а каркасом. Убрать её значило сломать точку возврата. Вернуть его туда, где он будет управляем. Отравление было бы слишком грубо. Несчастный случай — слишком легко оспорить. Драконья оспа подходила идеально. Достаточно древняя болезнь, достаточно естественная для старых домов, достаточно быстрая, если внести правильный материал в правильное окружение. У меня раскрылся рот, но слова не вышли. Перед глазами встала Виолетта. Не женщина, которую хочется спасать. Она была властной, холодной, страшной, и всё равно она была живой. Она держала дом, Рабастана и Мордекая.. А Том смотрел на меня и рассказывал о её смерти как о решении задачи. — Ты убил её, потому что ревновал к её внуку? — спросила я тихо. Он чуть сузил глаза. — Я убрал опору человека, который решил, что может взять то, что ему было запрещено брать. Меня передёрнуло. — Нет, скажи проще. Ты убил старую женщину, потому что я спала с Мордекаем. — Я убил старую женщину, потому что Мордекай поставил личное желание выше структуры, — ответил он. — И потому что ты к тому моменту уже показала мне, как быстро слабое звено превращается в угрозу. Я засмеялась. — Слабое звено. И ты правда думаешь, что это объяснение? — Нет, — сказал он. — Это причина. От этой точности стало хуже, чем от оправдания. Он смотрел на меня несколько секунд, потом продолжил уже тише: — А позже Валериус. Я подняла голову. — Что Валериус? — Он тоже умер от драконьей оспы. — Я знаю, — выдохнула я. — Абраксас сказал. — Абраксас и принёс ему заражённый материал. На секунду в комнате исчезли стены. Остался только его голос. — Абраксас? — прошептала я. — Да, София. Ты хочешь сделать его чистым, потому что он помог тебе, — сказал Том. — Потому что любил тебя достаточно долго, чтобы это стало частью твоей легенды о нём. Но Малфой не был чист. Он убил друга. Убил тем же оружием, которым я когда-то ударил по Лестрейнджу. Он знал, что делает. — Заткнись, — проговорила я. Магия вышла из меня в ту же секунду, хотя её вообще не должно было быть так много в моём израненном теле, где левая рука висела без жизни, живот был зашит, а голова расколота газетами. Но она поднялась изнутри. Воздух сжался, как перед взрывом, бумаги взметнулись с пола, стекло в окне дрогнуло. Волна ударила в Тома, и его сбила с ног, отбросив на пол, назад к креслу. Я стояла посреди комнаты, тяжело дыша, и смотрела на него сверху вниз. И меня пронзило воспоминание: я с его палочкой в руках посреди лестницы Малфой менора. Том лежит на полу после моего Круцио. И его лицо, в котором впервые было не превосходство, а ярость от того, что я смогла. Смогла свалить его. Смогла причинить боль. Смогла заставить великого Тома Реддла лежать на полу и смотреть на меня снизу вверх. Тогда он не был тем чудовищем, что закапывало меня ночью, и не этим слишком правильным отражением его памяти. Он был способным злиться не как бог, а как мужчина, которого ударили там, где он не ждал. И сейчас он снова лежал на полу. Не мог колдовать. Не мог есть. Не мог спать. Не мог ответить мне тем, чем ответил бы он прежний. Не мог поднять палочку, не мог схватить меня магией, не мог превратить мою вспышку в наказание. Власть ударила в голову так сладко и страшно, что я едва не задохнулась. И все его схемы, все убийства, все женщины, мужчины, круги, крестражи, речи, войны, вся его огромная проклятая история вдруг сжалась до тела, которое я могла прижать к полу одной рукой. Я сделала шаг, потом ещё один. Он поднялся было на локте, но я уже рухнула на него сверху, коленом прижимая его бедро, здоровой рукой хватая за волосы. — Ты решил уничтожить Мордекая ещё тогда, — прошипела я, наклоняясь к его лицу. — Из-за меня. Из-за того, что он тронул меня. Из-за того, что я выбрала не тебя в тот момент. Его глаза потемнели. — Ты переоцениваешь романтическую часть своих катастроф, — сказал он. Я ударила его поцелуем, чтобы не слышать. Это был срыв, драка ртом, зубами и всем тем, что во мне не смогло стать словами. Я вцепилась в его волосы так сильно, что он резко вдохнул через нос, и от этого меня обожгло изнутри. Я укусила его за губу, выдохнула в него воздух, желая силой вернуть себе того, кто когда-то был моим, и одновременно наказать за всех, кого он отнял. Он не потянул на себя и это взбесило меня сильнее любого сопротивления. Его руки остались на полу, пальцы сжались, но он не сделал того, чего я ждала. Я оторвалась от его губ, задыхаясь, и почти ударилась лбом о его лоб. — Скажи, что ты ревнуешь, — прошипела я ему в рот. — Что ты не просто был собственником. Ты был обезумевшим влюблённым чудовищем. Он смотрел на меня снизу вверх, и впервые за эти дни в его лице было что-то не выверенное. — Ты хочешь услышать слово, которое сделает твою боль красивее, — сказал он тихо. — Скажи, — выдохнула я. — Нет. Я дёрнула его за волосы. — Скажи! Он резко поднялся навстречу настолько, насколько позволял мой вес, и его губы оказались у моих, но он не поцеловал сразу. Только проговорил так близко, что каждое слово задевало: — Я не ревновал так, как ревнуют мальчики, София. Я не соревнуюсь с Малфоем, Лестрейнджем, с Ноттом, Шафиком и тем более с Блэком, которого ты знала меньше суток. Я видел, как каждый мужчина рядом с тобой оставляет след, который потом приходится учитывать. Меня раздражало не то, что они хотели тебя. Меня раздражало, что ты позволяла им становиться аргументами против меня. — Ложь, — выдохнула я. Том не ответил. Вместо этого он наклонился и резко поцеловал меня. Одной рукой обхватил мой затылок, другой перехватил запястье, но не для того, чтобы скрутить, а чтобы остановить мой следующий удар. Его рот был горячим, злым и живым. Я ненавидела его в эту секунду почти до чёрной радости. И любила так, что от этого хотелось умереть во второй раз. Когда он отстранился, я дрожала уже не от магии. — Обезумевшим стал он, — сказал Том тихо. — Влюблённым был я. Чудовищем мы оба успели стать. Тебе этого достаточно? Я хотела ударить его снова, но вместо этого упёрлась лбом в его плечо и выдохнула сквозь зубы. Через несколько секунд его ладонь легла мне между лопаток. — Абраксас умер, — сказала я глухо. — Да. — И вы все… все… — я не смогла закончить. — Мы все сделали то, что сделали, — сказал он. — Разница только в том, кто успел написать свою версию. Я оттолкнулась от него и села рядом на полу, прижимая руку к животу. Магия откатилась, оставляя слабость, как после лихорадки. Том медленно прислонился спиной к креслу. На его губе выступила кровь. Моя работа. Я смотрела на эту красную полоску и чувствовала отвратительное удовлетворение. — Ты не должен искать их, — сказала я. Он повернул голову. — Кого? — Эйвери, Ноттов, Малфоев, Лестрейнджей. Всех, кто остался. Если они живы или не живы. Неважно. Ты не должен идти к ним. Он молчал. — Я знаю, что ты хочешь, — продолжила я, уже тише. — Ты хочешь проверить, кто что знает. Кто предал. Кто поможет. Кто даст след по ребёнку. Кто может узнать о кольце. Кто знает, что он сделал. Но если ты выйдешь к ним, ты начнёшь снова собирать систему. Даже если скажешь, что нет. Даже если поклянёшься, что тебе нужна только правда. Ты их увидишь, они увидят тебя, и всё начнётся. Ты не умеешь останавливаться. Он слушал так внимательно, что это было почти страшнее спора. — Поиск информации о ребёнке может стоить всего, — сказала я, и от этих слов меня ударило уже иначе. Потому что это был мой ребёнок. Мой. И я сама произнесла «может стоить всего», как будто торговалась с судьбой за цену, а не за жизнь. — Если он существует, если его вытащили, если где-то есть след… мы не найдём его, бегая по людям, которых он мог специально оставить как приманки. Мы только приведём к нему себя. Или Дамблдора. Или обоих. — Наконец-то, — сказал Том. Я резко посмотрела на него. — Что? — Наконец-то ты сформулировала задачу без истерики. — Он вытер кровь с губы большим пальцем и посмотрел на красный след. Я замолчала. Том поднялся первым и подал мне руку. Я посмотрела на неё долго, с отвращением, с желанием, с усталостью. Потом всё-таки взяла. Он помог мне подняться, и я ненавидела, что без него это заняло бы больше времени. — Он не войдёт сюда, — сказал Том, когда я выпрямилась. — Тот, другой? Том кивнул и посмотрел в окно. Утренний свет делал его лицо почти человеческим. — Этот дом — не просто место, — сказал он. — Для него это личный провал. Здесь его видели таким, каким он не должен был существовать. Этот дом хранит не тайну силы, а свидетельство слабости. Волдеморт может вернуться туда, где убивал, где побеждал, где оставлял страх. Но сюда он войдёт только если необходимость станет сильнее отвращения. Граница работает не магией, а им самим. Я посмотрела на дверь гостиной. На пол, где ещё недавно лежала коробка. На окна. На пыль. На ободранные стены. — Значит, мы сидим в его позоре. — В его слепой зоне, — поправил Том. Я почти рассмеялась, но не вышло. — А Дамблдор? — Старик уже поставил защиту и считает, что использует дом как источник информации, — сказал Том. — Пусть так думает. Его чары добавят слой безопасности. Он будет присматривать снаружи, потому что считает тебя раненой, упрямой и полезной. Это можно использовать. Я посмотрела на него исподлобья, но спорить не стала. Сил не было. В комнате пахло пылью, бумагой, старой влагой и нами. Дом Реддлов был отвратительным убежищем, но убежищем. Здесь были записи, наши вещи, его тайники, мои тетради, кухня с работающим холодильником, вода, и стены, которые Волдеморт не хотел видеть. Этого было мало для жизни. Но достаточно, чтобы не умереть сегодня. — Дом надо убрать, — сказала я. Том посмотрел на меня, и я увидела в его лице мгновенное понимание. — Да, — сказал он. — Надо. — Я не буду жить в могиле. — Тогда не будем. Я провела ладонью по лицу, чувствуя, как под пальцами высохли слёзы. Марволо мёртв. Второй ребёнок неизвестно где, если вообще где-то. Тот, другой Том, жив и считает меня мёртвой. Дамблдор держит кольцо или знает, где оно. А я стою в доме, который когда-то был нашим, рядом с куском памяти мужчины, которого я ненавижу так же сильно, как всё ещё люблю. — Начнём с кухни, — сказала я хрипло. — Там хотя бы есть еда. Том чуть склонил голову. — Практично. Я закрыла глаза на секунду и почти улыбнулась. Потом открыла и посмотрела на него уже ровнее. — И ещё, Реддл. — Да? — Если бы ты мог колдовать сейчас, ты бы уже ушёл? — проговорила я, чувствуя, как предательское сердце начало стучать чуть быстрее. Он молчал, а моё сердце уже билось в горле. — Нет, — сказал он наконец. Я смотрела на него, не моргая. — Почему? — Потому что сейчас уход был бы повторением ошибки. — Какой именно? У тебя их коллекция, — выравниваясь, чтобы быть чуть выше, и менее нервозной. — Оставить тебя одну в точке, где тебя легче всего снова использовать, — сказал он сразу же. Я медленно закатила глаза и сказала: — Романтика жива. — Она всегда была переоценена, — сразу же ответил он. — Наглая ложь. Ты просто называл её иначе. На этот раз он не ответил, и это молчание было почти признанием.