Глава XXXV «Неизбежная правда» (Том Реддл)

Малфой-менор, Уилтшир

5 февраля 1969 года

Новый год начался успешно. Драконья оспа забрала Валериуса Мальсибера чуть больше чем через месяц после моего приказа и, вероятно, скоро заберёт Малфоя. Именно это я и называю успехом, потому что иного выбора не остаётся, когда тридцать лет тебя окружали трусы и слабаки, привыкшие называть собственную усталость осторожностью, а страх перед необходимостью — нравственным пределом. Избавление от двух единиц было не жестом раздражения, не вспышкой, не наказанием ради наказания, а необходимостью для будущего, которое уже лежало у моих ног и требовало чистой, безошибочной формы. Метка могла занять слишком много времени. Последние полгода показали мне это достаточно ясно. Лучшее решение пришло само в канун Рождества, с ледяной простотой факта. На похороны Валериуса я должен был явиться через три часа. У него остались жена и сын. Семья, дом, имя, всё то, что слабые люди привыкли выставлять перед собой щитом, когда уже не способны служить делу. Люциус и его мать показали мне, какими беззащитными становятся семьи, когда лишаются крепкой руки и начинают путать чувства с управлением. И всё же в том, как Абраксас до последнего пытался сохранить лицо, было нечто почти любопытное. Белла сдвинула руку с моего плеча на живот и тихо выдохнула. Эту паузу можно было бы продолжить. Можно было бы остаться в постели ещё на час и показать мисс Блэк, что её вчерашняя выходка за чтением манускриптов по ядам заслуживает повторного урока, если бы впереди не ждали люди. Лица. Сторонники. Будущие последователи, которые смотрят не только на силу, но и на её оболочку, пока ещё не научены видеть глубже. Это требовало отдельных ритуалов. Волосы, глаза, ногти. Даже проклятые зубы. Всё приходилось приводить в порядок буквально шаг за шагом. Если в меноре я ещё мог обходиться без сложной трансфигурационной магии, потому что обитатели дома и дети, которых я учил, уже привыкли к моему облику, то на людях мне всё ещё требовалось возвращать на место волосы моего грязного магла-отца и стирать серость с лица настолько, насколько позволял мой магический контур. Этого я и ждал. Ждал, когда это проклятое лицо наконец сотрётся и в зеркале не останется ничего, кроме формулы власти и моего собственного знака. Однако всё происходило слишком быстро, а в моих руках ещё не было безоговорочной власти, и необходимость лгать миру пока не исчерпала себя. Ошибка, неряшливость, любой лишний след — это всегда следствие внутреннего допущения. Я не имел права на допущения. — Ты спал? — хрипло спросила Белла, не открывая глаз. Её покорность, почти лишённая сопротивления, меня устраивала. Устраивало и то, что она оступилась и пошла по пути всех тех жалких женщин, которые выбирают близость как способ доказать собственную исключительность. Но в ней было и нечто новое, то, что я встречал не так часто, как хотелось бы: желание служить. Не нравиться, не удержать, не выпросить, не стать необходимой через слабость, а именно служить. Это различие было существенным. — Я выйду через два часа. Вставай, — сказал я и убрал её руку с живота, поднимаясь. — Рабастан говорил, что он пару раз поднимал и его, и Долохова за уши, — проговорила она, садясь на кровати и опираясь спиной о изголовье. Я обернулся к ней. Она была молодой, живой, дерзкой и сообразительной. Порой даже слишком. Чёрные глаза под тяжёлой кудрявой копной смотрели на меня не моргая. На меня без яда Нагайны, без чар и без маски. Она не боялась. Не так, как боялся младший Малфой, не так, как боялись домовики, не так, как всё чаще боялись даже те, кто когда-то сидел со мной за одним столом. Моя внешность не отвращала её, хотя я однажды видел следы ужаса даже у Каркарова. Этим и была хороша свежая часть магической аристократии. Поколение, не цепляющееся за внешнюю оболочку, словно это единственное, что имеет значение в волшебнике. Они шли за силой, яростью и желанием. — Что ты о нём думаешь? — спросил я, так и не поднявшись полностью с постели. — О покойном лорде Мальсибере? — сразу уточнила она. — О Рабастане, — сказал я спокойно. Она нахмурилась. Затем чуть выпрямилась, и её лицо стало расслабленнее. — Я не думаю о нём, мой лорд, — ответила она, едва заметно улыбнувшись. Хорошо. Достойный ответ, когда находишься в комнате мужчины, которому служишь и у которого не следует вызывать сомнений ненужным интересом. — А Родольфус? — спросил я спустя время. Белла всё ещё смотрела на меня почти не моргая. — Родольфус умнее Рабастана, хотя и младше, — сказала она и этот ответ тоже был хорошим. Рабастан, будучи ребёнком со сложной историей, будто впитал ещё в младенчестве упрямство, живость и глупость. Черты предателей, если дать ему слишком много свободы. А я перестал быть щедрым на широкие жесты. Родольфус, напротив, умел ждать. Умел смотреть. Из таких чаще выходит опора.  Она считала по моему лицу, что я доволен, хотя я не позволил ни одной мышце выдать движения. Она уже училась считывать даже такие вещи. — Вечером мы поговорим, Беллатриса, а пока собирайся, — сказал я и поднялся. Связь с ней действительно могла стать проблемой. В начале это было проверкой её границ, пока я проверял собственные; теперь же следовало подвести заключение этого исследования. Я не нуждался в любовницах. Я вообще не нуждался в тех формах привязанности, которыми слабые люди называют свои привычки. Но после ухода Абраксаса из схемы идея о носителе вновь стала практической проблемой, учитывая текущее состояние моего физического тела. Это не было допущением к чему-то большему, как Белла, вероятно, надеялась. Нет. Такой слабости я больше себе не позволю. Но сама мысль предпочесть ребёнка последователей на роль будущего носителя вместо собственного теперь казалась проигрышной. Если есть ресурс, глупо его упускать. Но и идея брака с кем-либо меня не прельщала. Брак с юной Блэк, чей отец всё ещё колебался и не сделал очевидный выбор, тем более. Предложение Малфоя о её замужестве с Лестрейнджем показалось мне грязью. Я даже разозлился, когда он бросил мне в лицо моё же прошлое, и позже ещё возвращался к этому странному чувству, разбирая его уже без первой вспышки. Когда состояние вновь стало стабильным, я понял, что этот брак станет лучшим показателем моего отношения ко всей истории с Лестрейнджами, женщинами и собственным прошлым. В этот раз девушка была иной. Она была преданной. Лестрейндж, к моему удивлению, тоже отличался от отца. В этот раз ошибок больше не будет. Я хорошо выучился. София Сентвен была отвратительным учителем, но уроки её оказались стоящими. Я мгновенно перевёл глаза на Беллу, желая стереть из головы имя, и она приняла этот взгляд как безоговорочный приказ подняться немедленно. Я взял палочку и начал убирать следы всего, что не должно было оставаться ни на ткани, ни в воздухе, ни в памяти дома. Малфой узнал о моих ночах, значит, эльфы болтали. Хотя я не давал им такой привилегии, за что пара лишилась ушей и по одному глазу, в подобных вопросах следовало быть аккуратнее. Особенно учитывая будущий статус мисс Блэк в моей схеме. Белла начала одеваться, а я пошёл в сторону ванной. Ночь закончилась. Впереди ждал день, который раньше я назвал бы важным, но теперь он был обычным. Следующие годы будут состоять именно из таких встреч: похороны, назначения, новые лица, новые клятвы, новые страхи, которые нужно правильно распределить. Моё выступление на родине было близко. И если старый круг успел доказать свою непригодность, значит, новая кровь должна была увидеть: пустое место не бывает пустым долго.

***

Кладбища всегда производили на чистокровных особое впечатление. Они выпрямляли спины, заставляли женщин говорить тише, и возвращали старым фамилиям выражение лиц, с которыми они, вероятно, хотели бы войти в историю. Похороны Валериуса Мальсибера были устроены достаточно дорого, чтобы никто не посмел назвать их поспешными, и достаточно сдержанно, чтобы никто не увидел в них попытки скрыть панику. Чёрный камень, серебряные ленты, тяжёлые венки с заколдованными белыми цветами, которые не увядали даже во влажном зимнем воздухе, несколько фамильных штандартов, приглушённый свет магических фонарей вдоль дорожки и тонкий слой инея на земле. Я остановился у края дорожки, не подходя сразу к основной группе. Нотт и Эйвери стояли чуть в стороне, ближе к низким голым деревьям. Тиберий держался неподвижно, Лисандр, напротив, был заметен даже там, где пытался молчать. Они оба заметили меня, разумеется. Нотт лишь чуть повернул голову. Эйвери сжал губы так, будто хотел что-то сказать и передумал раньше, чем мысль дошла до языка. Возле гроба стояла Астория Мальсибер, урождённая Крэбб. Чёрная вуаль закрывала лицо, но не скрывала того, что болезнь Валериуса убила в ней не меньше, чем в нём. Иногда человек продолжает стоять после удара только потому, что рядом есть ребёнок. Мальчик был слишком мал для понимания смерти, но глядя на него, у меня сложилось впечатление, что он уже чувствовал, как мир вокруг него изменился окончательно. Он цеплялся за ткань материнской мантии и смотрел на взрослых, а не на гроб. Дети быстрее взрослых понимают, что опасность исходит не от мёртвых. Я смотрел на них без жалости. Жалость к семье Валериуса была бы бессмысленной. И всё же я отметил Асторию и её сына. После церемонии я поговорю с ней.  Северин Розье стоял рядом с Друэллой Блэк у мраморной ограды, и его едва заметный кивок был достаточно точен, чтобы не выглядеть приглашением для посторонних глаз. Я двинулся к ним. Друэлла была одета безупречно. Розье выглядел так, будто пришёл на закрытую встречу, а не на похороны. Он склонил голову первым, чуть ниже, чем требовала вежливость. — Милорд, — произнёс он. — Северин, — ответил я и перевёл взгляд на Друэллу. — Миссис Блэк. Она чуть склонила голову. — Печальный день, — сказала она. — Астория держится лучше, чем я ожидала. После Стефании я думала, второй удар окончательно разрушит её. — Люди держатся, когда на них смотрят, — сказал я. — После похорон всё станет яснее. Друэлла посмотрела в сторону детей, стоявших ближе к семье Мальсиберов, и на её лице появилось выражение, которое можно было принять за материнскую усталость. — В этом году все только и делают, что говорят о детях, — произнесла она. — Кто куда пойдёт, кто как держится после школы, кто кого уже перерос. Иногда мне кажется, что мы все внезапно стали стариками, обсуждающими не себя, а следующее поколение. Я не стал говорить, что именно это и было единственной полезной частью происходящего.  — Дети быстрее показывают результат, — сказал я. — Взрослые слишком долго объясняют, почему не могут. Друэлла чуть улыбнулась. — Белла в последнее время только и делает, что говорит о занятиях с Лордом Волдемортом. Кажется, любое наше семейное замечание теперь проигрывает вашим урокам. Северин повернул к ней голову. — Это, полагаю, можно считать успехом воспитания, кузина. Я мысленно скривился. Воспитание. Брак. Союз. Фамилия. Как настойчиво они возвращались к старым словам, даже когда сами видели, что старые слова уже не держат форму. Я слишком хорошо помнил, к чему привела попытка решать всё браками и аристократическими связями. Каждый узел, который должен был укрепить сеть, со временем начинал гнить изнутри, если в нём оставалось слишком много личного. — Эвану тоже стоило бы начать заниматься, — сказал Северин, не меняя голоса. — Он пытается быть спокойным, но это спокойствие иногда выглядит, как привычка не занимать места. Я посмотрел на него. Розье произнёс имя слишком аккуратно, чтобы это было случайностью. С самого начала в этом мальчике была магия, осторожность и испорченная средой выносливость. Теперь ему было восемь, возраст, в котором из него уже можно сделать инструмент, если он не успел стать трусом. — Если мальчик готов, — произнёс я, — ты знаешь, что требуется от тех, кто приходит учиться. Северин кивнул. — Именно об этом я и хотел бы поговорить с вами после похорон. Я оставил это без ответа. Мой взгляд вернулся к Астории. Она стояла всё там же, только теперь рядом с ней появился Сигнус Блэк. Он тоже повернулся ко мне и, вероятно, заметив жену, решил, что его присутствие здесь будет выглядеть естественным. Хорошо. Экономия действий всегда приятна, когда обстоятельства сами складываются в нужный рисунок. Сигнус подошел к нам.  — Лорд Волдеморт, — сказал он. Друэлла чуть повернулась к нему, и в этот момент к нам подошли Беллатриса и Нарцисса. Нарцисса выглядела бледнее обычного. Беллатриса не смотрела ни на гроб, ни на родителей. Она смотрела на меня. — Леди Мальсибер хотела видеть нас до церемонии, — сказала Нарцисса тихо, обращаясь к Друэлле. — Тогда идёмте, — ответила Друэлла и задержала взгляд на старшей дочери чуть дольше, чем следовало. Беллатриса повернулась, но перед тем, как уйти, снова посмотрела на меня. Будь умницей, — сказал я ей в голову. Она опустила ресницы и пошла за матерью. Я проводил их взглядом до поворота дорожки и вернулся к мужчинам. Северин первым нарушил паузу. — Драконья оспа стала слишком частой гостьей для наших кругов, — произнёс он. — Особенно если учитывать, что случай Валериуса не первый за последние годы и, судя по разговорам, не последний. Сигнус посмотрел на него с вежливой настороженностью. — Вы говорите как зельевар или как человек, желающий испортить похороны? — В данном случае это одно и то же, — сухо ответил Северин. — Люди моей среды начали обсуждать новую разработку. Не лечение, разумеется. До лечения там ещё далеко. Но раннее выявление в первые дни. Очень раннее. До явной сыпи, устойчивого жара и поражения лёгких. Я слушал его потому, что это было необходимо. Не потому, что мне нравилось стоять на влажном кладбище и обсуждать попытки мира защититься от того, что я уже успел сделать полезным. Любой инструмент, однажды показавший эффективность, немедленно начинает рождать противодействие. Это не повод отказаться от инструмента. Это повод знать, чьи руки тянутся к щиту. — Кто? — спросил я. Северин не улыбнулся, но в глазах у него мелькнуло удовлетворение. Он ждал именно этого вопроса. — Доркас Медоуз. Молодая, неприятно настойчивая ведьма. Формально не из Мунго. Работает через частную лабораторию при Объединении зельеваров, пишет заметки под видом исследований по бытовым инфекциям, но круг тех, кто её финансирует, явно шире, чем лавка уважаемого отца и несколько тётушек. Зелье нестабильно. Дорогое в создании, капризное к температуре и к качеству драконьих компонентов. Но если она добьётся устойчивой реакции, первые дни оспы перестанут быть слепой зоной. Сигнус слегка поднял брови. — В лавке Розье, насколько мне известно, нет проблем с дефицитом редких компонентов. Поставщики из разных уголков земли, каналы, хорошая репутация. Неужели Объединению зельеваров придётся искать помощь так далеко? Северин повернулся к нему с мягкой улыбкой. — Как приятно, мистер Блэк, когда аристократия интересуется торговыми подробностями только из любви к науке. Я посмотрел на Сигнуса внимательнее. Он не случайно произнёс это при мне. Блэки любили демонстрировать знание чужих каналов так, будто само знание уже давало им власть над рынком. Иногда давало. Но только до тех пор, пока рынок не начинал принадлежать тому, кто контролирует страх. — Имя Лорд Волдеморт всё чаще звучит в разных частях Лондона, — сказал Сигнус уже спокойнее. — И что же говорят в этих частях Лондона? — спросил я. — Что времена меняются. Что неразумно делать вид, будто ничего не происходит. Что осторожные вложения в правильные направления иногда полезнее громких клятв. Вот оно. Инвестиции. Безопасно. Чисто. Прекрасный ответ для дома, который всё ещё хотел получить выгоду от будущего, не пачкая пальцев его строительством. Я почти ощутил, как вокруг этой фразы вырастает вся старая Блэковская осторожность. — Инвестиции — лучшая среда для аристократии, — продолжил Сигнус. — Они позволяют поддерживать порядок без лишнего шума. — Молодёжь иного мнения, — сказал я. — И, полагаю, именно их путь скоро покажет, где действительно безопасно, а где лишь чисто на вид. Сигнус чуть прищурился. — Вы полагаете, старые дома должны учиться у детей? — Я полагаю, старые дома должны наконец заметить, что дети уже делают то, на что их отцы годами не решались. Теодор Нотт идёт к повышению в Министерстве быстрее, чем многие люди, которые вдвое старше его и втрое осторожнее. Потому что он полезен. Потому что он понимает, что место получают не за фамилию, а за действия. — И в личной жизни у него, насколько я слышал, тоже всё в порядке, — заметил Сигнус. Северин усмехнулся. Я не позволил себе отреагировать на эту маленькую попытку повернуть разговор. — Люциус Малфой, несмотря на некоторые семейные сложности, тоже показывает задатки лидера, — сказал я ровно. — Не все союзы бесполезны, когда участники понимают, что за ними стоит не украшение на пергаменте, а задача. Сигнус посмотрел в сторону дорожки, по которой ушли жена и дочери. — Печально, что Абраксас сегодня отсутствует. В такие дни старым друзьям следовало бы стоять рядом. Ходят слухи, что болезнь добралась и до него. Северин повернул голову слишком плавно. — Болезнь или осторожность. Трудно сказать. Я не изменился в лице. Вот об этом Северин и хотел говорить после похорон. Не только Эван. Не только занятия. Значит, драконья оспа действительно уже начала работу, и Абраксас пытается выиграть время. А вместе с именем Медоуз это становилось не одной проблемой, а двумя. Раннее выявление. Нестабильные формулы, которые пока ещё можно перехватить, или сделать слишком дорогими для широкого применения. — Любой дом старается выглядеть лучше, чем чувствует себя на самом деле, — сказал я. Северин опустил взгляд, скрывая улыбку. Сигнус, однако, был мне нужен не для разговора о зельях. Я дал паузе лечь между нами ровно настолько, чтобы следующий вопрос прозвучал естественно. — Беллатриса окончила школу, — произнёс я. — И, судя по её успехам на занятиях, ваша дочь не создана для тихой гостиной. Сигнус медленно повернул ко мне лицо. — Я знаю свою дочь, милорд. — Тогда вы знаете, что попытка поставить её в слишком узкую рамку приведёт к порче материала. Он не ответил сразу. Умный человек. — Беллатриса всегда была сложной девочкой, — сказал он наконец. — Слишком резкой, упрямой и уверенной, что мир обязан уступать ей дорогу. В другой семье это назвали бы недостатком. — А в вашей? — В нашей это требует правильной партии, — ответил Сигнус. — Мужа, который не испугается её характера. Я не собираюсь отдавать старшую дочь человеку, который сделает из неё украшение для стола. Она слишком дорого обошлась дому Блэков, чтобы стать чьей-то красивой ошибкой. Сигнус уже искал решение. Не из-за меня. Из-за дома, который понимал, что старшая дочь может стать либо выгодным оружием, либо будущим скандалом. Значит, разговор с самой Беллой вечером можно будет вести иначе. Не как с девочкой, мечтающей вырваться, а как с фигурой, чьё семейное окружение уже ищет для неё форму. — Тогда выбирайте не того, кто польстит дому, — сказал я. — Выбирайте того, кто выдержит. Сигнус чуть склонил голову и сказал: — Я приму к сведению ваш совет. — Я не давал совета, — спокойно ответил я. Со стороны гроба донёсся приглушённый плач. Я обернулся. Астория пошатнулась, но не упала. Рядом кто-то из Крэббов подхватил её под локоть. Мальчик испугался и снова вцепился в её мантию. Сигнус тоже посмотрел туда, затем на дорожку, где Друэлла с дочерьми уже отошли от леди Мальсибер. Словно не желая поддерживать вдову.  — Мне нужно вернуться к семье, пока Нарцисса и Люциус не устроили свадьбу прямо на похоронах, — сказал он сухо, и в этой сухости впервые за весь разговор мелькнуло что-то почти человеческое. — Лорд Волдеморт. Лорд Розье. Он откланялся. Северин ответил ему лёгким кивком, я не стал удерживать. Сигнус пошёл к жене, и Беллатриса, стоявшая рядом с Нарциссой, повернула голову раньше, чем он успел приблизиться. Она смотрела на меня через расстояние и людей, и на этот раз в её взгляде было не только желание быть замеченной, но и вопрос. Не здесь, — сказал я ей прямо в голову.  Она лишь моргнула, затем позволила Друэлле коснуться её локтя и пошла вместе с семьёй. Нарцисса оглянулась в сторону Люциуса, который стоял дальше, но тоже смотрел на неё, не отрываясь. Это тоже следовало исправить. Но не сегодня. Когда Блэки отошли, Северин наконец перестал смотреть на дорожку и повернулся ко мне. Я снова посмотрел на гроб. Прекрасная картина конца прежнего круга. Никто из них ещё не понимал, что оплакивает не только Мальсибера. Они хоронили собственную эпоху, правила, возможность спорить со мной и называть это верностью. Церемония началась. Голоса стихли. Над кладбищем поднялась слабая магия фамильного погребального обряда. Я стоял среди них, слушал слова о долге, крови, памяти и продолжении рода, и думал только о том, что пустые места действительно не бывают пустыми долго. Валериус освободил одно. Абраксас скоро освободит другое. Беллатриса, Родольфус, Рабастан, Люциус, Теодор, Эван — каждый из них уже стоял на краю новой формы. Старые дома могли сколько угодно говорить о чистоте, осторожности и вложениях. Молодая кровь уже училась другому языку. Моему.