Глава XXXVII «Преданность» (Том Реддл)

Особняк Лестрейндж, Остерли, Лондон 16 июля 1969 года

Родольфус Лестрейндж уже не был мальчиком, которого привели в Малфой-менор после смерти матери, но и не был мужчиной в полном смысле этого слова. Он остановился перед столом и поклонился. В этом он отличался от Рабастана. Старший всё ещё слишком часто слышал прежде всего собственную кровь. Родольфус же научился ждать. Именно это и делало его подходящим. За окнами в саду уже готовили площадку к церемонии. Дом Лестрейнджей всегда умел принимать гостей. Чёрное дерево, серебро, тёмные ткани, белые цветы, выверенная геометрия кресел и дорожек, ведущих к месту, где через несколько часов Беллатриса Блэк войдёт в этот дом под новым именем. У рода Лестрейнджей всегда было достаточно вкуса, чтобы прятать распад за благородной картиной. В этом они напоминали не только свой дом. — Сегодня ты получишь больше, чем жену, — сказал я. — Я понимаю, милорд, — ответил он. — Пока ты понимаешь только то, что удобно понимать в день собственной свадьбы, — сказал я спокойно. В его плечах появилась почти незаметная жёсткость. Я видел, как он удержал первое движение. — Ваше решение принято, — произнёс он после короткой паузы. — Твоя будущая жена входит в твой дом не как украшение или добыча, — сказал я. — Если ты перепутаешь брачный договор с правом владения, ты окажешься глупее, чем я считал. Родольфус неподвижно слушал меня, в его взгляде не было оскорбления, которое когда было в глазах его отца, и это тоже было полезно. — Я должен дать ей фамилию, положение и форму, — сказал он наконец. — Остальное не моя работа. Достаточно близко, чтобы не тратить утро на исправление слов. У каждого выпустившегося из школы уже была своя задача. Сегодня и он получит свою. — Ты должен сделать так, чтобы никто не посмел увидеть в этой форме пустоту, — ответил я. — Блэки получат связь с Лестрейнджами. Ты получишь честь стоять там, где менее умный человек решил бы, что его обошли. Родольфус опустил голову так, как должен был бы сделать отец, если бы когда-нибудь научился отличать собственное желание от дела. Мордекай никогда не умел принимать решение до конца. Он мог сыграть, украсить, исказить, но внутри всегда оставлял место для себя. Его сын был менее одарённый внешней лёгкостью, но и менее испорченный ею же. — Я не подведу вас, — сказал он. — Это будет видно не по твоим словам. Я поднялся, он сразу же расстегнул левый рукав парадной мантии, обнажил предплечье и положил руку на стол ладонью вверх. — Это шире, чем клятва, — сказал я. — Она не требует свидетеля, не стареет и не нуждается в твоём согласии после того, как ты однажды его дашь. Она будет знать, когда ты лжёшь не мне, а самому выбору, который сейчас делаешь. Она будет звать, если я позову. Она будет помнить, даже если ты решишь забыть. Он не отвёл взгляда от собственной руки. — Я принимаю, милорд. Я коснулся палочкой его кожи. Родольфус не вскрикнул. Это было первым достойным поступком за день. Впереди было ещё несколько. Его пальцы судорожно сжали край стола, жилы на шее натянулись, дыхание на миг оборвалось, но звука не последовало. Чёрная линия пошла под кожей как живая змея, находящая себе место в крови. Сначала змея, потом череп. Потом тонкое, почти невидимое замыкание контура, уходящее глубже, где простое зрение уже не различает магию. Метка входила в него быстрее, чем когда-то входила в старых. Молодая ткань сопротивлялась иначе. Когда всё закончилось, он опустил голову ещё ниже, но не убрал руки. — Теперь ты принадлежишь не только дому Лестрейнджей, — сказал я. — И именно поэтому сегодня можешь выполнить свое первое задание. Он поднял на меня глаза, бледный, с влажным блеском у висков, но всё ещё собранный. — Благодарю вас, милорд, — произнёс он. Из таких можно сделать больше, чем из тех, кто требует свободы, даже не зная, что с ней делать. Я отвернулся первым. — Приведи себя в порядок. Он поклонился и вышел. Дверь закрылась, и несколько секунд я смотрел на пустое место у стола. Свадьбы всегда требовали слишком многого, но иногда именно через эти бесполезные обряды удобнее всего закреплять необходимую реальность.

***

Церемония началась ближе к полудню. Летний день был влажным, серым, тяжёлым, и эта погода подходила Остерли куда больше, чем открытое сияние. Гости сидели в саду перед каменной аркой, увитой белыми цветами и чёрными лентами. Белое для девичьего выхода из дома. Чёрное для входа в дом, где за столом сидят уже слишком много мёртвых. Я занял место среди гостей. Нотт стоял чуть в стороне после официальной части приветствий. Эйвери говорил с кем-то из Гринготтса. Розье не бросался в глаза, а потому был виден лучше многих. Сына рядом с ним сегодня не было. Родольфус вышел первым. Парадная мантия с гербом Лестрейнджей сидела на нём строго и тяжело. Сам он держался хорошо, без попытки проверить рукав, под которым новая метка ещё должна была болеть. Белла появилась под руку с отцом. В ней было слишком много движения даже тогда, когда она шла медленно. Слишком много силы в подбородке, слишком много тёмного огня в глазах, слишком много готовности ворваться в новый дом и заставить его признать себя. Чёрные волосы были собраны, как требовал обряд, но несколько прядей всё равно выбились у висков. Она не искала меня глазами и это было верно. Сегодня от неё требовалось умение выдержать. Только у самой арки, когда Сигнус передал её Родольфусу, её взгляд на долю мгновения поднялся и нашёл меня среди гостей. Я передал ей свои слова через связь: Смотри на него и думай обо мне. Беллатриса едва заметно моргнула и сразу повернулась к жениху, протянув ему руку. Рукав её платья сдвинулся. У Родольфуса под манжетой такой же тенью проступало утреннее заклинание. Позади меня кто-то из Крэббов шепнул слишком громко: — Интересная татуировка у молодожёнов. Новая мода? Ему тут же ответили приглушённым шипением, вероятно, жена или сестра, но фраза уже успела разойтись по ближайшему ряду лёгкой рябью, пока обряд продолжался. Когда кольца оказались на пальцах, магия брачного договора коротко вспыхнула между ними серебряной нитью и ушла под кожу. Она закрепляла фамилию, имущество, наследование, обязанности перед домом и будущими детьми. Беллатриса стала миссис Лестрейндж. Блэки получили союз. Лестрейнджи получили фасад завершения после смертей, слухов и старых трещин. Я взял больше.

***

После церемонии дом раскрылся для гостей, и сад быстро утратил строгость. Люди начали говорить громче, двигаться свободнее, искать тех, с кем не успели обменяться нужными словами до начала. Похороны заставляют людей помнить о конце. Свадьбы заставляют их делать вид, что конца не существует. Я не сразу пошёл в дом. Несколько минут оставался у зеленой изгороди, наблюдая за тем, как Беллатриса принимает поздравления. Родольфус стоял рядом и держался достаточно правильно. Хорошо. Утренний разговор не прошёл впустую. — Ты сделал из него очень внимательного юношу, — произнёс Нотт рядом со мной. — Родольфус был достаточно терпелив, чтобы не мешать мне сделать это, — сказал я. — Остальное приложится. Тиберий посмотрел в сторону молодожёнов. — Абраксас так и не обращался ко мне по поводу болезни, — сказал он. — Хотя слухи говорят, что он уехал в Штаты. Разумеется. Там, где когда-то началась история Сентвен, теперь мог попытаться спрятаться и Малфой. Почти красиво, но уже не так важно. — Слухи редко умеют путешествовать без лишнего багажа, — ответил я. — В данном случае багаж может оказаться полезным, — произнёс Нотт. — Если он действительно болен, ему понадобится больше, чем хороший отель и фамильная гордость. — Твоя забота трогательна, — сказал я и посмотрел на ручные часы. — Моя забота только профессиональная, — поправил он. — Личная давно стала роскошью. Я посмотрел на него. Он стоял чуть боком, сложив длинные пальцы перед собой. — Ты хочешь сказать, что Малфой может выжить? — спросил я. — Я хочу сказать, что люди, которым очень хочется выжить, иногда находят неожиданные пути. — Неожиданность — слово для тех, кто плохо рассчитал заранее. Он едва заметно склонил голову и проговорил: — Возможно. — Медоуз? — спросил я, всё ещё глядя на Беллу и на то, как она учтиво принимает поздравления от людей, чьё внимание через несколько лет станет для неё не признанием, а уже привычным фоном. — Я попытался выяснить больше, — сказал Тиберий. — Но из-за этих шествий сквибов все стали слишком аккуратными. Она грязнокровка. Факультет Ровены. Я медленно перевёл взгляд с Беллатрисы на него. — У тебя проблемы с памятью, Тиберий? — спросил я спокойно. — Я уже читал это в твоём отчёте. Внутри, однако, начало подниматься неприятное тепло, что вызывали во мне люди, начинавшие повторять очевидное вместо того, чтобы приносить пользу. — Я лишь хочу подчеркнуть, что права, данные волшебникам с рождения, начинают отбирать не только в Министерстве, — произнёс он. Я не хотел слушать от него речь о привилегированности чистокровных, которые занимали руководящие должности. От кого угодно, только не от человека ближайшего круга, который всё ещё производил впечатление существа, сохранившего способность думать. — Мы оба знаем, что любое право нужно заслужить, — сказал я. Тиберий чуть склонил голову, но не отступил сразу. Это было одной из самых раздражающих его привычек, он редко спорил открыто. — Я не знаю, что происходит в торговле, — сказал он после короткой паузы. — Теодор практически не появляется у нас с Изольдой, но если напряжение есть и там, я думаю, это знак. — Пока что я вижу лишь кучку обиженных идиотов, которые не справляются в Министерстве, — ответил я чуть резче, отрывая взгляд от Беллы окончательно. — Это ещё сыграет нам на руку. Но слушать о том, что глава Мунго не может выяснить, как его бывшая сотрудница исследует древнейшее заболевание, у меня нет времени. С последствиями промедления уже столкнулись Мордекай и Валериус. Следующий Абраксас. Что насчёт тебя? Тиберий чуть кивнул, и этим спас себя от того, что я собирался сказать дальше о трудностях, которые он так аккуратно выставлял перед собой вместо результата. — Я выясню, милорд, — произнёс он. Я чуть сощурился и отвернулся от него. Его обращение было правильным. Нотт понимал, где проходит край, и потому, в отличие от Мальсибера, ещё мог стоять на ногах. Беллатриса засмеялась на что-то, сказанное одной из женщин Крэббов, но смех её был слишком сдержанным, чтобы быть настоящим. Она уже училась держать лицо, роль, нового мужа, семейный обряд и моё невидимое присутствие одновременно. Это было полезнее любых разговоров о правах, болезнях и осторожности.

Малфой-менор, Уилтшир

17 июля 1969 года

Беллатриса пришла после полуночи. Я знал, что она придёт, ещё до того, как домовик появился у двери кабинета и, не поднимая глаз, сообщил, что миссис Лестрейндж ожидает. Дом уже затих. Ребекка не выходила из своих комнат, Люциус давно был отправлен наверх. Свадьба закончилась так, как и должна была закончиться. Я задержался над раскрытым фолиантом ещё на несколько секунд, хотя уже не читал с того мгновения, как увидел знакомое имя бывшей миссис Лестрейндж на листе. — Впусти, — сказал я. Домовик исчез. Беллатриса вошла в дорожной мантии поверх свадебного платья. Белый шёлк под тёмной тканью выглядел почти непристойно. В этом доме, в эту ночь, после имени Лестрейндж, после кольца на пальце и после обрядов, которыми два древних рода так старательно закрыли собственные интересы, она была не невестой и не женой. Она была результатом моего плана. — Ты задержалась, — сказал я. Она опустила глаза на мгновение и тут же подняла. — Мама не отпускала меня дольше, чем следовало, мой лорд. — А Родольфус? — спросил я. — С ним мы почти не говорили, — ответила она. Родольфус оказался умнее отца. Или, по крайней мере, достаточно хорошо напуган будущим, чтобы не испортить его первой же брачной ночью. Я подошёл ближе, Беллатриса не отступила. На её лице не было девичьей растерянности, хотя было бы логично, если бы она её сыграла. Но она пришла не за утешением после свадьбы, она пришла подтвердить, что чужая фамилия ничего не изменила в главном. Что кольцо на её пальце не сильнее метки на руке. Что брачная ночь может принадлежать не мужу, если настоящий закон уже вписан глубже. — Сними плащ, — сказал я. Плащ сразу соскользнул с плеч и упал на спинку кресла, открывая свадебное платье. Платье было хорошим, Друэлла знала, как одевать дочерей так, чтобы ткань говорила о крови раньше, чем они успевали открыть рот. Закрытая линия горла, длинные рукава, плотный шёлк, белизна, рассчитанная на свечи и чужие взгляды. На Беллатрисе это выглядело почти вызывающе. Маска невинности, надетая на существо, которое уже выбрало пламя под кожей. Я провёл взглядом по её руке и остановился на кольце. — Сними его. Она посмотрела на свою ладонь, будто лишь сейчас вспомнила, что на пальце есть золото Лестрейнджей, и медленно стянула кольцо. — Куда? — спросила она. — На стол, — ответил я, наблюдая, как она послушно всё выполняет. Я увидел, как её грудь поднялась от более глубокого вдоха, и только тогда подошёл ещё ближе. Беллатриса сделала шаг навстрчеу. Между нами осталось расстояние, которое можно было уничтожить одним движением, но я не сделал этого сразу. Она подняла лицо, и в её взгляде было слишком много ожидания. Я коснулся её подбородка, чтобы она поняла, куда смотреть. — Сегодня ты стала миссис Лестрейндж, — сказал я. Её глаза потемнели, но она не ответила. — Это имя будет защищать тебя там, где моей руки не должно быть видно. Оно даст твоему отцу объяснение, твоей матери приличную форму, Родольфусу место рядом. Но не вздумай однажды решить, что имя изменило то, чем ты являешься здесь. Её дыхание изменилось. Она стояла слишком близко, и тепло её тела, запах свадебных цветов, дыма, шёлка и кожи сплетались в раздражающее присутствие живого, которое последние годы всё чаще казалось мне одновременно полезным и невыносимым. Молодость Блэк была иной, чем у Сентвен. Софи всегда входила в комнату небрежно, зло, слишком ярко, с грязью на подоле и свободой в каждом жесте. В Белле было меньше бесконтрольного хаоса. Я наклонился и поцеловал её. Она ответила сразу, но не бросилась на меня, как сделала бы раньше, если бы я позволил ей остаться только девчонкой с хорошей кровью и дурной жадностью. Она уже держала себя, и позволяла мне задавать ритм, но всё равно вкладывала в ответ такую силу, что её приходилось направлять. Её рот был горячим, нетерпеливым, она хотела быть взятой тем, кого сама выбрала. Я отстранился первым. — Тише, — сказал я ей в губы. Она на секунду закрыла глаза и прошептала: — Я стараюсь. — Приложи больше усилий. Её лицо дрогнуло от удовольствия, и это было в ней самым точным: замечание, которое другая женщина приняла бы за холод, Белла принимала как прикосновение. Исправление было для неё доказательством внимания, а не унижением.

***

Удаленная по требованию читателей сцена Тома и Беллы, делающая реверанс (по сути, но не технике) в сторону близости Морда и Софи. Быть может, однажды добавлю, кек

***

Я отстранился от неё, пока она не двигалась, раскинувшись на столе среди смятого шёлка, с распущенными волосами и покрасневшими губами. Её метка слегка переливалась на фоне белой кожи, словно принявшая мою магию вслед за семенем. Я знал, что первое невозможно, но ожидал второго, пока стоял рядом и приводил в порядок дыхание медленнее, чем мне хотелось бы. Тело снова напомнило о себе неприятной тяжестью и маленьким, мерзким сопротивлением плоти, которое с каждым месяцем становилось всё труднее игнорировать. Беллатриса поднялась на локтях. В её взгляде не было стыда. — Всё хорошо? — спросила она негромко. Вопрос был почти детским по форме и совершенно не детским по сути. Я застегнул манжету и посмотрел на неё. — Сегодня да. Она закрыла глаза, будто получила больше, чем могла вынести. Я взял кольцо Лестрейнджа с края стола и поддержал его между пальцами, глядя на знакомое золото. — Надень. Беллатриса села. Волосы упали на плечи, платье лежало у её ног, и вся торжественная белизна дня теперь выглядела как ненужная ткань. Она протянула руку и я сам надел кольцо ей на палец. Она смотрела на это так, словно именно сейчас закончился свадебный обряд. — Не делай из этой ночи песню для себя, Беллатриса, — произнёс я. Угол её губ дрогнул. — Я не умею петь, — сказала она тихо. На мгновение это почти развлекло меня. Я коснулся её подбородка, заставляя поднять лицо. Она улыбнулась уже более открыто. Неправильная улыбка для новобрачной, которую должен ждать муж в другом доме. Правильная для той, кем я её делал.

***

Я остался в кабинете один уже под утро. На столе всё ещё лежали бумаги по Министерству, заметки Северина о компонентах для зелья Медоуз, отчёты Теодора, несколько писем, требовавших ответа. Мир не изменился от того, что миссис Лестрейндж провела брачную ночь не в брачной постели. Мир вообще редко меняется из-за одной ночи. Я сел и взял перо. Рука на мгновение показалась чужой. Сухой, слишком бледной, с тонкой тенью у костяшек. Я сжал пальцы сильнее, заставляя тело повиноваться простому движению. Впереди были дела, касающиеся владений новой миссис Лестрейндж. Её квартира в Кенсингтоне, на которую у меня были отдельные планы. Её сейф в Гринготтсе для личных вещей, которые могут беспроблемно храниться там, учтивая мой Швейцарский опыт взаимодействия с этой структурой. Но главное — её тело. Блэк не была женщиной, способной одним появлением испортить саму идею плана. Беллатриса была преданностью, плотью, готовностью, молодой кровью, которую можно было использовать.

Лавка «Зелья Розье», Косая аллея, Лондон

13 ноября 1969 года

Косая аллея становилась всё тише к зиме, и дело было не только во времени года или окончании подготовки к школьному периоду детей и их родителей. Нет. Времена, как сказал Сигнус, они меняются. Достаточно было нескольких нападений на поставщиков, двух пропавших ящиков с восточными основами для зелий и трёх случаев, когда чистокровные лавки внезапно начали получать письма с угрозами от тех, кто вчера ещё просил у них скидку, чтобы за витринными улыбками снова проступило истинное устройство мира. Люди боялись, что насилие перестанет быть чужим делом и войдёт в их складские книги. Лавка Северина Розье к вечеру ещё не пустовала, но уже переставала принадлежать покупателям. Полки с тёмным деревом уходили вверх почти до потолка, узкие стеклянные шкафы отражали свет ламп, а за прилавком стояли ящики с латунными табличками, которые приличные продавцы предпочли бы не иметь вообще. От дальней двери к кладовой тянуло холодом, сушёной полынью, спиртом, металлической горечью крови. Когда-то именно оттуда Сенвтен вывалилась в зал чёрная от порошка мгновенной тьмы и всё равно умудрилась выглядеть живее всех, кто стоял вокруг. Я помнил это не потому, что хотел помнить. Некоторые сны сохраняются в разуме как некачественно наложенное проклятие. Северин стоял за прилавком и отпускал последнего покупателя. Старая ведьма из тех, что носят траур десятилетиями и превращают его в социальное положение, брала настойку для мужа, у которого, судя по её словам, давно уже не было никаких прав на бессонницу. Рядом с ней худой мужчина с красным носом и мантией мелкого конторского служащего требовал порошок от язв на пальцах. У окна молодая ведьма в дешёвом зелёном пальто выбирала настойку от кашля для ребёнка, и её испуганный взгляд слишком часто уходил к закрытому шкафу с противолихорадочными зельями. Драконья оспа, покосившая парочку богатых семей, научила остальных смотреть на витрины иначе. Я сел в кресло у окна, не снимая перчаток. Отсюда всегда было удобно видеть и дверь на улицу, и проход к кладовой, и лицо Северина, когда он говорил с покупателями. Старая ведьма ушла первой, прижимая флакон к груди, словно несла не сон для мужа, а ещё один день власти над ним. Мужчина с красным носом задержался, пытаясь выяснить, можно ли получить скидку за постоянство, и Северин ответил ему с таким мягким сожалением, что тот покраснел ещё сильнее и заплатил полную цену. Молодая ведьма взяла настой, добавила к ним самый дешёвый укрепляющий сироп и, уже на пороге, спросила почти шёпотом, есть ли что-то от раннего жара. Северин посмотрел на неё чуть дольше. — Для ребёнка? — спросил он. — На всякий случай, — ответила она. — Приходите утром, — сказал Розье. — Новая поставка будет только завтра. Она ушла. Колокольчик над дверью звякнул, и лавка наконец стала достаточно тихой для разговора, ради которого я пришёл. Но прежде чем Северин успел закрыть кассовый ящик, дверь кладовой скрипнула, и оттуда вышел Эван. Два года изменили его не так сильно, как должны были бы изменить обычного ребёнка. Он всё ещё оставался светловолосым, слишком тонким, слишком осторожным в плечах, но в нём появилась собранность, которой Северин, вероятно, занимался почти с той же злой аккуратностью, с какой подбирал яды. Эван закрыл за собой дверь кладовой, заметил меня, замер всего на одно дыхание и поклонился. — Милорд, — сказал он, уже не выкрикивая. — Эван, — произнёс я, глядя на него мельком. Он подошёл к креслу рядом с окном и сел только после того, как бросил короткий взгляд на отца. Северин этого не одобрил, но и не остановил. Мальчик уже достаточно часто видел меня за последний год, чтобы подобное не считалось нарушением. Розье привёл его ко мне весной, когда первые магические всплески стали слишком заметными, чтобы продолжать называть их детским темпераментом. Тогда я использовал заклинания, однажды увиденные у Сентвен, что работала с ними почти инстинктивно и по памяти. Я же разобрал формулы, убрал лишние обходы, сделал схему чище и получил результат. И над Эваном поднялись тонкие графики, цветные нити и несколько линий, которые слишком точно повторили то, что Софи когда-то показывала мне самому: розовая линия выносливости, красные нити от головы, склонность к агрессии. В нём действительно было что-то, что не стоило выбрасывать. Но сегодня я пришёл не из-за сына Розье. Северин закрыл дверь лавки на внутренний замок и погасил одну из ламп у входа. С улицы теперь было видно только передний ряд флаконов и мою тень у окна. Эван сидел тихо, сложив руки на коленях. — Ты хотел видеть меня после закрытия, — сказал Северин, обходя прилавок. — Я полагаю, вопрос срочный. — Так и есть, — ответил я. Он остался стоять. — Тогда начнём с того, что уже испортило мне неделю, — произнёс Розье. — Опять поставки? — спросил я. — Я потерял два ящика восточных основ для зелий и одну партию желчи, — сказал он. — Не настолько много, чтобы нарушать график, но достаточно, чтобы понять, что кто-то проверяет границу. — Границу чего? — спросил я. Северин посмотрел на меня так, будто вопрос был слишком простым. — Дозволенности, — произнёс он. — Если человек может перехватить товар, не опасаясь, что завтра его найдут в канаве без языка, значит, он либо идиот, либо получил уверенность в действии от кого-то. В торговле Северин всегда был честнее, чем в людях. Людей он мог обманывать, товар же требовал более честной формы уважения. Если ящик с основами шёл из одного конца мира в другой, он должен был дойти. Если не дошёл, значит, кто-то нарушил нашу схему. — И ты решил, что это не случайность, — сказал я. — Случайность не выбирает поставки, связанные с противолихорадочными зельями, основами для стабилизации и кровяными настойками, — ответил Розье. — По крайней мере, не трижды подряд. Эван сидел слишком тихо для мальчика его возраста. Он не делал вид, что не слушает, но оставался неподвижным и не вмешивался туда, куда его не звали. — Ты проверял своих? — спросил я. — Я всегда начинаю с них, — сказал Северин. — Поэтому они всё ещё мои. Я едва заметно усмехнулся. Первым делом я проверил русских, потому что старые привычки редко умирают окончательно. Долохов с Джексоном подняли свои каналы через Руквуда и Каркарова, и всё, что удалось получить, лишь подтвердило предварительную догадку: восток сейчас был занят собой. Советы временами напоминали о себе отдельными движениями, но их головы были повернуты к собственным границам и соседям на востоке. Китайцы отнимали у них куда больше внимания, чем несколько английских ящиков. Значит, грязь была местной и раздражала всё сильнее. Иностранная рука хотя бы давала красивую легенду неприязни. Местная же означала расползание. Сквибы, грязнокровки, лавочники, родственники тех, кого слишком резко коснулась моя молодая кровь, случайные сочувствующие, люди, решившие, что беспорядок в Министерстве после назначения нового министра даёт им право трогать торговлю. После первых нападений прошлого года и показательных действий моих людей многие сделали правильный вывод, но не все. Таких следовало учить иначе. Я был уверен, что смена власти покажет совершенно иной результат. Внедрял людей в Министерство, чтобы в случае повторения столкновений прошлого года, такие как Барти Крауч не копали под нас. Но, видимо, проблема никогда не приходит одна. Селвин искал один край этой цепи. Некогда он был всего лишь подростком со старой фамилией, воровавшим зелья вместе с Яксли. Слишком самонадеянный для мальчишки и слишком ловкий, чтобы просто сломать ему пальцы и забыть. Теперь он вырос в молодого человека, достаточно опытного, чтобы понимать цену работы на меня, и достаточно упрямого, чтобы не идти в Министерство, как будто сама мысль связываться со структурой современной Англии могла испачкать его сильнее, чем ночные сделки. Другой молодой человек — Уолден Макнейр, напротив, метил именно туда. Он хотел чиновничьего веса и права говорить от имени закона, хотя пока показал только готовность к грубой работе и неспособность отличить полезную жестокость от жадного порыва. В прошлом он вместе с Рабастаном вырезал семью полукровки из-за товара, и именно после этого мне пришлось говорить с Рабастаном отдельно, объясняя, что кровь на полу сама по себе не является результатом, если после неё приходится зачищать половину района. — Теодор сообщил то же самое, — сказал я. — Часть товара всплывает не через Лютный. Это интереснее. Северин медленно наклонил голову и спросил: — Частные дома? — Через тех, кто вспомнил, что у него есть убеждения, — ответил я. — Сквибы не торгуют ядом Глизня, — заметил он. — Сквибы редко делают что-либо сами, если рядом есть любители грязнокровок, решившие, что несправедливость мира можно исправить кражей чужого имущества. Северин провёл пальцем по краю прилавка. — Значит, Медоуз? — спросил он. — Возможно она тоже задействована в этом, — сказал я. Имя Доркас Медоуз за последние месяцы стало появляться слишком часто для человека, который формально не должен был иметь значения. Она не появлялась на рынке ингредиентов лично. Не оставляла заказов там, где её можно было схватить за руку, не пользовалась явными посредниками Мунго, не давала Нотту возможности проследить путь через лабораторные документы. Это не свойственно осторожной одиночке. Это означало сеть. Я уже смотрел через вейл, через Розье, через Теодора Нотта, через Каркарова, Долохова, Руквуда и тех мелких людей, которые живут между складами, лавками и задними комнатами приличного мира. Пока картина оставалась неполной. А я не любил неполные картины, особенно если на них начинал проступать чужой разум. — Она не покупает у меня, — сказал Северин. — Не покупает у тех, кто связан со мной напрямую. И всё же кто-то даёт ей достаточно чистые компоненты, чтобы она продолжала. Для нестабильного зелья это почти оскорбительно. — Почти? — Оскорбление я получу, если она добьётся результата раньше, чем я пойму, кто ей помогает, — ответил он. Эван впервые поднял глаза на отца, но тут же опустил. Северин заметил это, но не сделал замечания. Между ними было больше тишины, чем тепла, и в этой тишине чувствовалась выстроенная за годы привычка. — Доркас Медоуз работает не одна, — сказал я. — И не ради одной болезни. Я думаю, люди редко начинают с древних болезней после школы, если их интересует только медицинская слава. Северин усмехнулся. — В этом ты, пожалуй, прав. Те, кому нужна медицинская слава, обычно идут в Мунго и мешают Нотту жить. — Нотт полезнее, когда ему мешают, — сказал я. — Он начинает двигаться. — А когда не двигается?, — спросил он, убирая с лица эту отвратительную улыбку. — Тогда ему напоминают, что случилось с теми, кто остановился, — ответил я спокойно и перевёл взгляд на часы. В последнее время это стало почти привычкой — проверять время в любой момент, даже когда я не нуждался в этом. — Меня интересует не только Медоуз, — сказал я. Он тут же произнёс: — Мне угадать или ты предпочтёшь сэкономить время? — Не становись раздражающим, — ответил я и посмотрел на него прямо. — Прошу прощения, милорд, — произнёс он мягко, и именно мягкость выдала, что он вовсе не раскаялся. Я снял перчатку с правой руки, кожа на пальцах выглядела слишком сухой даже в жёлтом свете лавочной лампы. Я заметил это раньше, чем Северин успел бы опустить взгляд, и снова надел перчатку. Я ненавидел необходимость учитывать лицо, зубы, волосы, кожу, дыхание. Ненавидел то, что даже власть вынуждена на время жить в материи. С Беллой это стало понятно с августа, когда не произошло ничего. Ни одного признака, ни одного устойчивого изменения. И ни один расчёт, составленный после всех лет с Сентвен, не дал результата. Я слишком много знал о том, как дать женщине ребёнка. Знал травы, циклы, ритуальные ограничения, греческие записи, славянские заговоры, бессмысленные французские примеси, полумедицинские схемы, старые семейные практики, которые аристократы хранили в сейфах. Я разбирал этот вопрос глубже, чем любой муж, желающий наследника. Тогда всё было сложнее. Её магия, её тело, её ненормальное ядро, её невозможное происхождение, перенос, плод, потеря, повтор. С ней не получалось потому, что она была нарушением крови. С Беллой должно было получиться именно потому, что она была пригодной. Но не получалось. — На рынке появились новые составы для укрепления женского магического контура? — спросил я. Между нам легла небольшая пауза для непосвящённого человека, достаточно длинная для меня. — Для зачатия? — уточнил он. — Я сказал то, что сказал, — ответил я спокойно. — Составов много, но новых почти нет. Результативных новых нет вовсе, — произнёс Розье. — Половина свежих зелий на рынке — подкрашенная мандрагора с дорогой этикеткой. Вторая половина опасна. Эван посмотрел в окно. — Мне не нужны лавочные сплетни, — выдохнул я. — Я понял, но лучше того, что уже известно, сейчас нет, — сказал Северин. Я слушал его и чувствовал, как раздражение становится холоднее. — А если проблема не в женщине? — спросил я. Северин опустил глаза. — Тогда хороших зелий ещё меньше, — сказал он и замолчал. Мы оба прекрасно знали историю Абраксаса и Ребекки, но всё же я должен был услышать его мнение. — Продолжай, — сказал я. — Мужские составы работают грубо, — произнёс он уже ровнее. — Они усиливают жар, ускоряют желание, временно повышают устойчивость семени, но если магический контур изменён, они дают обратный откат. Чем сильнее тело заставляют доказывать жизнеспособность, тем быстрее оно забирает плату. Это годится для старого чистокровного лорда, который хочет один раз зачать наследника перед смертью. Не для длительных попыток. Я посмотрел на него. — И что ты им продаёшь? — спросил я тихо. — Иногда пустышку, если они пришли слишком поздно и хотят только надежды, — ответил Северин. — Иногда укрепляющие зелья, если ещё есть что укреплять. Иногда предупреждение, если человек способен его услышать. — А если не способен? — спросил я. — Тогда он покупает у кого-нибудь другого и умирает увереннее, — сказал он и повернул голову к сыну. На мгновение я почти увидел в нём того мальчика из Слизерина, который сидел за столом со старшим курсом и уже тогда умел понимать чужие слабости раньше, чем те получали имя. Северин никогда не был самым сильным. Не был самым страшным, самым громким, самым полезным или самым удобным. Но он знал человеческую гниль на ощупь. Зелья были только способом держать её в стекле. — Мне нужны твои записи по этим зельям, — сказал я. — Все. Немецкие, болгарские, французские, старые английские. Не лавочные версии. Полные. — Они не дадут того, что вы ищете, — произнёс он. Я медленно поднял на него взгляд. Эван перестал смотреть в окно. Северин не изменился в лице, но лавка стала тише. — Ты не знаешь, что я ищу, — сказал я. — Нет, милорд, — ответил он. — Но я знаю, что такие вопросы редко задают до того, как человек уже попробовал всё, что считал достаточным. Я мог бы наказать его за эти слова. Достаточно было одного движения, чтобы напомнить, что годы рядом не дают права видеть меня там, где я не разрешал смотреть. Но это было бы тратой времени. Северин говорил из той же старой верности, из которой когда-то позволил себе поцелуй и получил за него предупреждение. Прошли годы, а глупое чувство не умерло. Значит, всё ещё могло служить. — Ты получишь три дня на записи, — сказал я. — Поставки, Медоуз и на тех, кто трогает мои торговые каналы. Северин склонил голову. — Три дня мало. — Тогда начни немедленно, — сказал я. Он посмотрел на меня чуть дольше. Затем перевёл взгляд на сына. — Эван, наверх. Мальчик сразу поднялся, поклонился мне, затем отцу и пошёл к узкой лестнице наверх. Его шаги быстро растворились на втором этаже. — Ты бережёшь его, — сказал я, когда мы остались одни. — Я его воспитываю, — ответил Розье. Я встал с кресла. Северин не двинулся, он понимал, что теперь разговор стал для него опаснее. — Если Эван начнёт заниматься, он перестанет принадлежать только тебе, — сказал я. — Я понял это ещё до того, как попросил, — ответил он. — Потери, милорд, — это единственное, к чему люди моего возраста уже должны быть готовы. Я подошёл к прилавку ближе, и он тут же опустил взгляд. — Осторожнее, Северин. — Простите, — произнёс он. — Это было лишним. Я положил на прилавок маленький запечатанный лист с перечнем компонентов, которые уже проверяли Нотт и Долохов. — Эти позиции появлялись рядом с Медоуз или исчезали перед тем, как она делала новый шаг, — сказал я. — Найди связь. Он пробежал список глазами. — Я постараюсь не разочаровывать вас слишком часто, — сказал он. Фраза была почти нейтральной, но под ней вновь шевельнулось то, что следовало бы давно вырезать из него, если бы оно не делало его временами точнее. Любовь, лишённая надежды, становилась разновидностью голода. Голодный человек опасен, но предсказуем, пока знает, кто держит его пищу. — Не старайся, — сказал я. — Делай. Северин склонил голову. — Да, милорд. Я направился к двери, но остановился уже у выхода. На стекле витрины отражались мои очертания: высокая тёмная фигура, перчатки, слишком неподвижное лицо, свет лампы, съедающий лишние подробности. Отражение было терпимым, пока я использовал магию. Я вышел в холодный вечер Косой аллеи. Лавки напротив уже закрывались, несколько прохожих ускорили шаг, увидев последнего посетителя у двери Розье. Где-то в глубине улицы хлопнула дверь, потом ещё одна. Мир сжимался к зиме. Люди прятали товары, письма, детей, болезни, надежды, страхи. Каждый считал, что его маленький тайник останется незамеченным, пока более крупные силы заняты друг другом. Они ошибались.