Глава XXXVIII «Мой дом» (Софи Сентвен)

Дом, Литтл-Хэнглтон

Рождество 1996 года

У меня сложилось впечатление, что осень 96-го была длиннее всех предыдущих. Сначала мне казалось, что время здесь вообще не двигается, пока я открывала очередной ящик, находила там старый волос, дохлую моль, ржавую булавку, пуговицу от платья, которого уже не существовало, и повторяла эту рутину изо дня в день. Потом я перестала считать дни, понимая, что, если не считать, можно было и не думать, сколько недель прошло с того момента, как меня выкопали из земли. Сколько ночей я провела в комнате его отца. Сколько раз просыпалась и сначала пыталась понять, где я, а уже потом вспоминала, что левая рука всё ещё лежит на простыне отдельной мёртвой вещью. Потом время ускорилось. Дом всё ещё оставался ужасным. В верхнем коридоре обои держались на честном слове, в моей старой комнате я так и не смогла открыть шкаф без тошноты, а в гостиной одна половина потолка была темнее другой. И всё равно дом менялся. Кухня уже пахла овсянкой, жареным хлебом, дымом от плохих дров и слабым мылом из деревенской лавки. В холле сквозь отмытые стёкла начал проходить свет. Патефон Шафика переехал в комнату на втором этаже, где мы иногда ставили пластинки, и дом, даже этот проклятый дом, оживал и, будто сам не верил, что внутри него всё ещё может звучать что-то живое. Мы начали спать вместе, но сначала Том оставался в кресле, потом я проснулась от холода, увидела его у окна, сказала что-то грубое про то, что он не может не изображать проклятого ночного сторожа, и он лёг рядом. Потом появились поцелуи утром, когда я ещё не успевала вспомнить, что должна его ненавидеть. Потом его ладонь на моей талии стала обычной вещью. Потом я перестала каждый раз вздрагивать, просыпаясь рядом с ним. Иногда я просыпалась не там, где засыпала. Один раз заснула в кресле у патефона, а очнулась на кровати, укрытая одеялом до подбородка, с ноющей спиной и чернилами на правой руке, хотя не помнила, чтобы писала. Том сидел у стола, разбирал свои бумаги и даже головы не поднял, пока я смотрела на тёмные пятна на пальцах. — Ты сама дошла до кровати ночью, — сказал он тогда, не отрывая взгляда от листа. — Я не спрашивала, — ответила я, хотя это был единственный вопрос. — Поэтому я и ответил, — произнёс он, и я захотела швырнуть в него подушку. Но только повернулась на другой бок и решила, что усталость делает с человеком странные вещи. С едой всё стало хуже к октябрю. Деньги, которые Дамблдор оставил мне летом вместе с лекарствами и своей проклятой деликатностью, таяли быстрее, чем хотелось бы. Том так и ходил в деревню, возвращаясь с пакетами крупы, яйцами, хлебом, иногда дешёвым мясом, и выглядел при этом так, будто покупка молока является очередной формой стратегической деградации, которую он переносит только ради более крупной цели. Потом я начала выходить с ним, но до деревни мы доходили всё реже. Чаще шли по полям, пока не темнело, собирали с магловских огородов мелкую картошку, морковку, капустные листья, яблоки с земли, иногда репу, которую я раньше считала пищей для людей, совершивших что-то особенно тяжёлое в прошлой жизни. — Ты понимаешь, что мы воруем овощи у маглов? — спросила я однажды, когда Том спокойно вытаскивал из земли кривую морковь. — Ты голодаешь, тебе необходимо питаться, Софи, — ответил он и бросил морковь в мешок. Я посмотрела на его тёмную мантию с грязью у края рукава, на пальцы, которые могли бы держать палочку, горло врага или моё лицо, а сейчас держали украденную морковь, и меня внезапно разобрал смех. — Великий Тёмный Лорд и морковь, — сказала я, зажимая рот ладонью. — Вот это и стоило увидеть твоим последователям.

***

К декабрю на кухне стояла сохранившаяся посуда, в гостиной можно было сидеть, не боясь замерзнуть, две комнаты на втором этаже были пригодны для сна, а в холле у двери я однажды поймала себя на том, что поправляю коврик ногой, как нормальная женщина, которая раздражается на беспорядок. За неделю до Рождества выпал английский снег, который показал, где наша крыша сильнее протекла, вместо создания праздничного настроения. Я стояла у кухонного окна, ела холодный хлеб, потому что ждать, пока он подсохнет на сковороде, не было сил, и смотрела, как пятнами белеет поле за домом. Там была могила Марволо, была земля, об которую я ударилась, врываясь в прошлое, и из которой Дамблдор вытащил меня. Там Волдеморт оставил моё тело, уверенный, что закончил разговор. Временами я смотрела туда слишком долго. Днём двадцать четвёртого декабря Том вернулся в дом с еловой веткой. Я сначала решила, что у меня снова что-то не так с головой. Он вошёл в кухню, стряхнул снег с плеч, поставил у стены мешок с картошкой и яблоками, а потом положил на стол длинную зелёную ветвь. — Нет, — сказала я сразу. — Ты ещё не знаешь, что именно отрицаешь, — ответил Том и снял перчатки. — Я отрицаю Тома Реддла, который приносит домой рождественскую ель. — Это не целая ель, а только ветвь, — сказал он и посмотрел на ветку без малейшего смущения. — О, тогда всё совершенно нормально! — сказала я и отложила нож, которым нарезала остатки хлеба. — Сейчас ты скажешь, что Рождество является полезным инструментом дисциплины? — Рождество является ритуалом, — произнёс Том, проходя к раковине. — Ритуалы удерживают людей в форме, когда смысл распадается. Ты можешь презирать повод и всё равно использовать структуру. — Салазар, ну какой же ты невыносимый! Ты даже праздник умудрился превратить в лекцию. — Ты предпочла бы сентиментальность? — ответил он спустя мгновение. — Я предпочла бы, чтобы ты признался, что украл ветку, потому что тебе захотелось сделать мне приятно! — выпалила я и ударила рукой по бедру. Он начал мыть руки, и вода шумела дольше, чем требовалось. Хороший знак. Или плохой. С ним всё всегда зависело от того, насколько я устала в этот конкретный день. — Я принёс её, потому что который день ты смотришь на деревенские окна, — сказал он наконец. — В двух домах у дороги уже давно стоят ёлки. В третьем на двери висит венок, сделанный без малейшего вкуса. Ты каждый раз задерживаешь взгляд. Я открыла рот, чтобы ответить, и закрыла. Крыса. Он, разумеется, видел. Видел даже то, что я сама себе не называла, потому что слишком глупо было хотеть Рождества в моём доме, среди записей, шрамов, пустого живота и войны, которая где-то там набирала силу. — Я смотрела, потому что венок был уродливый, — сказала я. — Разумеется, — ответил Том, вытирая руки полотенцем. — Именно поэтому ты замолчала на всю дорогу домой. Я взяла ветку и поднесла к лицу. Вот ублюдок. Нашёл самый грязный способ ударить меня под дых. — У нас нет украшений, — сказала я, уже понимая, что проиграла. — А как же ленты, нитки, несколько пустых пузырьков, твои заколки, обрывки фольги из коробки с чаем и отвратительный золотой шнур, который ты отказалась выбросить? — Он не отвратительный, — парировала я. — Он выглядит так, будто его сняли с мантии человека, которому нельзя было позволять одеваться самостоятельно, — сказал Том. Я прижала ветку к груди и посмотрела на него так, чтобы он понял, что ещё слово, и я наряжу этой дрянью лично его. — Доставай шнур, — сказала я. — Раз уж ты теперь у нас любитель праздников. — Не злоупотребляй моментом, София.

***

Мы поставили ветку в старый кувшин, набили его камнями и мокрой землёй, чтобы наше творение не завалилось на стол. После я достала из ящика ленты, которые раньше считала мусором. Красная была почти целая. Золотой шнур оказался действительно отвратительным, но я не призналась. Том разрезал ленты ровными кусками, завязывал их на ветке. Я вешала пустые пузырьки из-под зелий, старую серьгу без пары и маленькую металлическую пуговицу, которую нашла в комнате на втором этаже. В какой-то момент мне стало смешно от того, как серьёзно мы занимаемся этой нелепостью. Ветки кололись, ленты сползали, кувшин чуть не упал, а Том, человек, который когда-то собирался победить смерть, стоял посреди кухни и поправлял кривой бантик. — Ты понимаешь, насколько это губительно для твоей репутации? — спросила я, наблюдая, как он перевязывает красную ленту. — Только твоё чувство симметрии угрожает моей репутации: ты повесила три пузырька с одной стороны, — произнёс Том и перевесил один пузырёк выше. Я хотела съязвить, но вдруг осознала, что стою на грязной кухне, в старом платье, с мёртвой левой рукой, рядом с еловой ветвью и улыбаюсь, как идиотка. Я сразу отвернулась к плите, потому что такая слабость должна была быть наказуема хотя бы молчанием.

***

К вечеру мы приготовили ужин. Том почистил картошку, нарезал яблоки и всё время следил, чтобы я не пыталась поднять тяжёлую кастрюлю одной рукой, а я делала вид, что всё контролирую. Наш рождественский ужин состоял из картошки, лука, пары яиц, сухого хлеба, яблок и последней ложки сахара, которую я торжественно потратила на то, чтобы яблоки стали хоть немного слаще. — Нам нужны деньги, — сказала я, когда яблоки начали шипеть на сковороде. — Или работа. Или богатый идиот, которого можно обмануть. — Лавки в Косом переулке плохо защищены в праздничные дни, — сказал Том, нарезая хлеб. Я повернулась к нему. — Ты? Предлагаешь мне воровать из лавок? — Я предлагаю учитывать доступные ресурсы, — ответил он спокойно, без малейшего смущения. — Я лучше пойду охотиться в поле, — быстро ответила я. — Ты не умеешь охотиться. — Значит, умру честной женщиной, — парировала я и перемешала яблоки на сковороде. Том поднял глаза. — Ты никогда не была честной женщиной. — Зато я была женщиной с каким-никаким выбором, — сказала я и ткнула деревянной ложкой в яблоки. — Иногда. Местами. При хорошем освещении. Он едва заметно выдохнул, что можно было назвать почти смехом. И в этот же момент в дверь резко постучали, отчего я уронила ложку на плиту. Она ударилась о край сковороды, яблочный сок брызнул на горячее железо, и кухня тут же запахла жжёным сахаром. Том уже стоял между мной и холлом. — Кто это может быть? — спросила я шёпотом. — На второй этаж, — произнёс он тоже тихо, и в его голосе не осталось ничего домашнего. Второй стук оказался спокойнее первого. Я вытерла правую руку о полотенце, поправила платье и почувствовала, как внутри поднимается старая дрожь. — Я не маленькая девочка, — сказала я. — Тогда соберись, — ответил Том и пошёл к лестнице. — Не называй меня. И помни об обете. Я кивнула, хотя он уже поднимался по лестнице. Его шаги растворились наверху. Я пошла в холл. На входной двери не было венка, потому что до такой степени безумия мы ещё не дошли, хотя, если учитывать всё остальное, венок уже ничего бы не испортил. Я открыла и увидела Дамблдора, стоявшего на крыльце в тёмно-синей мантии, со снегом на плечах. Его борода была аккуратно перевязана у груди, очки сидели низко, глаза смотрели мягко и внимательно. Правая рука была спрятана в рукаве, но я всё равно увидела тёмную ткань повязки у запястья. Значит, проклятие всё ещё жрало его. Хорошо. Нет. Не хорошо. — Мисс Сентвен, — произнёс он и слегка склонил голову. — Простите за поздний визит. — Я не приглашала вас, — ответила я, держась за край двери. — Это одна из причин, по которой я постучал, а не вошёл без разрешения. В моём возрасте приходится беречь остатки приличий, — сказал Дамблдор, и уголок его рта дрогнул. Я не улыбнулась. Не было настроения раздавать старикам милость. — Что вам нужно? Он посмотрел мимо меня в холл, взгляд скользнул по полу, по лестнице, по пятнам света из кухни, по куску красной ленты на столике у стены. Потом вернулся ко мне. — Прежде всего убедиться, что вы живы, — сказал Дамблдор. — И, по возможности, что вы едите чаще одного раза в два дня. Вы сильно похудели. — А вы выглядите так, будто ваша рука продолжает гнить под повязкой, но я же не стою у вашего порога с весами и супом, — парировала я. — Справедливое замечание, — сказал он. — Однако моя рука находится под наблюдением. А вы, насколько я понимаю, нет. — Я под наблюдением, — выпалила я и сама услышала, что сказала. Однако обет не дал о себе знать, а Дамблдор не поменялся в лице. — В таком случае я рад, — произнёс он. Я отступила в дом только потому, что уже холод полез под одежду. Дамблдор воспользовался этим и вошёл, аккуратно стряхивая снег с мантии у порога. — Кухня там, — сказала я. — Но если вы пришли читать мне мораль, лучше сделайте это здесь. Тут холоднее, и вам быстро надоест. — Я пришёл не за этим, — ответил Дамблдор, проходя следом. На кухне запах жжёного сахара уже смешался с картошкой, луком, дымом и хвоей. На столе стояли две тарелки. Одна моя, вторая пустая, чистая, поставленная напротив. Рядом две чашки. В одной была вода. Вторая тоже была пустой. — Я принёс вам немного денег, — сказал Дамблдор и достал из внутреннего кармана небольшой кожаный кошель. — И несколько зелий. Бадьян, укрепляющее, средство от боли. Я посмотрела на кошель: деньги, еда, мыло, дрова, чай. Человеческая жизнь в мелочах, которые всегда заканчиваются раньше, чем гордость успевает придумать красивую отговорку. Я протянула руку. Не бери, пока он не скажет, зачем явился. — Голос Тома прозвучал в голове так чётко, что я едва не вздрогнула. Я сжала пальцы, не коснувшись кошеля, и произнесла: — Что вы хотите? Дамблдор медленно положил кошель на край стола. Словно оставил между нами, как приманку или как выбор. У него это получалось слишком тонко. Лимонные дольки, старая коробка, газеты о мёртвых, чужие записи, записка: для того чтобы выйти, нужно переступить через порог. Тогда я решила, что это стариковская ерунда, а теперь он стоял в моей кухне и снова пытался заставить меня смотреть на него. — Я хотел бы поговорить с вами о Томе, — произнёс он. В горле сразу стало тесно. — Вы уже говорили со мной, — ответила я сквозь зубы. — Да, но этого было недостаточно, — ответил он, словно предлагал поговорить о погоде. — Для кого? Дамблдор снял очки, протёр их краем рукава и снова надел. Правая рука почти не двигалась. Левой он делал всё слишком спокойно. — Для тех, кто может погибнуть, если мы не поймём его лучше, — сказал он. Я засмеялась: — У вас всегда есть кто-то, кто может погибнуть, если я не выверну перед вами свою историю? — Я прошу только то, что может помочь остановить его. — Его, — повторила я и посмотрела на еловую ветку, чувствуя, что на Дамблдора уже было опасно смотреть. — Вы приходите в этот дом, видите, что я всё ещё стою, и первое, что вам нужно, это не я. Вам нужен он. — Я пришёл к вам, — уточнил он. — Через него, — ответила я, не успокаиваясь. Между нами возникла тишина. Сковорода на плите тихо шипела, и я резко вспомнила про яблоки, но не двинулась. Пусть горят. В этом доме столько всего сгорело, что яблоки уже не делали погоды. — В посылке, которую я отправил вам летом, была фраза, — сказал Дамблдор. — Возможно, вы сочли её назидательной. Но знайте: я имел в виду не только дверь этого дома. Прошлое умеет становиться комнатой, мисс Сентвен. Иногда человек запирается в ней так крепко, что начинает принимать стены за защиту. Но стены остаются стенами, даже если за ними тихо. Я почувствовала, как злость наконец-то нашла нормальную форму и подняла голову. — Вы пришли в мой дом, в Рождество, чтобы сказать мне, что я неправильно горюю? — Нет. Я пришёл, чтобы сказать, что я боюсь за вас, — ответил Дамблдор. — Не надо бояться. Я уже видела всё самое страшное, — сказала я. — Тогда я выражусь иначе, — произнёс он. — Вы очень слабы и почти не выходите из дома. Вы живёте среди записей человека, который разрушил слишком много чужих жизней и вашу в том числе. Вы защищаете его даже тогда, когда я не произношу обвинения. И я не уверен, что это место помогает вам выжить. Тишина вновь упала между нами, и в какой-то момент я поняла, что слышу, как в печи трещит сырое полено: Софи, молчи. Обет. Я скривилась и отвернулась к плите. Яблоки подгорели окончательно, и мне пришлось снять сковороду с огня одним резким движением. Ручка едва не выскользнула из рук, и Дамблдор сделал движение вперёд. Я подняла на него глаза: — Не надо. — Я не хотел вас пугать, — произнёс Дамблдор и остановился тут же. — Меня трудно напугать стариком с больной рукой. — Вы тоже больны, София. Вы опираетесь бедром на стол уже несколько минут, — сказал он, и в его голосе на секунду мелькнуло что-то почти сухое. — Засуньте своё наблюдение в свой карман к лимонным долькам, — сказала я грубо. — Позвольте мне осмотреть вас, — сказал Дамблдор после короткой паузы, не реагируя на мою грубость. — Только осмотреть. Никакой легилименции, никаких вопросов сверх необходимого. Я хочу понять, как действует остаток яда и почему рука не восстанавливается. — Нет, — ответила я сразу. — Мисс Сентвен, — произнёс он мягче. — Я сказала нет, — повторила я и оттолкнулась от стола, чтобы доказать, что моё тело всё ещё слушается. — Моё тело уже осматривали, резали, лечили, закапывали и выкапывали. С меня достаточно. Глаза старика на секунду стали старше. — Простите. Я не буду больше настаивать. Но зелья оставлю, — сказал он и положил свёрток рядом с кошелём. — И деньги тоже. Вы имеете право мне не верить, но деньги не требуют от вас доверия. Они только дадут вам еду, дрова и лекарства. Я резко посмотрела на него. Вот же старый змей. — Забирайте деньги, — сказала я и взяла кошель со стола, чтобы сунуть ему обратно. — Я справлюсь. Дамблдор не протянул руку. — Справиться и выжить — не одно и то же, — произнёс он и посмотрел на кошель в моей руке, потом снова на меня. Я почувствовала, как пальцы начинают дрожать. Монеты внутри тихо звякнули. Не отдавай из злости. Отдай, если решишь, что цена выше пользы, — прозвучал голос Тома в голове. Даже внутри моей злости он умудрялся звучать умнее меня. — Вы хотите, чтобы я вышла из прошлого, — сказала я, сжимая кошель. — Вы думаете, я не поняла? Дамблдор снял очки и устало потёр переносицу левой рукой. — Я думаю, вы поняли именно ту часть, которая могла вас разозлить, — ответил он. — Остальную вы пока не хотите слышать. — А остальная какая? — спросила я. — Что мир живёт дальше? Что мне надо переступить через порог, отпустить прошлое, простить себя, помахать рукой мёртвым и начать выращивать мандрагору? — Нет, — сказал он и снова надел очки. — Остальная часть в том, что прошлое не просит, чтобы его отпускали. Оно не ребёнок и не птица в клетке. Иногда достаточно перестать позволять ему говорить вашим голосом. Я вдруг услышала тишину второго этажа. Услышала дом. Услышала собственное дыхание. — Уходите, — сказала я тихо. — Конечно, — ответил он сразу же и взял со стола свёрток с зельями, перекладывая его ближе ко мне. Кошель я всё ещё держала в руке, и он не потянулся за ним. — Но это оставьте себе, — добавил он и направился к холлу. Я пошла за ним, он остановился у двери, посмотрел на лестницу. — С Рождеством, мисс Сентвен. Я уже открыла дверь, выпуская его, и закрылась прежде, чем он успел бы добавить что-нибудь ещё. В доме было тихо и я не знала, слушал ли Том сверху, ушёл ли в кабинет, растворился ли в записях. Я подняла голову от двери. Деньги от Дамблдора, еловая ветка от Тома, яблоки на сковороде, рука, которая не работала, дом, который я считала своим местом, и я посреди всего этого, как последняя дура, которая решила, что если достаточно долго оттирать грязь, то кровь тоже когда-нибудь сойдёт. — Можешь спускаться, — сказала я, не поворачиваясь к лестнице. Ответа не было, но наверху скрипнула доска, а затем я услышала шаги. Том остановился на последней ступени и посмотрел сначала на меня, потом на кошель в моей руке. — Старик себе не изменяет, — сказал Том. — Ты подслушивал? — спросила я, хотя сама велела ему уйти наверх именно затем, чтобы он мог слышать и быть неувиденным. — Дом не настолько велик, София, — ответил он и спустился в холл. — Не начинай, — сказала я и вошла в кухню. В нос тут же ударил слишком яркий запах горелых яблок. Я положила кошель на стол, отодвинула сковороду, взяла ложку, потом бросила её в раковину и уставилась на нашу жалкую рождественскую ветку. Семейное торжество в Доме Реддлов: подгоревший сахар, пустой желудок, чужие деньги и Том, который стоял за моей спиной. — Он видел тарелки, — произнёс Том. Я повернулась к нему. — И что? — спросила я. — Старик узнал, что я ем из двух тарелок? Какая потеря для тайны века. Том прошёл к столу, взял пустую тарелку, потом чашку напротив моей и медленно посмотрел на меня, что всегда означало, что он уже ушёл дальше меня и теперь ждёт, когда я доползу. — Он видел больше, чем ты хотела показать, — сказал Том и поставил чашку ближе к своей стороне стола. — Он просто увидел меня, — ответила я и открыла дверцу шкафчика резче, чем требовалось. — Голодную, злую, плохо воспитанную женщину с неработающей рукой. Удивительный набор, но ещё не повод обращаться к Нотту в Мунго. Том поднял глаза. — Ты защищала меня в разговоре, — сказал он. — Он пришёл за тобой, а не за мной, — сказала я, слегка замирая от его слов. — Да, и этим он опасен. Дамблдор — добрый человек, когда доброта совпадает с его целью, — Том подошёл ближе. — Это не делает его безопасным. — А тебя делает? — спросила я и посмотрела ему прямо в лицо. Он промолчал. Хорошо. Хоть здесь хватило ума не лезть с ответом. Я взяла кошель и швырнула его в ящик под столом. — Мы оставим их, — сказала я. — Разумно, — ответил Том. — Не хвали меня, — бросила я и взяла сковороду. — Лучше скажи, что делать с этими яблоками. Он посмотрел на чёрные края и на прилипший сахар. — Съесть то, что не сгорело, — сказал Том. — Остальное выбросить. Я фыркнула, хотя злость всё ещё сидела под рёбрами. Мы разделили яблоки на съедобное и мёртвое. И тут Том, к моей неожиданности, положил на свою всегда пустую тарелку несколько ломтиков яблока и кусок хлеба. Я посмотрела на тарелку, потом на него. — Что ты делаешь? — спросила я. — Сажусь, — ответил Том и сел напротив. Я ждала объяснения, очередной холодной фразы про ритуал и мою склонность придавать значение предметам, когда сил на настоящие выводы уже нет. Но он просто взял кусок яблока двумя пальцами, посмотрел и, к моему ужасу, положил в рот. У меня внутри всё остановилось. Он медленно прожевал без торжественного вида человека, который вернулся с того света и наконец-то может есть. Потом взял чашку, налил туда воды из кувшина и сделал глоток. — Нет, — сказала я. Том поставил чашку на стол. — Ты слишком часто начинаешь с этого слова, София. — Ты не ел, — сказала я и упёрлась ладонью в стол. Дерево под пальцами было липким от сахара. — Ты не пил! — Так и было, — ответил он. — И что изменилось? Он посмотрел на свою тарелку, потом на ветку с лентами, на окно, за которым снег начал ложиться гуще. — Дом, — сказал Том. — Ты. Время. Я не могу назвать точный механизм. — Ты не знаешь? — сказала я. — Или не можешь сказать? — Я могу придумать несколько объяснений, — ответил он. — Но ты спросила не об этом. Ты спросила, что изменилось. Я села напротив, потому что ноги стали мягкими. — Ты восстанавливаешься, — сказала я. — Возможно, — ответил он почти сразу. — Не говори «возможно», — сказала я резко. — Я вижу, что ты меняешься. Он чуть наклонил голову вбок. — Ты видишь, что я могу проглотить кусок яблока и воду. Из этого ещё не следует, что я возвращаюсь в прежнее состояние. — А если следует? Том положил руки на стол. Длинные пальцы, чистые ногти, тонкая линия костяшек. — Тогда мы узнаем это постепенно, — сказал он. — Паника не ускорит понимание. — Зато иногда помогает не умереть от внезапной глупости, — ответила я. — Твоя паника чаще приводит тебя к внезапной глупости. — Пошёл ты к Моргане! — Только с тобой, Софи, — произнёс он и взял ещё один ломтик яблока. Я смотрела, как он ест. В этом не было ничего страшного, если не знать, что он не должен был уметь. Просто мужчина за столом, плохой ужин, хвоя в кувшине, снег за стеклом. Но внутри меня что-то сломалось. К ужасу можно готовиться месяцами, а потом он садится за стол и ест подгоревшее яблоко. — Не становись живым у меня на глазах, — сказала я внезапно, перебивая внутренний диалог. Том поднял на меня глаза и начал смотреть. — Я уже здесь, — сказал Том. — В остальном мы разберёмся. Я посмотрела на его тарелку, на свою, на кувшин, на ветку. В доме снова было тихо. — С Рождеством, значит, — сказала я. Том тоже посмотрел на жалкую ветку, на ленты, на пузырьки из-под зелий и на золотой шнур. — С Рождеством, София, — ответил он. Я взяла кусок хлеба, откусила и заставила себя жевать. Потом ещё раз посмотрела на его чашку. Вода в ней дрожала мелкими кругами, потому что стол стоял неровно или потому что у меня тряслись колени.