Глава XXXIX «Предел» (Том Реддл)

Малфой-менор, Уилтшир 16 декабря 1969 года

Записи Северина пришли на третий день, как я и приказал. Он прислал их утром, через серую сову, запечатав пакет тремя слоями защиты и отдельным коротким письмом, где сообщал, что полные формулы мужских составов разделены по школам происхождения, а сведения о Медоуз вынесены в отдельный свиток. Я разложил бумаги на столе в своём кабинете и несколько минут смотрел на немецкие рецептуры, составленные врачами для стареющих наследников, на болгарские смеси с огненной основой, на французские укрепляющие зелья, где половина эффективности держалась на красивом флаконе. Ничего нового. Северин оказался прав. Всё это годилось для людей, которые поздно приходили к зельевару, уже зная ответ, но желая купить себе ещё один месяц иллюзии. В формулировках прослеживалось то, что я уже находил ранее, в старых записях с периода жизни во Франции: подтолкнуть тело, разогреть кровь, увеличить устойчивость семени, усилить связь между мужским контуром и женском телом. Тут же было и несколько позиций, которые могли использоваться для женского контура. Северин отметил их тонкой линией на полях, без комментария, зная, что я замечу. Я скрутил первый свиток и взял лист Северина по грязнокровке. Доркас Медоуз всё ещё оставалась достаточно далеко, чтобы её нельзя было взять за горло без лишнего шума, и достаточно близко, чтобы она уже начала мне мешать. Я провёл пальцем по списку, который мог быть с ней связан, когда в дверь постучали. — Войдите, — сказал я, не убирая бумаг. Тиберий Нотт вошёл в чёрной дорожной мантии, снял перчатки уже у стола и положил рядом кожаный футляр с инструментами. На его лице не было следов спешки, хотя я знал, что утром он был в Мунго, затем в квартире Лестрейнджей, потом снова в Мунго. — Ты просил закончить до вечера, — произнёс он, раскрывая футляр. — Начни с неё, — сказал я. Нотт поднял взгляд. — Беллатриса Лестрейндж здорова, — сказал он. — Она молодая, сильная, без скрытых повреждений после брачного договора, без следов старых проклятий в маточной ткани, без нарушения цикла. Магический контур устойчивый. Род Блэк дал ей хороший материал. Я смотрел на него и ждал главного. — С июля по декабрь не было ни одного зачатия, — произнёс Нотт и открыл небольшой блокнот. — Ни одной задержки, ни одного раннего срыва, ни одного признака, который можно было бы принять за начало процесса. На столе тихо щёлкнула крышка чернильницы. Домовики опять плохо закрепили её после чистки, или рука моя двинулась сильнее, чем я рассчитывал. Я посмотрел на чёрное стекло и заставил пальцы лечь ровнее. — Она могла скрывать ранний срыв, — сказал я. Тиберий прикрыл блокнот. — Она бы не смогла скрыть его от меня, милорд, — ответил он. — И, судя по её состоянию, не захотела бы. Белла мечтала бы принести мне даже всю свою кровь, если бы решила, что это будет принято за доказательство преданности. Да, здесь он был прав. — Значит, ты ничего не нашёл, — сказал я. — Так и есть, — произнёс Нотт и развернул передо мной лист, где были даты и заключения. Никакого события. Я взял лист и прочитал его полностью, хотя первые две строки уже содержали весь вывод. — С медицинской точки зрения женщина исключается из списка причин, — закончил он. Я отложил лист на стол. В правой руке появилось неприятное ощущение сухости, будто кожа под перчаткой натянулась слишком туго. Я снял перчатку и посмотрел на пальцы. Серость у костяшек стала глубже. Ногти приходилось поправлять магией каждое утро. — Тогда проверь меня, — сказал я. Нотт молча достал из футляра две стеклянные ампулы, чёрный камень с рунами по краю и иглу для крови. — Руку, милорд, — произнёс он. Я протянул левую. Он коснулся запястья камнем, провёл палочкой над венами и нахмурился. — Говори, — сказал я, замечая его изменения. — Контур нестабилен, — ответил Нотт. — Хуже, чем в августе. Тиберий взял иглу и проткнул кожу без боли, однако, кровь вышла гуще, чем была должна. Тёмная, почти чёрная. Нотт собрал несколько капель в ампулу и поднёс к свету. Кровь осела тяжёлым слоем, затем поднялась тонкими нитями к горлышку, где вспыхнула остаточной магией. — Тело держит силу рывками, — сказал Нотт. — Оно уже не распределяет нагрузку ровно. Часть тканей питается магией напрямую, часть получает только то, что остаётся после выполнения основных биологических функций. Я посмотрел на него. Он закрыл ампулу пробкой и взял следующую. В комнате стало тише. — Тело пережило нагрузку, для которой человеческая ткань не рассчитана. Повторные разрывы души, длительная зависимость, резкое прекращение мака, восстановление после Мунго, новый крестраж, постоянная трансфигурационная маскировка, регулярная магическая нагрузка и попытки заставить репродуктивную систему работать на фоне общего распада. Если рассматривать всё это как единый процесс, вывод будет грубым, если разделить тело и волю, картина становится яснее. — И какова картина? — спросил я. Нотт положил ампулу рядом с первой. Его длинные пальцы были слишком спокойными. Я впервые за вечер захотел сломать их по одному. — Воля продолжает приказывать, — сказал он. — Тело выполняет то, что ещё может выполнить. Зачатие, судя по всему, уже вне доступной области. Я встал, кресло беззвучно отъехало назад, потому что я удержал его магией. Тиберий посмотрел на меня снизу вверх. — Ты ошибаешься, — сказал я. — Возможно, — ответил он. — Поэтому я говорю судя по всему, а не невозможно. — Даже будучи трижды разорванным душой, я сумел дать Софи ребёнка, — произнёс я. — Ты это видел, ты держал его в руках. Тиберий отвёл взгляд к ампулам. — С этим я не спорю, — сказал он. — Значит, факт опровергает твой вывод, — сказал я. — Один факт не всегда опровергает закономерность, — ответил Нотт. — Иногда он показывает исключение. Я подошёл к столу ближе. Бумаги Северина зашевелились от движения воздуха. Свиток с составами для укрепления мужского контура покатился к краю, но я задержал его магией. — Исключение, — повторил я. — Да, милорд, — сказал Нотт. — У Софи Сентвен был нестандартный магический контур, временная нагрузка после переноса, ваша родственная кровь, аномальная восприимчивость к артефактам и собственная нестабильность. Ты тоже тогда был иным. — Ребёнок был слепым и глухим из-за крови, — сказал я. — Софи и я были троюродными братом и сестрой. Это объясняет дефект. — Это объясняет часть дефекта, — произнёс Нотт. — Возможно, значительную, но не объясняет сам факт зачатия в таких условиях. Я ударил ладонью по столу. Чернильница треснула, чёрная линия поползла по дереву между листами. Нотт посмотрел на пятно, затем снова на меня. — Ты хочешь сказать, что тогда получилось только потому, что она была уникальна, — произнёс я. — Нет. Я хочу сказать, что Беллатриса Лестрейндж здорова, проверена и предсказуема. И именно поэтому по ней я могу сделать точное заключение, — ответил он. Это даже не было выкидышами. С таким я уже сталкивался. Здесь оставалась лишь пустота. — Продолжишь наблюдение за Беллатрисой, — сказал я. — В этом нет медицинской необходимости, — ответил Нотт. — Я не спрашивал тебя, я сказал, что будет дальше. — Тогда я продолжу, — произнёс он. — Раз в три месяца будет достаточно. — Каждый месяц, — сказал я. Он поднял глаза. — Частые осмотры начнут вызывать вопросы у Родольфуса. — Родольфус будет думать о том, что я разрешу ему думать. — У Беллатрисы тоже появятся вопросы, — сказал Нотт. Я наклонился к нему через стол. — Беллатриса не твоего ума дело, — сказал я. — Это делает её удобнее мисс исключительности. Нотт молча закрыл футляр, и на этом медицинская часть разговора могла бы закончиться, если бы не свиток, который он достал из внутреннего кармана. — Это по Медоуз, — сказал он. Я взял свиток. — Ты решил принести пользу до того, как я о ней тебе напомнил, — произнёс я. — Вы уже напомнили, — ответил он. — На свадьбе Лестрейнджей, милорд. Я развернул свиток, где было несколько фамилий, патронажные счета в Мунго раннего периода, выписки компонентов, разовые допуски в архив новых стажёров. Никаких прямых связей с Доркас Медоуз. Именно поэтому всё становилось интереснее. — Она ничего не берёт через основную лабораторию, — сказал Нотт. — Но использует людей, которые имеют право брать малое. Слишком малое, чтобы бухгалтерия заметила, если каждый берёт только один раз. — А если сложить? — спросил я. — Тогда получается достаточно для серии опытов, — ответил он. — И ещё для помощи нескольким больным, которые официально не проходили через Мунго. Я провёл взглядом по фамилии сквиба, грязнокровки, двух полукровок и одной предательницы крови. — Кто подписывает направления? — спросил я. — Формально никто, — сказал Нотт. — Каждая бумага имеет основание. Благотворительная выдача. Частный заказ. Списание на учебные опыты. Ошибка склада. Всё слишком мелко. — Слишком много, чтобы быть случайностью, — сказал я. — Да. Я свернул документ. — Медоуз не могла выстроить это одна. — Я пришёл к тому же выводу, — произнёс Нотт. — И ещё: людей, связанных с этими бумагами, защищают. В двух случаях мои внутренние проверки Мунго были остановлены письмами из юридической комиссии при Визенгамоте. Визенгамот. Вот уже ближе. — И ты не знаешь, кто стоит за комиссией, — сказал я. — У комиссии много старых имён, — ответил он. — Но последнее слово в подобных вопросах редко произносит тот, кто подписывает бумагу. Я усмехнулся. Всё же Тиберий мог быть приятен. — Иди, — сказал я. Он собрал футляр, но у двери остановился. — Зелья Северина могут временно дать видимость результата, — произнёс он. — Вы это знаете, но я обязан сказать. Они ускорят распад. Я посмотрел на него через плечо. — Ты слишком часто стал вспоминать обязанности. Вон, — сказал я. Он поклонился и вышел. Дверь закрылась. Я остался среди бумаг и двух ампул собственной крови, которые Тиберий оставил на столе. Сознательно, чтобы я видел и не стал превращать разговор в спор о Белле, Софи или врачебной осторожности. Я взял одну ампулу и поднёс к свету. Кровь внутри уже осела. Нити магии у горлышка погасли, оставив мутный след на стекле. Раньше кровь держала цвет иначе. Раньше тело работало молча. Теперь оно требовало учёта, словно отдельная провинция, где начался мятеж. В зеркале над камином отразилось лицо, которое утром пришлось собирать по частям. Магия ещё держала новые волосы. Глаза я спрятал под тонким слоем чар, но краснота всё равно возвращалась к краям радужки, стоило мне устать. Серость кожи поднималась от шеи к скулам, и если не следить, лицо становилось слишком близким к тому, что ждало меня в конце этой дороги. Я поставил ампулу рядом с листом о Беллатрисе и впервые за вечер позволил мысли пройти до конца. Софи дала мне ребёнка. Беллатриса не дала ничего. За окном уже темнело. В саду Малфой-менора снег лежал тонким слоем на голых ветках, и дом выглядел спокойным. Чужой дом, занятый моей волей, пока его хозяин пытался от меня спрятаться. Абраксас когда-то говорил слишком много о цене, которую люди платят за продолжение крови. Теперь его собственная плоть считала дни, а я сидел за его столом и разбирал проблему, в которой даже мёртвый сын Сентвен оказался полезнее живой Блэк. Я взял перо и в этот момент голос Софи поднялся из памяти без приглашения: ты мерзкий ублюдок, не способный ни на что, кроме убийства и смертей. Ты не способен даже на нормальное дитя. Ты остаток от твоей мелкой, никчёмной, трусливой душонки. Будь ты проклят. Я сжал перо, и оно треснуло между пальцами. Чернила легли на кожу чёрной полосой. Несколько секунд я смотрел на неё, затем медленно вытер руку платком. Голос не имел значения. Я взял новое перо.

***

Эйвери пришёл ближе к полуночи, хотя назначенное время было девять. Он вошёл без своей обычной улыбки, и это сообщило о результате раньше, чем он заговорил. Лисандер был из тех, кто ещё со школы умел хохотать перед опасностью, спорить с людьми, которых собирался покалечить, и делать вид, что мир существует исключительно для его развлечения. Тихим он становился, когда причина, как правило, лежала в цифрах. В его руках была папка и плоская чёрная коробка, перевязанная серебряной лентой. Коробка была лишней. Значит, он принёс её сознательно, с наглым расчётом. — Ты опоздал, — сказал я. — Гоблины решили, что сегодня лучший вечер для проверки трёх старых переводов, — ответил Эйвери и положил папку на стол. Коробку он оставил у себя в руках. — Я убедил их перенести удовольствие. — Ты становишься влиятельнее, кто бы мог подумать. Он усмехнулся, но сел только после моего взгляда, положив коробку перед собой, и провёл большим пальцем по серебряной ленте. — Это за опоздание? — спросил я. — За опоздание я принёс больше, чем ожидалось, — сказал Эйвери и кивнул на папку. — Это за другое. Я посмотрел на него внимательнее. Он знал о Валериусе. Мальсибер не просто умер от болезни. Он умер по моему приказу, потому что стал слабым звеном, и Эйвери пришёл показать, что понял правило. — Открой, — сказал я. Лисандр развязал ленту и откинул крышку. На чёрном бархате лежала серебряная маска. Верхняя часть лица закрывалась лёгким овальным изгибом, по металлу шли тонкие линии, похожие на трещины и ветви. Рот был отмечен тёмными штрихами, стянутыми в зашитую линию. Работа была грубее той, которую я помнил, дешевле по металлу, беднее по чарам, но мысль считывалась без усилия. Я взял маску двумя пальцами и поднял к свету. Серебро блеснуло у края, затем потускнело. Эйвери наблюдал за моей рукой с редкой для него собранностью. Я положил маску обратно в коробку и посмотрел на него. В такие минуты Лисандр становился почти полезнее, чем хотел показать. Он не просил оправдания, не требовал уверенности и не изображал скорбь по человеку, которого при жизни терпел с трудом. Он пришёл, увидел пустое место рядом со мной и поспешил поставить себя так, чтобы я заметил, как он выбирает сторону приказа. — Метка под рукавом работает для своих, — ответил Эйвери. — Маска же может работать для улицы и чужого ужаса. Пока, что люди вроде Лестрейнджей, Макнейра и молодых Селвинов слишком любят собственные лица, а такое может начать мешать делу. Я провёл пальцем по краю коробки. Плохой и нахальный подарок, сделанный с запозданием, учитывая прошлое лето, и принесённый человеком, который пытался спрятать политическое чутьё под видом шутки. И всё же в нём было зерно. — Маска так себе, Лисандер, — сказал я. Он выдохнул почти со смехом. — Я рассчитывал, что ты оценишь мысль, а не работу мастера. Я закрыл коробку и отодвинул её к краю стола. — Найдёшь другого мастера, который сможет повторить маску без лишних вопросов, — сказал я. — Серебро нужно заменить. Остальное оставить. Эйвери поднял взгляд. — Рот? — Особенно рот, — ответил я. — Теперь цифры. Эйвери подтолкнул ко мне папку. Маска осталась на краю стола, между треснувшей чернильницей и ампулами моей крови. Пятнадцать лет назад она закрывала лицо женщины, которую я прятал от чужих глаз. Теперь из неё можно было сделать лицо для тех, кому я собирался разрешить насилие. Вещи редко сохраняют первоначальный смысл. Люди тоже. — Деньги идут не напрямую к Медоуз, — произнёс Эйвери. — Они идут к людям, которые потом оказываются рядом с теми же компонентами, что теряет Розье и другие лавки, и теми же больными, которых Нотт не видит в Мунго. Часть переводов проходит через фонд помощи сквибам. Часть через юридические сборы для маглорождённых семей. Часть через оплату старых долгов, которые внезапно вспоминают в нужный момент. — Кто ведёт счета? — спросил я. — Разные люди, — ответил он и вытянул из папки один лист. — А вот рекомендации к открытию трёх из них дали лица, связанные с членами комиссии при Визенгамоте. — Говори яснее. Эйвери ткнул пальцем в край листа. — Два имени ведут к старым ученикам Дамблдора. Одно к человеку, который уже лет десять делает вид, что занимается только библиотечными пожертвованиями Хогвартсу. Ещё одно к ведьме из Международной конфедерации, которая переписывалась с Дамблдором по вопросам образования маглорождённых. Дамблдор. Старик давно перестал быть только человеком, отказавшим мне в школе. Он был символом для тех, кто хотел выглядеть лучше, чем действовал. — Он не стал бы финансировать кражи, — сказал Эйвери и тут же пожал плечами. — Ты защищаешь Дамблдора? — спросил я. — Трудно представить, что наш бывший профессор по трансфигурации приказал бы грабить лавки на Косой. А вот в то, что он годами растил людей, которые считают такие грабежи справедливым возвратом украденного будущего, я поверить смогу. Ты сам видел во что превратилась школа. Я посмотрел на него. Иногда Эйвери говорил вещи, за которые его следовало бы наградить, если бы награда не портила людей быстрее страха. Я взял выписки и сложил их рядом с бумагами Нотта. Линии совпадали. Мунго давал малые компоненты. Косая теряла редкие поставки. Гринготтс пропускал мелкие деньги. Визенгамот закрывал проверки. — Дамблдор решил заняться политикой, — сказал Эйвери. — Нет, — ответил я, глядя на листы. — Он решил, что политика слишком мала для него. Дамблдор всегда стоит достаточно далеко от грязи, чтобы его вычурная мантия оставалась чистой. Эйвери нахмурился. Я провёл пальцем по фамилии ведьмы из Международной конфедерации. — Министерство можно выиграть или потерять. Министра можно сменить. Дженкинс уже показала, как быстро слабый волшебник превращает власть в ожидание чужого решения. Дамблдор выбрал место удобнее, ведь школа даёт детей, Визенгамот даёт закон, международные связи дают защиту. А мораль даёт ему людей, которые готовы делать грязную работу и считать себя чистыми. — Значит, Медоуз его? — спросил Эйвери. — Медоуз принадлежит идее, — сказал я. — Дамблдор достаточно умён, чтобы не владеть ею открыто. Лисандер присвистнул. — Ненавижу, когда старики оказываются не совсем бесполезными, — произнёс он. — Подготовь мне полный список счетов, связанных с фондами сквибов, комиссиями по грязнокровкам, медицинскими пожертвованиями и библиотечными переводами Хогвартса, — сказал я. — За пять лет. Он поднялся и на его лице снова появилась улыбка. — Милорд, если окажется, что Дамблдор правда растит подполье из сквибов, грязнокровок и сочувствующих идиотов, можно будет хотя бы признать, что старик не скучный. — Иди, Лисандер. Он поклонился и вышел. Я снова посмотрел на бумаги. Всё складывалось слишком медленно, но складывалось. Дженкинс не справлялась с улицей и шествия сквибов станут громче. Чистокровные жаловались на работу, на лавки, на детей, приезжавших из Хогвартса с новыми словами о равноправии, будущем и доступе. Слова никогда не бывают пустыми, если их повторяют достаточно долго. Софи когда-то тоже бросала слова, не до конца понимая, что с их помощью можно построить идеологию. Грязная маленькая американка умела видеть гниль в красивых комнатах и называла её вслух, потому что не знала, когда следует молчать. Я научился использовать такие слова лучше неё. Теперь Дамблдор делал то же самое с другой стороны. Он не учил людей убивать. Он учил их считать собственную слабость правом. Дальше убийства приходили сами. Если Дамблдор действительно решил растить движение свободы под собственными чистыми руками, ему придётся увидеть, как свобода начинает пахнуть гарью. Если сквибы хотят быть силой, им покажут цену силы. Если грязнокровки хотят защищать их, значит, будут умирать рядом с ними. А старые дома наконец наполнятся тем, чего им так долго недоставало: чувство, что их прижали к стене. Люди плохо идут за будущим, пока не уверены, что прошлое хотят отнять. Софи знала это инстинктивно и называла меня мерзким ублюдком за то, что я понял её лучше, чем она сама. Голос снова попытался подняться, но я придавил его раньше, чем он оформился в слова. Я взял лист с фамилиями домов, которые за последние месяцы жаловались на шествия, нападения, угрозы или потери товара. Уилкис. Трэверс. Крэбб. Гойл. Несколько мелких ветвей Селвинов. Двое родственников Макнейра. Достаточно. Их страх уже созрел, теперь следовало дать ему язык.

***

Первое письмо Уилкису я написал той же ночью. Однако он не был человеком, которому следует говорить правду напрямую. Исходя из моего опыта — главные редакторы Пророка вообще любят думать, что сами выбирают линию газеты, хотя чаще всего лишь меняют форму чужой руки на собственный почерк. Я написал ему о безопасности торговли, о нападениях на лавки, о беспорядках возле Министерства, о сквибах, которым кто-то внушил, что право рождается из жалости. Упомянул, что Ежедневный пророк рискует потерять доверие старых семей, если продолжит изображать волнения как печальный, но понятный голос обиженных. Трэверсу я написал по-другому. Ему требовалась служебная перспектива, а не идея. Аврорат уже чувствовал давление: проверки, жалобы, осторожность с грязнокровками, разговоры о чрезмерной силе. Всё это можно было повернуть в то, что сегодня чистокровный чиновник объясняет каждое движение палочки, завтра грязнокровный активист будет требовать место в комиссии, послезавтра сквиб потребует надзора за теми, кто имеет магию. У людей в форме страх всегда начинается с потери права ударить первым. Крэббам и Гойлам писем почти не требовалось. Их следовало пригласить, накормить, дать им услышать слова от тех, кого они считают умнее себя, и позволить прийти к готовому выводу. Это самая дешёвая форма управления. Я проработал до рассвета, и к утру тело начало ныть. Неприятная, глубокая усталость проходила под рёбрами и уходила в спину. Я выпил укрепляющий состав, и через несколько минут почувствовал жар в крови. Состав был хорош. Опасен, но хорош. Нотт не солгал, что такие вещи ускоряют плату. Я знал это и всё равно поставил флакон рядом с чернильницей. В отражении оконного стекла глаза опять стали краснее. Я поднял палочку, наложил чары, вернул лицу нужную степень человеческого вида и посмотрел на результат. Терпимо, для закрытой встречи этого было достаточно. Для большого выступления придётся добавить ещё слой. Каждая маска стоила магии, но пока лицо требовалось миру, я буду носить лицо. Я закрыл папку по поставкам, запечатал её чёрным воском и вызвал домовика. — Передашь это Руквуду, — сказал я. — Лично. Если он не один, дождись, пока не освободится. Домовик взял пакет дрожащими руками и исчез. Я подошёл к окну. За садом светало. Малфой-менор стоял тихий, с чужими окнами, чужими спальнями, чужим гербом над входом. Всё чужое становилось моим достаточно быстро, стоило людям потерять способность держать собственные решения. В этом теле ещё оставалось достаточно времени. Сколько именно, Нотт выяснит позже или умрёт, пытаясь выяснить. Значения это уже не имело.