Глава XLII «Дети» (Софи Сентвен)

Дом, Литтл-Хэнглтон

Август 1997 года

Совы продолжали прилетать. Раз в неделю серая птица садилась на кухонный подоконник со свёртками номеров Пророка за семь дней разом. Подписку вперёд оплатил старик и, судя по всему, надолго. Каждую среду я развязывала узел одной рукой и думала об одном и том же — я получаю почту от мертвеца. Первому свёртку я удивилась. Второму обрадовалась, и за эту радость мне было стыдно. К четвёртому я уже ждала среду, как ждут жалованья. Читала я их по системе. Сначала первые полосы всех семи номеров подряд, чтобы увидеть неделю целиком. Потом объявления и мелкий шрифт: самое честное в любой несвободной газете живёт петитом на последних страницах. Потом некрологи. Прочитанные номера я складывала у стены кухни, стопка росла, и однажды вечером я поняла, на что смотрю. Я собирала архив. Свидетельские показания по делу, которое никто никогда не откроет, для суда, который никогда не соберётся. Я всё равно собирала. Меня учили, что данные сначала копят, потом понимают о них. Спрашивать себя, кто и когда возьмётся понимать мои, я себе запретила.

***

— Рабастан Лестрейндж во Францию так и не поехал. — Я прочитала эту строку вслух и провела пальцем по следующей. Почерк был Тома. Даже спустя почти тридцать лет чернила держали порядок лучше, чем моя голова. Напротив сидел Том. Он разломил вчерашний хлеб, положил половину рядом с тарелкой и продолжил есть фасоль, которую я разогрела утром. Обычный завтрак двух людей, проживших вместе шестнадцать лет и переживших достаточно, чтобы обходиться без пожеланий доброго утра. Старая газета лежала под записями, и огромные буквы про смерть Дамблдора проступали между листами. Я перевернула страницу, чтобы закрыть его лицо. — После выходки его родственников я не собирался убирать его далеко из своего поля, — прочитала я и подняла глаза на Тома. — Он был пластичен и смотрел на тебя как на старшего. Ты отдал его Мальсиберу, потом Долохову. Для практической части твоих планов. Том прожевал, отпил воды и поставил чашку точно в круглый след на столе. — Решение соответствовало обстоятельствам, — ответил он, опуская взгляд к тарелке. — Ты отправил его громить лавки, — сказала я и пододвинула лист ближе. — Разбираться с теми, кто позволял себе шуметь о твоей сети. — Ты описываешь работу, не зная её условий, — произнёс Том и зачерпнул ещё ложку фасоли. — Эти лавки использовались для передачи денег, зелий и сведений. — Значит, люди заслужили Рабастана и Долохова, — сказала я, чувствуя, как под языком собирается горечь. — Достаточно было продать флакон не тому человеку. — Достаточно было сознательно поддерживать моих противников, — ответил Том. Он сказал моих. Я услышала, но мысль прошла дальше. Старый Том писал эти строки, молодой сидел за столом, и оба они уже говорили одним ртом. — Ему было восемнадцать, — сказала я. — Восемнадцатилетний волшебник уже отвечает за свой выбор, — произнёс Том и отложил ложку. — Я помню его без зубов, — ответила я, сжимая край бумаги. — Он просыпался каждые два часа и орал, пока ему не подогревали молоко. Восемнадцать лет этого не стирают. — Твоя память о младенце ничего не говорит о человеке, которым он стал, — сказал Том, отодвигая пустую тарелку. Я посмотрела на неё. Фасоли не осталось. Я видела, как он ел, слышала ложку, следила за его лицом во время разговора, но не смогла вспомнить, когда тарелка опустела. На моём большом пальце темнело пятно от подливы. Видимо, попало, когда я ставила завтрак. — Зато твоя запись говорит всё, — сказала я, вытирая палец о юбку. — Пластичен. Хороший материал для полевой работы. Видит только место, где резать. Ты ещё до его первого задания решил, что внутри него сидит мясник. — Я видел склонность, — ответил Том и положил руки на стол. — Рабастан действовал быстрее, чем думал. Если такое оставить без формы, он погиб бы в первой серьёзной стычке. — Поэтому ты дал ему форму убийцы, — сказала я. — Дисциплину, — произнёс Том и посмотрел мне в лицо. Несколько месяцев назад после такого взгляда он поднялся бы, обошёл стол и начал объяснять всё тем тихим голосом, от которого мысли выстраивались послушнее, чем мне хотелось. Сегодня он остался на месте. — У Рабастана были характер, способности, положение, потери и собственная воля. — Собственная воля, — повторила я, чувствуя, как у меня дёрнулся рот. — Ты три раза в неделю запирал их в подвале, давил, исправлял каждую ошибку, учил держать палочку, читать договоры, строить щиты и отвечать тебе быстрее, чем они успевали подумать. — Они могли отказаться, — ответил Том. — Куда бы ушёл Рабастан? — спросила я и наклонилась над столом. — Дом Лестрейнджей держался на мёртвых и твоих людях. Отца ты у него отнял. Абраксас таскал их по своим комнатам, пока сам разваливался. Ты вошёл к ним единственным взрослым, который обещал силу и порядок. Куда он должен был пойти? В деревню выращивать лук? — Мордекай погиб из-за собственных решений, — произнёс Том, и его лицо стало жёстче. — После того, как ты залез в его дом, в его брак и в его голову, — ответила я. — А потом ты взял его сыновей. — Его сыновья принадлежали своему роду, — сказал Том и перевёл взгляд на бумаги. — И ты сама собиралась выкрасть этого ребёнка. Подвергнуть трансгрессии, посадить на паром и доставить в страну, где у тебя не было ни дома, ни работы, ни документов на него. Правая ладонь сама сжалась. Левая лежала на коленях и не чувствовала ничего. Я помнила мокрую траву, ветки, которые рвали одежду, звон защитного кольца, вес Рабастана на руках. Помнила, как он давился плачем и цеплялся за ткань на груди. Помнила Тиберия под капюшоном, его спокойный голос и вопрос, на который я так и не смогла ответить: рискнула бы я подобным, будь ребёнок моим? — Я вернула его тебе, если ты забыл, — сказала я. — После того как подвергла опасности, — ответил Том. — Ты называешь это спасением, потому что тебе удобнее помнить собственное намерение, чем последствия. Я подняла глаза. На короткое мгновение передо мной сидел Том, которого я только встретился много лет назад. Молодой, холодный, красивый до злости. Тот, кто забрал Рабастана и держал его с уверенностью человека, которому отдают всё, если он протянет руку. — Я пыталась спасти его от тебя, — сказала я. — Ты использовала его как часть побега, — произнёс Том. Я прикрыла глаза от этих слов, зная, что он прав хотя бы частично, и от этого хотелось разбить о стену всю посуду на столе. Рабастан был ребёнком, которого я хотела вытащить из будущего. Рабастан был и причиной, ради которой мой побег казался благороднее. Я собиралась увезти Эйлин, младенца и себя, а потом жить с уверенностью, что хоть раз сделала правильно. Хорошая женщина. Спасительница. Дура с кольцами в сумке и картой Брайтона. — Да, — сказала я, не отводя взгляда. — Я использовала его. Доволен? — Признание факта полезнее твоей красивой версии, — ответил Том. — Мой план мог убить его за один день, — продолжила я. — Твой убивал восемнадцать лет и оставил тело ходить дальше. — Ты ничего не знаешь о его жизни после этих записей, — сказал Том. — Мне хватает твоих слов и некрологов из газет, — ответила я, отодвигая его пустую тарелку, и вытащила следующий лист. Он был исписан с двух сторон. Вверху стояла дата: июль 1968 года. Ниже шли Люциус, Родольфус, Рабастан, Теодор. Имя Беллатрисы Блэк встретилось у нижнего края страницы, рядом с короткой пометкой о дисциплине и терпении. Я задержала на нём взгляд, затем вернулась к дате. — Чистый материал, не испорченный прошлым в той степени, в какой испорчен каждый из нас, — прочитала я и подняла страницу. — Ты хотя бы понимал, что говоришь о детях? — Некоторые из них уже закончили школу, — ответил Том. — Остальным я давал знания, которых не давала школа. Люциус, будучи подростком, сам это понял. — Люциус вырос в доме, где мать боялась коснуться его лишний раз при тебе, — ответила я. — Он понял то, что помогало выжить в комнате собственного дома. — Он получил подготовку, влияние и место в будущем, — сказал Том. — Его фамилия сохранилась. Дом сохранился. Семья сохранилась. — Абраксас умер, Ребекка осталась жить с человеком, которого ты вылепил вместо сына, — перечислила я. — Отлично сохранились. Том медленно провёл большим пальцем по краю стола. — Ты судишь по результатам, которые уже знаешь, — произнёс он. — В тот момент существовали другие условия. — Потому что сейчас я сижу в твоём доме и читаю, как ты собирал будущих Пожирателей из детей моих знакомых, — сказала я. — Да, Том, я сужу по результату. Для этого люди и записывают историю. Чтобы следующий ублюдок не назвал прежнюю бойню сложными обстоятельствами. Он молча посмотрел на меня поверх бумаг. Я перевернула лист и увидела собственные слова: Том, ты будешь убивать сквибов? Я провела пальцем по строчке. Тогда его ответ успокоил меня. Этого мне хватило. Остальное я достроила сама. — Ты сохранил эту строчку, — сказала я. — Она имела значение, — ответил Том. — Ты действительно не стал гоняться за ними по всему миру, — сказала я и посмотрела на газету под листами. — Ведь это слишком дорого. Проще было использовать их в качестве причины. Сквибы выходят на улицу, старые семьи пугаются, молодежь получает цель в будущем, а ты встаёшь между ними и объясняешь каждому, кто виноват. — Марши произошли без моего участия, — ответил Том. — Нападения на лавки тоже. Потери товара, давление на Министерство, требования доступа к магическим учреждениям. Я не создавал противоречие. — Ты давал ему язык, — сказала я. — Люди злились, а ты объяснял, на кого. Люди боялись, а ты говорил, что страх даёт право ударить первым. — Я направлял уже существующую силу, — произнёс Том. — В могилы, — ответила я. — Я приводил всё в порядок, — сказал он. Я рассмеялась. — Ты до сих пор называешь это порядком, — сказала я и потёрла висок. — Даже сейчас. — А ты до сих пор считаешь хаос свободой, — ответил Том. — Я считаю свободой возможность уйти. — Ты всегда уходила после того, как разрушала место, из которого уходишь, — произнёс он. — Родительский дом, Лондон, Лестрейнджи, наша совместная жизнь. А потом превращала последствия в доказательства, что должна была бежать раньше. Я резко отодвинула стул. — Не впутывай сюда моих родителей, — сказала я. — Ты сама впутала их во всё, что делала после семнадцати, — ответил Том и остался сидеть. — Каждый мужчина, каждый город, каждая драка и каждая выпитая бутылка были способом доказать отсутствующим родителям, что они больше ничего не решают. — Ты сейчас серьёзно решил разобрать мою жизнь? — спросила я, нависая над ним. — Ты разбираешь мою, — произнёс Том. — Я лишь напоминаю, что наблюдатель тоже входит в систему оценок. — Я никого не отправляла к Долохову для мясорубки! — Ты учила Эйлин заклинаниям для побега, — ответил он. — Дала ей план, который считала единственно правильным. Ты выбрала за неё страну, дорогу, жизнь и риск. Разница между нами, Сентвен, в масштабах решений. — Разница в том, что я выводила её из клетки, — сказала я. — Клеткой ты называла любой порядок, который не устанавливала сама, — произнёс Том. Я схватила чашку, вода дрогнула, пошла мелкими кругами и выплеснулась на пальцы. Я поставила чашку обратно, понимая, что близка к очередному магическому срыву. — Ты знаешь, что самое мерзкое? — спросила я, вытирая руку о юбку. — Ты всегда находишь один кусок правды, чтобы воткнуть его между всей остальной ложью. Да, я решала за Эйлин. Да, тащила ребёнка через лес. Да, хотела стать спасительницей, потому что самой было тошно от собственной беспомощности. Всё это правда. Но после моего плана Рабастан мог оказаться в Америке. После твоего он оказался рядом с трупами. — Америка не лечит природу человека, — сказал Том. — Ты опять про природу, — ответила я. — Я держала его до того, как ты добрался до неё руками. Мясника там не было. — В младенце вообще мало оформленного, — произнёс Том. — Поэтому раннее влияние даёт лучший результат. Я посмотрела на него, и кухня на секунду потеряла глубину. Остался стол, его лицо и слова, которые я уже читала на бумаге. Том в моих воспоминаниях умел злиться, шутить сквозь зубы, раздражаться от моей одежды, спорить о музыке, молчать у окна, когда не понимал, что делать с собственными чувствами. Человек за столом говорил строками отчёта. Я опустилась обратно на стул. — Ты взял то, что было в нём живого, надавил на самые удобные места и потом записал итог как доказательство собственной правоты, — сказала я. — Ты переоцениваешь моё влияние, когда хочешь возложить на меня вину, и недооцениваешь его, когда речь заходит о моих достижениях, — ответил Том. — Твои достижения ходили по улицам в масках и пытали людей, — сказала я. — Они изменили страну, — произнёс он. — Да, — ответила я. — В этом и проблема. За окном прошёл ветер. Листья на грядке легли в одну сторону, потом медленно поднялись. С утра Том был здесь. Я встретила его на лестнице, видела на кухне, слышала за спиной, пока доставала коробку из-под досок. Он ни разу не ушёл на чердак, во двор или в деревню. После смерти Дамблдора дом перестал отдавать его пустотой. В какую бы комнату я ни входила, Том уже находился там или появлялся через несколько минут. Месяц назад это успокаивало. Сегодня от его присутствия чесалась кожа. Я посмотрела на газету. Край первой страницы выглядывал из-под записей, и половина фамилии Дамблдора оказалась перечёркнута строчкой о молодой крови. — Он знал, что ты делаешь, — сказала я. Том проследил за моим взглядом. — Дамблдор знал достаточно, чтобы строить собственную сеть, — ответил он. — Он пытался тебя остановить. — Он пытался удержать право решать, какая власть допустима, — ответил Том. — В этом мы различались меньше, чем ему нравилось признавать. — Он не делал из детей мясо, — сказала я. — Он держал школу посреди войны, — произнёс Том. — Собирал вокруг себя подростков, давал им чувство исключительности, учил считать собственную сторону нравственной и отправлял туда, где они могли умереть. Выбор слов не меняет устройство. — Ты сейчас сравниваешь свои подвалы менора с Хогвартсом? — Я сравниваю методы влияния, — ответил Том. — Разумеется, — сказала я. — Умер человек, который мог назвать тебя чудовищем, и ты первым делом объяснил, что он делал примерно то же самое. Том подвинул к себе газету из-под записей и посмотрел на колдографию. Дамблдор поправил очки, повернул голову и исчез за краем снимка. — Его смерть не делает его правым, — произнёс Том. — Зато очень удобно оставляет тебя без собеседника, который мог бы возразить, — сказала я. — Он знал, что умирает, — сказал Том. На кухне стало слышно, как капли капают из плохо закрытого крана. Одна капля, вторая, третья. — Замолчи, — сказала я. — Ты хотела правду, — внезапно произнёс Том. — Я сказала замолчи, — повторила я и закрыла газету ладонью. Он оставил мои слова без ответа. Я попыталась начать дышать ровнее, чем в секунды осознания, что я осталась совсем одна. — Ты ведь доволен, — сказала я, когда голос снова стал моим. — Смерть Дамблдора устранила сильного противника, — ответил Том. — Удовольствие к этому отношения не имеет. — И последнего человека, который знал, что я здесь. — Он ничем тебе не помог, — произнёс Том. — Он мог, — парировала я. — Возможность без действия бесполезна, — сказал Том. — Теперь только ты знаешь, что я жива, — сказала я. — Ты уже записала это, — ответил он. Я подняла голову. — Ты читал мою тетрадь? — Она лежала открытой, — произнёс Том. Я пыталась вспомнить, где оставила её. В своей комнате? На столе наверху? На кухне? Утром тетрадь лежала рядом с кроватью, раскрытая на строке про третье июля. Я могла принести её вниз и забыть. В последнее время я многое делала и забывала. — Я просила тебя не читать, — сказала я. — Ты читала мои записи после обещания не трогать, — ответил Том и кивнул на коробку. — Мы оба пересмотрели условия уступок. — Ты запретил мне читать, пока я не встану ровно, — сказала я и выпрямилась на стуле. — Я стою. — Ты сидишь, — произнёс он. — Иди к чёрту! — зашипела я. — Там теперь слишком много знакомых, — ответил Том и на мгновение это был он. Мой Том. Тот, кто умел бросить сухую мерзость с абсолютно спокойным лицом и дождаться, когда я фыркну. Уголок его рта дрогнул, глаза стали темнее и живее. Я почти улыбнулась. Потом взгляд упал на бумаги, и лицо вновь собралось в правильную маску. — Закрой коробку, София, — сказал Том. — Нет, — ответила я и вытащила следующую пачку. — Я дочитаю. — Ты уже нашла достаточно, чтобы начать обвинять всех подряд и себя вместе с ними, — произнёс он. — Дальше будет хуже. — Ты уже говорил это, — сказала я. — И оказался прав. — Ты всегда оказываешься прав после того, как сам устраиваешь катастрофу, — сказала я и развернула новый лист. 29 июня 1949 года. Внизу страницы была короткая запись, которую я прочла дважды, потому что с первого раза мозг отказался собирать слова вместе: Фенрир Сивый. Семнадцатилетний оборотень. Агрессивен и потенциально неудержим. Я тронула бок через ткань платья. Шрам проходил под рёбрами и уходил к груди. Том встал из-за стола и опёрся ладонью о подоконник. Я не заметила его шагов, хотя кухня была маленькой и половицы скрипели подо мной от каждого движения. — Ты уже его знал, — сказала я. — Да, — ответил Том, глядя во двор. — Встретил у Северина за два года до нападения на меня, — продолжила я, читая. — Ты начал наблюдать за ним, а потом направлять. Том повернул голову. — Ты назвал его орудием, — закончила я. — Он им и был, — ответил Том. Я перевернула страницу. Пальцы дрожали, бумага цеплялась за ноготь, и мне пришлось прижать пачку локтем. Всё было просто. Я должен был войти в лавку и мягко с ней поговорить. Дать ей понять, что у неё два пути — в никуда или ко мне. Затем небольшая стычка, где Сивый должен был спровоцировать, а я бы спас. Я прочитала абзац до конца. Потом вернулась к началу. Том стоял у окна, его профиль темнел на фоне летнего света. — Ты натравил его на меня, — сказала я. — Он должен был только напугать тебя, — ответил Том. Голос прозвучал без заминки. Он больше не говорил о старшей версии в третьем лице. — Ты устроил нападение, — произнесла я и поднялась, оставив лист на столе. — Сам выбрал место, предупредил Северина, посадил Сивого ждать и сидел напротив с чаем и какой-то шлюхой! — Я контролировал ситуацию, — сказал Том. — Семь минут до совы, пятнадцать до твоего появления, — продолжила я. — Ты рассчитал даже то, сколько времени мне нужно, чтобы умыться и начать дрожать. — Паника должна была пройти первую стадию, — ответил он. — Иначе ты не услышала бы ни единого слова. Я подошла ближе. — Ты смотрел через окно, пока я лежала на прилавке раздетая и орала. — Я вмешался, — парировал он. — После того как дождался нужной минуты. — Обет ограничивал мои действия, — произнёс Том. — Мне требовалось приглашение. — Поэтому Северин вышел и махнул тебе рукой, — сказала я. Том оттолкнулся от подоконника и встал прямо. — Ты находилась в Лютном переулке ночью без палочки, денег и способности оценивать угрозу, — сказал он. — Если бы это был не Сивый, исход оказался бы хуже. Я несколько секунд смотрела на него, затем рассмеялась в голос. — Какая забота, — сказала я, успокаиваясь. — Ты всего лишь выбрал безопасный день, чтобы оборотень разодрал мне грудь. Можно было ещё цветы прислать. — Раны не входили в план, — произнёс Том. — В план входил страх, — выпалила я. — Да. — И, что в конечном итоге я позову именно тебя, понимая, что без тебя меня сожрут. — Это соответствовало реальности, — произнёс он. Я подошла вплотную. Когда-то рядом с ним воздух вокруг менялся, магия давила на кожу, тело чувствовало опасность раньше головы. Сейчас я ощущала тепло его груди и запах мыла, которым стирала наши вещи. Он был живой. — Ты создал опасность и продал себя как спасение, — сказала я. — Вот твой единственный настоящий талант. Его лицо оставалось спокойным, но челюсть напряглась. — Министерство годами обращалось с оборотнями как с заражённым мусором, — сказал Том. — Их не брали на работу, выгоняли из домов, лишали доступа к зельям, загоняли в леса. Ненависть существовала до меня. Я дал ей направление. — Ты сейчас повторил то же самое, что говорил про Рабастана, — произнесла я. — У тебя никогда ничего не начинается с тебя. Только заканчивается трупами рядом. — Ты хочешь, чтобы я отвечал за каждый выбор людей, которые со мной работали, — сказал Том. — Нет, — ответила я. — За свой выбор. Ты видел семнадцатилетнего больного мальчишку, который пытался сделать проклятие достоинством. Ты мог пройти мимо. Мог дать ему лекарство. Мог хотя бы оставить его наедине с собственной дрянью. Ты выбрал сделать из него оружие. — Лекарства не существовало. — Тогда ты мог не точить ему зубы. Том резко взял меня за подбородок. Пальцы привычно заняли своё положение. Я вскинула здоровую руку и сбила его запястье. — Не трогай меня, — сказала я. Он опустил руку. — Ты опять переписываешь прошлое так, чтобы ты оставалась чистой, — произнёс Том. — В ту ночь ты прибежала ко мне сама. А потом осталась рядом после того, как узнала достаточно, чтобы уйти. — Я не знала, что ты всё подстроил. — Ты знала, кто я. — Нет, — сказала я. — Я знала человека, который пришёл за мной. Теперь выясняется, что он сначала отправил за мной волка. — И всё же именно я удержал тебя в живых, — произнёс Том. Я резко ударила его ладонью по щеке, вложив в движение плечо и всю накопившуюся злость и магию. Голова Тома повернулась в сторону. Он медленно вернул взгляд ко мне. — Закончила? — спросил Том. — Даже близко нет, — ответила я и пошла обратно к столу, собираясь вытащить всё содержимое коробки. Внутри лежали десятки папок, тетрадей, свёрнутых листов и тонких записок. Годы его жизни, которые он запрещал мне видеть, оказались сложены в несколько рядов. Я вынула одну пачку, затем вторую. — Верни назад, — сказал Том за моей спиной. — Пошёл ты, — ответила я и вытянула ещё одну папку. Обложка была тёмной, почти чёрной. На внутренней стороне стояла дата: 1969 год. Первая страница касалась Нотта и медицинских составов. Ниже встретилось имя Беллатрисы. Я успела прочитать несколько слов: наблюдение, цикл, отсутствие зачатия. Том тут же оказался рядом. — Эту папку ты читать не будешь, — произнёс он. — Здесь Беллатриса, — сказала я и прижала листы к груди. — Почему она Лестрейндж? И почему Тиберий наблюдал за её циклом? — Положи бумаги, София, — повторил Том. — Что ты с ней делал? — спросила я, вытаскивая верхний лист. Он протянул руку, чтобы забрать, но я отступила к стене. — Не подходи, — сказала я. — Я прочту всё. Про неё, про Рабастана, про Сивого, про каждого ребёнка и каждого человека, которого ты превратил в строчку. Том остановился. Правая ладонь оставалась поднятой между нами. Пальцы медленно разжались. — Последний раз, — произнёс он. — Верни папку. — Нет, — ответила я и потянула лист к груди. И в этот момент его рука сделала короткое движение. Бумагу вырвало из моих пальцев. Папка раскрылась в воздухе, листы ударили меня по лицу, разлетевшись по кухне. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что в буфере зазвенели чашки. Я прижалась спиной к стене и уставилась на Тома. Он стоял посреди падающих листов с поднятой рукой. Пальцы были напряжены, ладонь направлена прямо на меня. Один лист прилип к его рукаву, затем соскользнул на пол. На верхней строке темнело имя Беллатрисы. Том опустил руку и посмотрел на бумаги у моих ног. — Собери записи, — произнёс он. Я чувствовала, как сердце бьёт прямо в рёбра, и смотрела на его пальцы, которые ещё секунду назад подчинили всю комнату. Полгода Том Реддл учился есть, спать и дышать. Теперь он снова умел колдовать.