Глава XLIV «То, что не повторится» (Софи Сентвен)

Дом, Литтл-Хэнглтон

— Расскажи о ней, — сказала я, сидя на стуле у кухонного стола и упираясь ступнями в холодный пол. За окном лежал снег. Он забился между голыми стеблями на грядках, собрался белой полосой на каменной ограде и накрыл поле так ровно, будто кто-то за ночь попытался сделать участок чистым. В нижних углах стекла темнела изморозь. Ветер иногда срывал с подоконника мелкий снег и бросал его в окно. Я посмотрела туда на несколько секунд, затем опустила глаза на чёрную книгу, раскрытую передо мной. Пальцы на здоровой руке стали тоньше. Книга лежала корешком к краю стола. Несколько страниц были загнуты, другие испачканы подливой, чаем и чернилами. Между его записями стояли мои пометки, сделанные другим пером и иногда продолжавшие его предложения так, будто мы вели одну работу через тридцать лет. Я не помнила, когда собрала листы с пола и вернула их в книгу. Возможно, Том сложил их. Возможно, я сама. В последние месяцы вещи всё чаще оказывались там, где им было удобно находиться, не спрашивая моего участия. Том сидел напротив. На нём была тёмная рубашка. Волосы лежали ровно, хотя несколькими часами раньше, когда я увидела его на лестнице, они казались влажными. Или это было вчера. Я перевела взгляд на его руки. Правая лежала рядом с книгой, левая на колене. — Ты, как обычно, не смогла точно сформулировать вопрос, — произнёс Том. Я схватила верхний лист и бросила в него. — О том, как быстро шестнадцатилетняя сучка вошла в твою комнату и начала пожирать глазами твою постепенно лысеющую голову, — сказала я, прижимая ладонью следующую страницу. — О том, как ты сидел перед ней в кресле, раздавал задания Люциусу, Родольфусу и Рабастану, а она стояла возле двери и ждала, когда ты наконец заметишь, какая преданная девочка выросла у Блэков. Расскажи, когда ты решил, что однажды она станет твоей шлюхой? Том перехватил лист двумя пальцами. Бумага остановилась возле его лица. Он посмотрел на строчки, затем положил страницу на стол и провёл ладонью по загнувшемуся краю. — Это было в записях, которые я велел вернуть, — произнёс он. Я выдернула следующий лист, скомкала его здоровой рукой и бросила следом. На этот раз Том не поднял руки. Бумага ударила его по щеке и упала на стол. Он даже не моргнул. Несколько секунд смотрел на меня, затем взял лист и начал медленно разглаживать его пальцами. Тогда книга тоже сдвинулась. Из щели между страницами выскользнул сухой сплющенный цветок и упал на пол. Красный мак лёг между нашими стульями, чуть ближе к его ноге. Я посмотрела на него. Том тоже опустил глаза. Ни один из нас не наклонился. — Возвращаю, как ты и просил, — сказала я. — Ты можешь испортить бумагу, — ответил Том, разглаживая складки. — Содержание от этого не изменится. — Я спрашиваю о Беллатрисе, — сказала я. — Ты спрашиваешь о её возрасте, моём интересе, собственном старении, ревности и о том, почему прочитанное не совпадает с версией моей жизни, которую ты построила для себя, — произнёс он. — Это пять разных вопросов. — Тогда отвечай на все, — потребовала я. — Начни с одного, — сказал Том. На плите резко засвистел чайник. Я обернулась. Крышка подпрыгивала, из носика вырывался пар. Я не помнила, чтобы ставила его. Пока я смотрела, чайник приподнялся над огнём, медленно ушёл в сторону и опустился на холодную часть плиты. Газ под ним погас. Я несколько секунд следила за тем, как пар продолжает подниматься к потолку, затем повернулась обратно. Передо мной стояла чашка чая. Она была поставлена ручкой вправо, как я всегда ставила сама, потому что левой рукой всё равно не могла себе помочь. На тёмной поверхности плавал ломтик лимона, хотя я не помнила, когда последний раз покупала лимоны. Я перевела взгляд с чашки на Тома. — О чём я тебя спрашивала? — спросила я. Том откинулся на спинку стула. — О Беллатрисе Лестрейндж, — ответил он. — Хотя начала ты с Беллатрисы Блэк. Перед глазами возникла картинка, которой в моей памяти быть не могло. Сад Лестрейнджей, белые цветы, чёрные ленты, Родольфус в парадной мантии. Он стоял слишком прямо для человека, которому в день собственной свадьбы уже объяснили настоящее место. Беллатриса шла к нему под руку с отцом, смотрела перед собой и только у самой арки на долю секунды нашла глазами другого мужчину среди гостей. Затем появилась другая комната. Кабинет после полуночи. Белое свадебное платье под распахнутой дорожной мантией. Кольцо Лестрейнджей на столе. Том напротив неё — уже стареющий, уже разваливающийся изнутри, но всё ещё достаточно похожий на человека, чтобы девушка, годами смотревшая на него снизу вверх, приняла любое прикосновение за награду. Я никогда не видела эту комнату. — У тебя всегда был фетиш трахать женщин в собственном кабинете, — сказала я. Том чуть наклонил голову. — Само понятие фетиша едва ли применимо, — ответил он. — Я не нуждался в определённом помещении, чтобы испытывать желание. — Нагайна была твоей любовницей, — сказала я. — И мы оба это знаем. — Нагайна ею не являлась, — возразил Том. — Я видела её между твоих ног, — сказала я. — Ты увидела процедуру получения яда и превратила её в сцену измены, — спокойно произнёс Том. Я открыла рот, но мысли разошлись в разные стороны. Хотелось ответить на обвинение, ударить его книгой и одновременно заставить повторить. Я наклонилась над столом. — Расскажи подробности, — прошипела я. — Расскажи, как вела себя твоя юная ведьма в брачную ночь. Как ты её взял? Плевал ей в рот? Поставил на колени? Велел смотреть на кольцо мужа, пока сам лез под платье? Она называла тебя милордом или ты разрешил ей произнести имя? Том не отвёл взгляда. — Ты намеренно сводишь произошедшее к грязи, потому что грязь тебе легче пережить, — ответил он. — В действительности всё было сложнее. — Ты был в грязи, когда начал готовить к себе шестнадцатилетнюю девочку, — сказала я. — В момент первой близости Беллатриса была совершеннолетней женщиной, — произнёс Том. — Которую ты начал приучать к себе раньше, — сказала я. — Это на тебя совсем не похоже. До неё ты предпочитал женщин с опытом, которые хотя бы могли научить тебя чему-нибудь, кроме правильного произношения собственной фамилии. Бэнглод, Блэк, я. Даже Нагайна прожила больше, чем половина твоего круга. Готова поклясться, если доберусь до подростковых записей, там найдутся старухи, которые ходили к Горбину и Бэрксу только затем, чтобы посмотреть на твоё смазливое лицо и попросить подержать ожерелье у горла. — В данном случае неопытность Беллатрисы была преимуществом, — произнёс Том. — Она не успела привыкнуть путать беспорядочную половую жизнь с независимостью. Я резко поднялась. Стул проехал по полу. — И всё равно вставал у тебя именно на такую, как я, — сказала я, обходя стол. — Даже когда я была старше неё. Даже когда была магически слабее. Даже когда моя кровь была не такой чистой, как у твоей молодой ведьмы. На меня, Том. Из-за моего характера, моего рта и моей злости. Не из-за возраста, фамилии или количества мужчин, прошедших через мою постель. Я ухватилась за спинку его стула и резко отодвинула вместе с ним. Ножки протащились по полу. Том не попытался остановить меня. Я шагнула ближе и нависла над ним, опираясь ладонью о край стола. — Послушай, что писал один очень умный молодой ублюдок, — сказала я, схватила первую страницу, попавшуюся под руку, и начала читать: — Я никогда не считал, что возбуждение может прийти от идей. Я ошибался. Том смотрел на меня снизу вверх. — Дальше, — продолжила я, пробегая глазами по строчкам. — Она стояла передо мной. Мокрая от жара, с чуть дрожащими губами, но с глазами, полными непреклонности. Как красиво. И ещё: даже если бы всё это оказалось блефом, я всё равно бы не отпустил. Я бросила страницу на стол. — Не чистокровная девица, готовая целовать тебе ноги. Я! — выкрикнула я. Том молчал. Я схватила следующий лист. — Её разум, её воспоминания — они теперь мои, — прочитала я. — Ты ещё тогда решил, что я твоя. До постели, кольца и даже до того, как я научилась произносить имена твоих друзей без желания рассмеяться. Тебе не нужен был чистый сосуд. Тебе была нужна женщина, которая сопротивляется достаточно долго, чтобы тебе не стало скучно. — Ты слишком высоко оцениваешь собственное сопротивление, — произнёс Том. — А ты слишком долго его записывал, чтобы теперь делать вид, будто оно ничего не значило, — ответила я. Я бросила лист рядом с первым. — После моего исчезновения ты нашёл отдельные части. Нагайна дала тебе тело. Магла Мэри — голос. Ты услышал её в ресторане, провожал до дома, слушал, как она говорит. Потом убил, когда она перестала совпадать. Беллатриса должна была дать тебе всё остальное: тёмные волосы, магию, ярость и возможность воспитать её под себя, — сказала я. — Беллатриса не должна была стать тобой, — ответил Том. — Она должна была стать мной без всего, что тебе мешало, — сказала я и наклонилась ниже, почти касаясь его губ своими. — Исправленной Софи Сентвен. Какой я стала перед уходом! Его взгляд едва заметно изменился от того, что я подошла слишком близко. — Ты опять строишь вывод из несвязанных обстоятельств, — произнёс Том. — Несвязанных? — спросила я. — Беллатриса в новой фамилии Лестрейндж. Даже фетиши у тебя ходят по кругу. — Фамилия Беллатрисы была политическим решением, — ответил он. — Разумеется. А фраза: Смотри на него и думай обо мне — частью брачного договора, — сказала я. Том поднялся так резко, что стул ударился спинкой о пол. Он схватил меня за талию, развернул и прижал животом к столу, толкая вперёд. Чёрная книга оказалась под грудью. Твёрдый корешок вдавился в рёбра, раскрытые страницы смялись под ладонью. Я зашипела и попыталась повернуться. Том удержал меня рукой за талию, поднял мои бёдра и прижал к себе. Его грудь легла вдоль моей спины, дыхание коснулось затылка. — Так я взял её в первую ночь, — прошептал Том. — На столе в кабинете. Она подчинилась быстрее, чем ты подчинялась мне за все наши годы. Я упёрлась ладонью в дерево и попыталась выпрямиться. Том задрал край моей юбки выше колен. Тело узнало положение раньше головы. Живот сжался, дыхание сбилось. Я ненавидела эту память, но она всё равно жила в мышцах, коже и позвоночнике. — У тебя мало фантазии, — прошипела я, поворачивая голову. — Именно на столе я отсосала Мордекаю. Ты, видимо, перечитал мои записи и решил наконец-то пережить чужой успех. Его пальцы сильнее сжали моё бедро. — Ты используешь магловские объяснения всякий раз, когда хочешь придать смысл непонятной для тебя реакции, — произнёс Том возле моего уха. — Всё было иначе. Беллатриса была сильной, умной и послушной ведьмой. Я оттолкнулась от стола всем телом. Магия ударила между нами. Книга вылетела из-под моей груди, стол дёрнулся и отъехал к стене. Чашка опрокинулась. Том отпустил меня. Я развернулась, отступила на два шага и опустила юбку. Он стоял напротив и поправлял манжету, хотя рукав оставался ровным. Чёрная книга оказалась на полу раскрытой. На корешке появилась глубокая вмятина, которой я раньше не замечала. Страницы начали медленно перелистываться, хотя окна были закрыты. — Это типаж, — сказала я, тяжело дыша. — Что именно? — спросил Том. — Ведьма, способная постоять за себя. Ты полжизни считал женщин ниже мужчин, а потом я показала тебе, что они бывают разными. Ты перестал соревноваться с Бэнглод. Начал работать с Забини. Перестал смотреть на чистокровных девиц, которые только и могли, что сниться тебе в школьном общежитии из-за твоей магловской фамилии. У тебя появился типаж. И он оказался полной противоположностью твоей матери, — продолжила я. — Беспомощной женщине, которая только и смогла, что напоить мужчину зельем, родить от него и умереть, оставив ребёнка одного. Глаза Тома налились багровым цветом. Краснота вспыхнула сразу, будто всё это время лежала под серой радужкой и только ждала, когда ей перестанут мешать. Лицо осталось неподвижным, но воздух вокруг него изменился. — Не произноси о ней ни слова, — сказал Том. — Почему? Потому что ты всю жизнь доказывал, что не похож на неё, а в итоге повторил всё, что сделала она? — спросила я. — Ты ничего о ней не знаешь, — произнёс он. — Она не выдержала последствий собственного выбора. Заставила мужчину остаться, назвала это любовью, потеряла над ним власть и легла умирать, оставив ребёнка расплачиваться. Слабая женщина, которая перепутала любовь с обладанием, — сказала я. На столе треснула чашка. — Замолчи, София, — приказал Том. — Ты поступил так же. Напоил меня своим ядом, заставил остаться, сделал ребёнка доказательством права на меня, а когда я ушла, превратил собственную слабость в катастрофу для всех остальных, — продолжила я. — Я не умер, — ответил он. — Нет, — сказала я. — Ты заставил умирать других. Пальцы Тома медленно сжались. — Я не был обязан становиться тем, которого ты придумала, — сказал он. — Ты не сумел остаться хоть кем-то вообще. Не сумел выстоять под властью, которая оказалась в твоих руках. Не сумел удержать рядом женщину, которая тебя любила. Не сумел даже произнести это слово, пока оно ещё могло что-нибудь изменить, — ответила я. — Я держал тебя живой, — резко произнёс Том. — Пока ты делала всё, чтобы уничтожить себя. Вытаскивал тебя из пьянства, чужих постелей, лесов, домов и собственной головы. — Ты уже говорил это над могилой сына, — перебила я. Он осёкся. Всего на секунду, но я заметила. — Ты не любовниц заводил, — сказала я. — Ты ставил серию. Страницы книги перестали перелистываться. — Я образец номер один, — добавила я. — Беллатриса была пригодной, — ответил он. — Но результаты, полученные с тобой, нельзя было считать повторяемыми. На несколько секунд я перестала чувствовать холод под ногами. — Марволо был результатом? — спросила я. — Он был моим сыном, — ответил Том. — И доказательством, что твоё тело ещё работало, — сказала я. — Осторожнее, София, — предупредил он. — Тиберий проверил Беллатрису и исключил её из причин, — продолжила я. — Молодая, здоровая, чистокровная, пригодная. Ноль зачатий, а значит, проблема была в тебе. — Моё состояние тебе известно только по чужому заключению, — возразил Том. — По коже, ногтям, волосам и зубам. По тому, сколько магии уходило на лицо, прежде чем ты мог выйти к людям. По зельям, которыми ты заставлял плоть выполнять то, что она больше не могла, — сказала я. Том сделал шаг ко мне. — Тело является инструментом, — сказал он. — Его состояние не определяет предел воли. — Но иногда инструмент ломается, сколько ни приказывай, — ответила я. — Мой предел определял не Нотт, — произнёс Том. — Поэтому ты продолжал проверять её каждый месяц, — сказала я. — Потому что хотел опровергнуть собственное тело. — Одно не исключает другого, — ответил он. Я рассмеялась, он помрачнел. — Ты намеренно сводишь отцовство к функции, чтобы не признавать собственной ответственности, — произнёс Том. — Какой ответственности? — спросила я. — За тех, кого ты потеряла, — ответил он. У меня замерло дыхание. Том приблизился ещё на шаг. — Ты уничтожила его так же, как уничтожила Марволо. Раньше он говорил иначе. Мы потеряли Марволо. Мы потеряли второго ребёнка. Мы. Я помнила его формулировки лучше собственных дней. Лучше того, что ела утром, куда положила тетрадь и сколько ночей прошло после снега. Безопасный Том говорил мы. Этот сказал ты. — Не смей, — произнесла я. — Его могло не быть. — Тогда почему ты продолжаешь считать месяцы? — спросил он. Я схватила чёрную книгу и прижала к груди. — Потому что я не помню! — закричала я. — Я не помню, что делала, что ела, где спала и сколько дней прошло. Я открываю глаза в комнатах, в которые не входила. Нахожу записи с собственным почерком. Ставлю еду на стол и не помню, как готовила. Смотрю на снег и не могу понять, когда он появился. Я считаю, потому что цифры и записи — это всё, что у меня осталось! Том замер. На несколько секунд на кухне осталось только моё тяжёлое дыхание и звук воды, капающей из крана. Чай медленно стекал с края стола на пол. Капля зависала, падала и расползалась по доскам. Том посмотрел на снег за окном, затем снова на меня. — Ты должна была прекратить читать, — сказал он. — Чтобы сохранить способность различать собственную память и мои записи. Я рассмеялась. — Значит, когда я помню хорошее, это наша жизнь. Когда читаю плохое, это чужие бумаги, которые портят мне голову, — сказала я. — Ты уже говоришь моими формулировками, — произнёс Том. — Повторяешь написанное как собственные воспоминания. Я посмотрела на него. Багровый цвет начал уходить из глаз, оставляя тёмную серость. Волосы у висков казались реже, чем несколько минут назад. Кожа на лице стала тоньше. Передо мной на мгновение оказался не молодой Том, которого я видела последние месяцы, а тот, кто писал эти страницы. Человек, уже не способный доверять собственной плоти и потому превращавший чужую в свой расчёт. — Ты мог сжечь всё, — сказала я. — Мои письма, дневники, одежду. Мог уничтожить дом. У тебя было больше тридцати лет. Вместо этого ты сохранил каждую вещь, трахал копии, слушал мой голос из чужой глотки и называл это исследованием. — Я называл это тем, чем оно являлось, — ответил Том. — Любовью? — спросила я. Том посмотрел на чашку. — Любовь не отменяет устройство человека, — произнёс он, и это прозвучало спокойно. Я ждала, что он исправится, скажет, что говорит вообще, теоретически, о людях как виде. Том не исправил. Я положила книгу на стол, осторожнее, чем после того, как сама бросала её и мяла страницы. Багровая кайма вернулась к краям его глаз. — Ты разрушила всё, — сказал Том. — Ты построил всё так, чтобы оно не пережило моего отказа, — ответила я. — Я строил бессмертие, — произнёс он. — На детях, — сказала я. — На себе, — ответил Том. — На мне, — сказала я. — Рядом с тобой, — произнёс он. — Внутри меня, — ответила я. — Для тебя, — сказал Том и замолчал, смотря на меня несколько секунд, а затем произнёс, — ты выдержишь? Я не ответила.

***

К вечеру я поставила на стол одну тарелку. Том стоял у окна и смотрел, как я положила возле неё ложку, отрезала хлеб и убрала нож. Я села, начала есть и не подняла головы. Он ничего не сказал. Когда тарелка опустела, я увидела возле чёрной книги лист, которого не помнила. Возможно, он лежал там всё время. Возможно, я вытащила его утром. В верхней части стояла дата и три имени. Я взяла страницу, не понимая, почему дрожат пальцы.