Глава XLVII «Пустой год» (Том Реддл)

Скрытый дом, Восточный Лондон 16 сентября 1979 года

После нападения на лечебницу Эван Розье потратил больше года на проверку целителей, бывших пациентов и людей, которых Дамблдор помогал устраивать за пределами Англии. Целитель, унёсший оболочку с сохранённым зачатком, исчез в Бельгии. Остальные следы заканчивались на поддельных именах, уничтоженных документах и домах, освобождённых за несколько часов до обыска. Медоуз осталась в Лондоне. Она поселилась в доме умершей грязнокровки, работавшей в магловской больнице. Здание стояло в ряду одинаковых кирпичных домов, где люди закрывали занавески в одно время и не интересовались соседями, пока те не начинали пахнуть после смерти. По утрам Медоуз выходила в магловской одежде, садилась в автобус и ехала в больницу, где числилась под чужим именем. Эван наблюдал за ней двадцать три дня. На двадцать четвёртый он принёс мне схему дома. — Она живёт одна, — сказал Эван. — Посетителей не принимает. Дважды в неделю встречается с женщиной возле дома. Та приносит ей письма и зелья. Северин стоял возле окна. После нападения на лечебницу он поседел сильнее, хотя Эван не сохранил ожогов на руках. — Доркас знает, что за ней следят? — спросил Северин. — Первую группу обнаружила, — ответил Эван. — Вторую тоже, но меня нет. — Откуда такая уверенность? — вмешался я. Эван положил на стол три колдографии. На первой Медоуз входила в больницу, на второй стояла возле прилавка с фруктами, на третьей смотрела через плечо на человека, который снимал её из окна. — Она каждый раз находила наблюдателя через четыре дня, — сказал Эван. — После этого человека меняли. Последние три недели я работал один. Она не изменила маршрут и не проверяла хвост. — Возможно, она хочет привести тебя к себе, — сказал Северин. — Тогда уже привела, — ответил Эван. — Ведь дом настоящий. Я проверил соседей, документы и магловскую регистрацию. Защита находится только внутри. — Войдёшь через заднюю дверь, — приказал я. — Остановишь внешнюю защиту и останешься снаружи. Северин повернул голову. — Один? — спросил Северин. — Со мной, — сказал я. — Медоуз уже уходила из твоих рук. — Поэтому во второй раз рядом не будет людей, которые помешают мне закончить разговор, — ответил я. Северин посмотрел на сына. Эван не отвёл взгляда. — Когда? — спросил Эван. — Сегодня ночью.

***

Дом Медоуз погрузился во тьму к одиннадцати. Окно спальни находилось на втором этаже, на кухне оставался слабый свет, но движение за занавесками прекратилось. Эван снял защиту с калитки и прошёл вдоль стены. Я последовал за ним. Человеческое лицо пришлось удерживать до тех пор, пока мы не покинули освещённую улицу. Магл выгуливал собаку возле перекрёстка и дважды посмотрел на нас. Только в тени сада я позволил телу принять облик без дополнительной магии. — Первый слой связан с замком, — сказал Эван. — Второй с полом в коридоре. Третий я не понимаю. — Покажи, — сказал я. Он провёл палочкой возле дверной рамы. В воздухе возникли тонкие линии. Одна шла к замку, ещё одна спускалась под порог и исчезала внутри дома. Последняя не имела начала и проходила сквозь стену, землю, руку Эвана, не реагируя на его магию. Я коснулся её и в пальцах возникло чужое сердцебиение. Оно было слишком быстрым и слабым для взрослого человека. — Она связала защиту с живым существом, — сказал я. — Разрушишь слой и повлияешь на носителя. Эван посмотрел на линию. — Тогда она узнает, — заключил Эван. — Да, — сказал я. — Как войти? — Без разрушения. Я провёл палочкой вдоль линии, отделяя её от дверной рамы. Сердцебиение ускорилось, когда линия прошла вокруг моей руки. Кожа на ладони разошлась, кровь выступила и сразу потемнела. Я удержал связь, снял её с двери и перенёс на кирпич возле окна. Сердцебиение успокоилось. — Первый и второй, — сказал я. Эван сломал замок и остановил заклятие под полом. Дверь открылась без звука. — Оставайся здесь. — Милорд, в доме может быть второй выход, — сказал Эван. — Тогда закроешь его снаружи, — сказал я. На кухне горела лампа, а под ней стояла клетка с серой крысой. Животное металось между прутьями, пока тонкая линия защиты входила ему в грудь. Медоуз уже стояла в дверях коридора, держа палочку возле бедра. Волосы были короче, чем год назад, на лице появились тёмные круги, но руки оставались спокойными. — На этот раз вы пришли без свиты, — сказала Медоуз. — Она оказалась бесполезной, — сказал я. — Мальчик снаружи тоже бесполезен? — спросила она. — Он открыл дверь, — ответил я. Медоуз перевела взгляд к окну. — Вы позволили ему найти меня, — сказала она. — Теперь убьёте, когда он увидит слишком много? — Вы переоцениваете значение собственной работы, — сказал я. — Нет, — сказала Медоуз. — Вы потратили на неё больше года. Она подняла палочку, но я ударил первым. Щит раскрылся возле её лица, принял проклятие и разошёлся светлыми полосами по стенам. Пол под ногами начал двигаться. В прошлый раз Медоуз изменила пространство и создала проход внутри помещения. Теперь я ударил по ней вместо стен. Она отлетела в коридор, но палочка осталась в её руке. Медоуз успела провести ею по полу, прежде чем я прижал её к стене. Между нами поднялись доски, собравшись в плотную перегородку. Я прошёл сквозь неё, расщепив древесину на щепки. Следующее заклятие Медоуз вошло мне в грудь, и сердце остановилось. Тело потеряло равновесие, правая нога подломилась, плечо ударилось о дверной косяк. Перед глазами потемнело, но сознание осталось ясным. В этот момент Медоуз бросилась к передней двери. Я заставил сердце сократиться магией. Первый удар отдался в голове. Второй вызвал боль под рёбрами. На третьем вернулось дыхание. Я поднял палочку и связал ей ноги. Она упала возле лестницы, палочка вылетела из руки и покатилась по полу. Я подошёл. Медоуз перевернулась на спину и посмотрела на меня. В её взгляде уже не было прежнего спокойствия, но страха оказалось меньше, чем следовало. — Вы действительно умираете от разложения, — заметила она. — Не раньше вас. Я поднял её с пола и привязал к стулу на кухне. Верёвки прошли через запястья, локти и грудь. Пальцы я оставил свободными. Крыса в клетке снова начала метаться. Когда я разорвал связь между ней и защитой, она упала на бок, но продолжила едва заметно дышать. На столе лежали записи, большая часть которых относилась к больным. Формулы, которую Медоуз применила в лечебнице, среди них не было. — Где записи? — спросил я. — У вас уже и со зрением проблемы? — спросила Медоуз. Я вошёл в её разум, но она уже приготовилась. Первыми поднялись личные воспоминания: больничные коридоры, лица пациентов, дни в Хогвартсе, занятия и разговоры с людьми. За ними стояла плотная стена, собранная из многократно повторяющихся событий. Я усилил давление. Стена начала отдавать содержимое частями. Кровь на ладонях. Сердце умирающей Хейл. Золотые нити, вышедшие из пальцев Медоуз и погрузившиеся в тело женщины. Красные линии, возникшие уже внутри и двигавшиеся в ритме её сердца. Мне больше не требовался ребёнок. Мне требовался точный принцип. Я удерживал Медоуз за подбородок, заставляя смотреть прямо. Воспоминания перемешались. Девочка сидела на полу перед чашей с водой. Над чашей двигались тёмные женские руки. Голос говорил на языке, которого я не знал. Взрослая женщина поправляла положение пальцев девочки и заставляла её начать заново. Слова только направляли движение. Основную работу выполняли золотые нити. В случае Хейл формула нашла зачаток, потому что он был наиболее цельной живой структурой в её разрушенном теле. Я решил проверить свою теорию, отделяя каждую часть воспоминания и заставляя Медоуз повторить последовательность руками. Она сопротивлялась Империусу дольше, чем большинство взрослых волшебников. Её пальцы дрожали, движение дважды прерывалось, но на третий раз она подняла руки над клеткой. Я остановил сердце умирающей крысы. Животное дёрнулось и вытянулось на боку. Золотые нити вышли из пальцев Медоуз, прошли между прутьями и погрузились в грудь. Несколько секунд ничего не происходило, затем нити разделились. Часть осталась возле сердца, другая опустилась ниже и замкнулась вокруг небольшого участка ткани. Из груди крысы поднялась прозрачная оболочка, внутри неё находился красный фрагмент размером с зерно. Кровь животного прошла следом, образовывая тонкие линии, продолжившие движение после того, как сердце окончательно остановилось. Фрагмент сокращался, отвечая на остаточное движение крови и сохраняя реакцию на магию. Зачарованное перо записывало положение пальцев, направление золотых нитей и порядок, в котором кровь замыкалась внутри оболочки. — Как долго он проживёт? — спросил я. — Несколько часов, — сказала Медоуз. — Возможно, меньше. — Почему? — Потому что оболочка не создаёт питание, — ответила она. — Она только сохраняет кровь и не позволяет ткани умереть сразу. — Её можно поддерживать другой кровью, — сказал я. — Можно попытаться, — сказала Медоуз. — Но чужая кровь может разрушить связь или изменить ткань. — В лечебнице целитель унёс оболочку, — напомнил я. — Он должен был передать её женщине, согласившейся принять ребёнка, — пояснила она. — Её тело обеспечило бы дальнейший рост. — Значит, вы умеете только отделять. — Я сохраняю то, что ещё можно спасти, — закончила Медоуз. Я снова вошёл в её разум и проверил ответ. Она не умела создавать искусственную среду и заставлять извлечённую ткань расти. Её магия забирала живое из умирающего и давала ему время. Я убрал палочку от её виска. Она тяжело задышала, взгляд прошёлся по моей шее, груди и руке. Трещина на ладони оставалась открытой, но кровь уже перестала выходить. Сердце после её заклятия сокращалось неровно. Каждый третий удар приходилось поддерживать магией. — Вам эта формула не поможет, — сказала Медоуз. — Она сохраняет только то, что ещё живо, а в вас почти ничего не осталось. Я приблизился. — Почти не означает ничего, — заметил я. — Вы можете извлечь уцелевший кусок ткани, — продолжила Медоуз. — Он проживёт несколько часов. Возможно, дольше, если найдёте, чем его питать. Но он останется куском ткани. — Это уже не ваша задача, — сказал я. Медоуз посмотрела на меня, пытаясь понять смысл, но я не дал ей этой возможности. Зелёная вспышка ударила ей в грудь, и её голова откинулась назад. Золотые нити исчезли, но оболочка с тканью крысы осталась лежать на столе. Я забрал её, схему, записи и палочку Медоуз. На улице Эван всё так же стоял возле калитки. Рядом на земле лежала женщина, приносившая Медоуз письма. Она была связана и находилась без сознания. — Она появилась пять минут назад, — сказал Эван. — Дом необходимо сжечь, — сказал я. — А женщина? — сказал Эван. В её памяти могли оставаться адреса пациентов, целителей и людей, помогавших Медоуз. — Передай Руквуду, — сказал я. Эван кивнул и поднял палочку, выпуская над домом Тёмную метку. Дымовая змея выползла изо рта черепа и растянулась над крышами. Знак уже не требовал объяснений. Соседи увидят его через окна, авроры прибудут после того, как огонь уничтожит записи, которые я не забрал.

Больница Святого Мунго 17 сентября 1979 года

Нотт работал с оболочкой до утра. Красный фрагмент лежал на серебряной пластине. Кровь крысы внутри линий почти остановилась, но ткань всё ещё реагировала на диагностическое заклятие. Нотт провёл над ней палочкой, затем сверил результат с движениями, записанными пером. — Она извлекла часть печени, — заключил Нотт. — Ткань жива, хотя животное умерло несколько часов назад. — Значит, формула работает, — сказал я. — Она работает так, как сказала Медоуз: находит участок, который ещё не вступил в смерть, отделяет его и сохраняет кровь вокруг него. Но внутри оболочки ничего не прибавилось. Ткань расходует собственные запасы и постепенно угасает. — Он снял очки и приблизил пластину к лампе. Золотой след ещё оставался по краям оболочки. — Я нашёл описание таких линий. — Где? — спросил я. — В записях, переданных из Хогвартса. Персиваль Рэкхем, Исидора Морганах и ещё несколько преподавателей называли это Древней магией. Большинство волшебников её не видело. В свидетельствах она проявлялась светом и находила связи, скрытые внутри обычной материи. — Медоуз видела их, — напомнил я. — И управляла ими, — сказал Нотт. — Ты можешь это повторить? — Я не вижу линии так, как видела она, — сказал Нотт. — Но на оболочке остался след. По твоей записи я могу заставить магию пройти тем же порядком. Это будет грубее и потребует больше силы. — Этого достаточно, — сказал я. Нотт перевёл взгляд на мою руку. — Ты хочешь, чтобы я применил её к тебе? — спросил он. — Возьми ткань, которая ещё жива, — ответил я. — Чтобы сохранить её на несколько часов? — Чтобы заставить её расти, — ответил я. Нотт отложил пластину и проговорил: — Мы всё ещё говорим о ребёнке? — Нет, — сказал я. — Тогда что ты собираешься вырастить? — не унимался он. — Другое тело. Я уже знал, что плоть не обязана родиться вместе с тем, кто ею управляет. В Ираке джинн вошёл в тело Софи, подчинил её дыхание, голос и движения, а после извлечения продолжил существовать внутри книги. Разум мог покинуть один носитель и занять другой. Мне оставалось создать тело. Раньше я думал о собственном наследнике. Теперь решение сводилось к телу, которое не станет сопротивляться, потому что с самого начала будет принадлежать мне. Когда оно сформируется, я заполню его собой так же, как джинн заполнил чужую плоть. Нотт посмотрел на меня внимательнее. — Из куска собственной плоти, — сказал Нотт. — Из живой основы, которая принадлежит мне, — уточнил я. — Кусок ткани станет мёртвым через время. — Если мы не дадим ему достаточно магии для роста, — спокойно парировал я. — В записях нет ничего подобного, — сказал Нотт. — Поэтому я принёс тебе формулу, а дальше ты слушаешь меня, — сказал я. Нотт снова посмотрел на фрагмент крысы. Я поставил на стол небольшой флакон, с ядом Нагайны. — Проверь его, — сказал я. — Я уже проверял яд, — сказал Нотт, но я его перебил: — Её яд влияет на мою магию, — сказал я. — На тело тоже. Нотт взял флакон и посмотрел сквозь стекло. — Это не доказательство, — сказал Нотт. — Поэтому ты проведёшь опыт, — сказал я. Он взял пипетку и выпустил одну каплю на край оболочки. Яд прошёл внутрь и смешался с кровью крысы. Ткань сжалась. Диагностические линии сначала потемнели, затем остановились в одном положении. — Она больше не угасает, — сказал я. — Пока нет, — сказал Нотт. — Яд замедлил разрушение, но на твоём образце действие может быть другим. — Значит, возьми образец, — сказал я. — Сейчас? — Сейчас. Нотт молчал несколько секунд, затем достал широкую серебряную чашу и поставил её на стол. — Сними мантию, — сказал Нотт. Я снял верхнюю одежду. Под левыми рёбрами кожа оставалась светлее, чем на груди. Диагностические чары Нотта несколько месяцев показывали там участок, ещё сохранявший кровообращением. Нотт провёл вокруг чаши схему, повторявшую движения Медоуз. Я положил ладонь на край, он коснулся палочкой кожи под рёбрами и первый импульс прошёл мимо. Второй заставил мышцы сократиться. На третьем внутри груди возникло тянущее ощущение, словно магия искала границу между тканью, которая ещё принадлежала живому телу, и тканью, уже вступившей в распад. Нотт изменил положение пальцев, и из-под кожи вышла тонкая линия. За ней появилась вторая. Они замкнулись вокруг участка размером с ноготь и начали вытягивать его наружу, не разрывая кожу. Сердце сбилось, но Нотт не остановился. Из груди вышла прозрачная оболочка. Внутри неё находился тёмно-красный фрагмент, окружённый несколькими каплями моей крови. Он сокращался в том же ритме, что и сердце. Моё тело отреагировало на потерю быстрее, чем на предыдущие повреждения. Правая рука перестала чувствовать край стола. Дыхание прервалось и я заставил лёгкие продолжить движение. Нотт перенёс оболочку на серебряную пластину. — Это всё, — сказал Нотт. — Добавь яд, — сказал я. — Сначала нужно проверить ткань. Он провёл диагностическое заклятие и фрагмент ответил вспышкой того же цвета, что проходила через моё ядро. — Магия сохраняется, — сказал Нотт. — Добавь яд, — повторил я. Он выпустил одну каплю. Яд вошёл в оболочку, фрагмент сжался, затем расправился. Магическая вспышка перестала слабеть. Нотт повторил проверку. — Яд удерживает твою магию внутри ткани, — сказал он. — Не питает её, но и не позволяет ткани сгнить вслед за телом. — Это уже начало, — сказал я. — Дальше потребуется источник жизни, — продолжил Нотт. — Постоянный и достаточно сильный, чтобы ткань начала делиться. — Кровь единорога, — сказал я. Нотт поднял на меня глаза. — Этот компонент не создаст полноценное тело. — Но и не позволит жизни закончиться, даже когда она должна закончиться. — Ценой проклятого существования, — сказал Нотт. — Меня устраивает цена, которую заплатит ткань, — ответил я. Нотт встал и достал из запертого шкафа узкий флакон. На дне оставалось несколько капель серебристой жидкости. — Этого хватит только на проверку, — сказал он. — Свежую кровь достать сложнее. — Это не проблема. Он добавил одну каплю в оболочку. Сначала ничего не произошло, затем ткань начала медленно расширяться. На поверхности появилась новая тонкая линия, разделившая фрагмент надвое. Обе части остались соединены и продолжили сокращаться. — Она растёт, — проговорил я. — Если продолжать кормить её кровью единорога, она увеличится, — наконец согласился Нотт. — Но без подпитки она превратится в бесформенный кусок плоти. Яд удержит твою магию, кровь единорога сохранит жизнь и даст рост. Ни то ни другое не объяснит ткани, где должны находиться кости, сердце или лёгкие. Я посмотрел на фрагмент. Он уже был больше, чем в момент извлечения. — На одном яде и крови далеко не уйдёшь, — продолжил Нотт. — Нам потребуется структура. Я вспомнил Албанию. Девушке в белом платье перерезали горло, затем кровь мужчины вошла в её кровь, прах поднялся из земли и лёг на тело. Душа дочери, взятая насильно. Кровь слуги, отданная добровольно. Прах предка, забранный без согласия. Воскреси предательницу. — Албанский ритуал, — сказал я вслух. — Он возвращал душу в тело, — ответил Нотт. — Тело уже существовало. — Ритуал заставил три вида органического материала принадлежать одному телу, — сказал я. — Прах не стал её костями. — Потому что её кости уже находились внутри, — сказал я. — Но ритуал распознал прах как материал и подчинил его плоти девицы. Нотт посмотрел на растущую ткань. — Я хочу перевести ритуал на язык, который относится к нашей задаче, — продолжил я. — Плоть. Кровь. Кость. — Плоть будет твоей, — дополнил Нотт. — Кровь тоже, пока её можно взять, — сказал я. — Костного мозга недостаточно для целого скелета, — сказал Нотт. — Достаточно как основы, — сказал я. — Остальное ритуал заставит принять ту же принадлежность. Нотт взял чистый лист и провёл на нём первую линию. — Формула Медоуз извлечёт из твоего умирающего тела ткань, которая ещё жива, — сказал он и провёл вторую линию. — Яд Нагайны удержит внутри неё твою магию и сохранит существование, — он провёл третью. — Кровь единорога поддержит жизнь и заставит ткань увеличиваться. После этого он соединил линии кругом. — Изменённый албанский ритуал должен заставить растущую плоть принять кровь и кость как части одного организма, — продолжил Нотт. — Результат будет отличаться от того, кем ты был раньше. — Мне не требуется быть тем, кем я когда-то был, — сказал я. — На первом цикле появится замкнутое кровообращение, — продолжил он. — Затем зачатки органов и костная структура. Если рост не сорвётся, через год или полтора получится лишь зародыш тела. — Этого достаточно. — Его придётся постоянно питать ядом и кровью единорога, — сказал Нотт. — Если подача прервётся, рост остановится. — Но яд сохранит магию, — сказал я. — Вероятно, но без крови единорога он не станет развиваться, — он перевёл взгляд на фрагмент. — Если твоё тело разрушится раньше, чем зародыш будет закончен, ты не сможешь поддерживать процесс. — Нагайна сможет давать ему яд, — сказал я. — Но не кровь единорога, — парировал он. — Я перенесу сосуд в Албанию и поставлю людей, что будут его поддерживать. Где, как не в Албании, полно магических существ? — Ты говоришь так, словно уже знаешь, что исчезнешь, — сказал Нотт. — Я учитываю повреждение тела, — сказал я. Нотт посмотрел на мою грудь. Место, из которого извлекли ткань, уже потемнело по краям. — Есть более простой источник жизни, — произнёс он. — Философский камень. Я уже думал о нём прежде, когда речь шла о теле Софи и возможности продлить его существование, если оно начнёт умирать. Камень казался способом удержать носитель, а не построить новый. — Нет, — сказал я. — Эликсир мог бы заменить кровь единорога. Он поддерживал бы рост постоянно. — Камень продлевает существование уже созданного тела, — сказал я. — Он не указывает плоти, чем она должна стать. Албанский ритуал всё равно потребуется. — Но отпала бы необходимость добывать кровь единорога, — ответил Нотт. — Для этого придётся забрать камень у Фламеля и привлечь внимание Дамблдора раньше, чем работа даст результат, — сказал я. — Я не стану раскрывать систему ради того, что можно получить другим способом. Нотт посмотрел на меня несколько секунд, но спорить не стал. Он закрыл оболочку вторым слоем стекла. Внутри продолжал сокращаться фрагмент моей ткани. — Мне потребуется ещё кровь, костный мозг и несколько образцов ткани возле ядра, — сказал Нотт. — Всё необходимо взять до того, как распад дойдёт и до них. После этого я начну перестраивать албанскую схему. — Возьмёшь сегодня, — сказал я. — Нет, — сказал Нотт. — Сердце уже останавливалось один раз, а теперь ты потерял часть живой ткани. — Оно снова работает. — Потому что ты заставляешь его работать. — Этого достаточно, — сказал я. Нотт посмотрел на мою правую ногу. — Пока, — сказал Нотт.

Лавка «Зелья Розье», Косая аллея


18 ноября 1979 года

Эван погиб через восемь недель после убийства Медоуз. Группа должна была забрать документы из убежища, использовавшегося людьми Фенвика, но на месте их уже ждали авроры. Кто-то передал маршрут или позволил себя проследить. Руквуд выяснял, кто именно, но имя уже не могло изменить результат. Эван остался в коридоре склада, чтобы остальные успели уйти через нижний проход. Он мог отступить вместе с ними, однако, вместо этого запечатал дверь и встретил Муди один. Через шесть дней Северин снял вывеску. На полках стояли запечатанные флаконы, каждый снабжённый описью. Компоненты были распределены между тремя складами. Личные заказы были переданы другим зельеварам, счета закрыты, долги взысканы. Люди, способные связать лавку с моей сетью, получили деньги или предупреждения. Северин подготовил собственное отсутствие тщательнее, чем большинство людей готовило жизнь. Он стоял за пустым прилавком и держал три книги в кожаных переплётах. — Здесь поставки за последние девять лет, — сказал Северин. — Отдельно контакты во Франции и Бельгии. В третьей книге люди, которые знают больше, чем следует, но пока полезны. Я взял книги. — Лавка продолжит работу, — сказал я. — Нет. — Это не просьба, — спокойно сказал я. — Всё ценное уже вынесено, — продолжил он. — Ты решил уйти из-за смерти мальчишки, которого я тебе достал, — тихо произнёс я. — Я решил не оставлять беспорядок, — ответил Северин. Его волосы стали почти полностью белыми за последние шесть дней. Но лицо сохраняло прежнее лёгкое презрение ко всему, что не приносило прибыли, и уверенность человека, всю жизнь считавшего слабости других товаром. — Ты ещё полезен, — сказал я. — Это комплимент? — спросил он. — Это приказ остаться. — Тогда я впервые его не выполню, — сказал Северин. Я направил палочку ему в грудь. Северин не отступил. — Эван умер, потому что остался выполнять мой приказ, — сказал я. — Ты собираешься обесценить это, позволив себе умереть следом. — Нет, милорд, — сказал Северин. — Я собираюсь оставить вам всё, что он защищал. — Ты считаешь это благородством. — Я называю это преданностью делу. На прилавке стоял один флакон без этикетки. Я посмотрел на него. — Уже выпил, — сказал Северин. Я мог остановить состав, заставить сердце продолжить работу, посадить Северина под охрану и пользоваться его знаниями, пока тело не откажет само. Или вызвать Нотта. Я не сделал этого, я увидел в его лице то, что уже видел у людей, принявших окончательное решение: отсутствие будущего. — Сколько времени? — спросил я. — Двадцать минут, — сказал Северин, обошёл прилавок и сел в кресло возле окна. За стеклом проходили люди. Они смотрели на пустую витрину, замедляли шаг и шли дальше. — Эван всегда ненавидел эту лавку. — Он считал её клеткой, — сказал я. — Он считал себя умнее меня, — сказал Северин. — В этом он ошибался. — Не всегда, — сказал он тихо и положил руки на подлокотники, чтобы я не видел дрожи. — Ты мог бы потребовать тело Муди. — Муди пока полезнее живой, — сказал я. Северин коротко усмехнулся. — Вот поэтому вы и переживёте нас всех, мой лорд, — сказал Северин. — Да, — ответил я. Он закрыл глаза. Состав остановил сердце без судорог. Северин умер так, как жил: не позволив телу устроить сцену. Я оставался в лавке до тех пор, пока домовики не вынесли кресло вместе с ним. Потом забрал книги и запечатал помещение. На следующий день на окне появилась вывеска о продаже. Через неделю Косая аллея перестала помнить запах зелий Розье.

Малфой-менор, Уилтшир


21 января 1980 года

Снейп пришёл после полуночи. Кровь Принцев всё-таки вернулась в мою систему, только значительно менее торжественным способом. Эйлин Принц исчезла, выбрала магла и произвела на свет полукровку. Теперь же он прошёл в мой кабинет, закрыл дверь и остановился возле стола. — Говори, — сказал я. — Я был в Хогсмиде, — сказал Снейп. — В трактире «Кабанья голова». Дамблдор проводил собеседование с женщиной. — С какой? — Сивиллой Трелони, — ответил он. — Она претендовала на место преподавателя прорицаний. — И? — Её голос изменился, — продолжил Снейп. — Она перестала говорить с Дамблдором. Я не ответил, ожидая продолжения. — Грядёт тот, кто обладает силой победить Тёмного Лорда, — сказал он. — Он родится у тех, кто трижды бросал ему вызов, на исходе седьмого месяца. Снейп замолчал. — Дальше, — приказал я. — Меня обнаружил трактирщик. Он выбросил меня прежде, чем я услышал остальное. Я вошёл в его память. Трелони сидела напротив Дамблдора. Её голова опустилась, глаза закрылись, а голос стал чужим. — Кто знает, что ты слышал? — спросил я. — Никто, кроме трактирщика. — Дамблдор? — уточнил я. — Не видел меня, — сказал Снейп, но он не был уверен. Я это почувствовал. — Найдёшь семьи, трижды выступивших против меня, — сказал я. — И женщин, что должны родить в названное время. — Их может быть несколько, — тихо сказал Снейп. — Поэтому найдёшь всех. — Да, милорд, — ответил он. Я записал услышанные слова. Пророчество не называло мальчика или девочку, не называло семью, не объясняло природу силы. Оно только обещало, что где-то уже росло тело, которому приписали возможность меня победить. Я положил лист в отдельную папку. Любая неизвестная сила сначала является телом, которое можно найти.

Семейное кладбище Блэков, Лондон 31 января 1980 года

Ориона похоронили в первый месяца нового года. Вальбурга стояла возле гроба, не опираясь ни на кого. Сириус пришёл позже остальных и остановился в стороне от семьи. Он не подошёл к матери и после того, как гроб опустили в землю. Место Регулуса оставалось пустым. После похорон Вальбурга вернулась на площадь Гриммо. Я оказался там следом. — Регулус не пришёл, — сказал я. — Он не знает, — сказала Вальбурга. — О смерти его отца сообщили во все места, которыми он пользовался, — произнёс я. — Значит, сообщение не дошло. — Или дошло, — сказал я. Она посмотрела на меня. — Он не мог сбежать, — сказала Вальбурга. — У меня нет сведений, подтверждающих иное, — сказал я. — Вы обязаны знать, где он, — сказала она. — Это вы дали ему работу — Он перестал выходить на связь после собственного решения. — Какого решения? — Он хотел выйти из тени брата, — ответил я. — Возможно, выбрал неправильный способ. — Сириус что-то знает, — тихо проговорила Вальбурга. — Тогда спросите у него. — Он говорит, что Регулус получил от моих людей то, что они дают всем, — сказала Вальбурга. — Красивые слова заменяют сведения только у тех, кто хочет им верить, — сказал я и посмотрел в сторону коридора. За стеной находилась комната Регулуса. Дом сохранял его вещи, одежду, книги и семейные знаки, словно молодой хозяин должен был вернуться к ужину. Струсил или умер. Оба варианта означали, что Регулус оказался слабее обещаний, которые я услышал в этой гостиной. Сириус остался жив и стоял на кладбище, Регулус исчез, пытаясь доказать, что способен занять его место. — Если он вернётся, сообщите мне прежде, чем заговорите с ним, — приказал я.

Площадь Гриммо, Лондон 26 июня 1980 года

Дом напротив принадлежал старой ведьме, умершей в феврале. Её наследники спорили о собственности, поэтому Руквуд использовал верхний этаж для наблюдения. Из окна была видна часть площади, фонарь и два дома, между которыми появлялся номер двенадцать. Я пришёл до рассвета. Разницу между Бостоном и Лондоном я учёл дважды и прибыл раньше самой широкой границы расчёта. Человеческое лицо было на мне весь путь до места, и, оставшись один, я снял маску, позволяя волосам исчезнуть, коже принять естественный оттенок, а костям вернуться в форму, которую тело принимало в последние годы. Стекло отражало серую голову, поломанный нос и глаза, цвет которых было невозможно скрыть. Правая сторона лица опустилась ниже левой, кожа возле рта растрескалась, нижняя губа не закрывала зубы полностью, пока я не заставлял мышцу сокращаться. Софи сейчас сорок один. Мысль оформилась целиком прежде, чем я успел остановить её. Руквуд оставил чай, кресло и пачку донесений. Я не притронулся к чаю, пока не добавил в него яд Нагайны. Сел возле окна и положил наручные часы на подоконник. В семь утра площадь заполнилась магловскими служащими. В девять прошла женщина с ребёнком. В половине одиннадцатого появился Сириус Блэк. Он остановился возле фонаря, закурил, несколько минут смотрел на пустое место между домами, затем ушёл. В шестнадцать часов Вальбурга вышла одна. В девятнадцать часов зажглись фонари. В двадцать два часа Сириус вернулся на мотоцикле. Он вошёл в дом, не оглядываясь. Я перевёл взгляд на часы. Стрелка прошла половину одиннадцатого. Расчёт мог отклоняться на несколько часов, так, что я оставался у окна дальше. В полночь дом Блэков погасил свет. В два часа ночи по улице прошёл пьяный магл и остановился возле фонаря, чтобы помочиться на ограду. В половине четвёртого начался дождь. К пяти вода стекала по стеклу сплошной плёнкой, и мне пришлось наложить чары, чтобы видеть площадь. Софи не появилась. Я взял часы. Задняя крышка была поцарапана возле заводного механизма, царапина существовала давно. Я провёл по ней пальцем и спрятал часы в карман мантии. Когда я поднялся, правая нога не согнулась, но после очередного магического импульса колено приняло движение. Боль прошла от бедра к позвоночнику и исчезла раньше, чем я дошёл до двери.

Малфой-менор, Уилтшир 31 июля 1980 года

В июле отчёты приходили ежедневно. Сначала они лежали в общей папке Руквуда. Через неделю я приказал приносить их отдельно. Это позволяло быстрее исключать площадь Гриммо из текущих операций. Двадцать восьмого июня на площади появилась женщина сорока лет. Она оказалась дальней родственницей Вальбурги. Первого июля пришла доставщица из магазина тканей. Четвёртого июля — целительница покойного Ориона. Девятого июля — неизвестная грязнокровка, которую Сириус провёл через задний вход. Её проверили, она родилась в Лидсе и никогда не бывала в Америке. Двенадцатого июля Руквуд прислал колдографию женщины в сером пальто. Она стояла возле дома и держала в руках сумку. Рост совпадал, волосы были закрыты платком и возраст определить не удалось. Я вытащил колдографию из конверта прежде, чем снял перчатки. Женщина повернула голову. Лицо принадлежало не ей. Я сжёг снимок. Восемнадцатого июля Руквуд доложил, что Сириус покинул дом на несколько дней и присоединился к Поттерам. Двадцать второго вернулся. Двадцать шестого Вальбурга устроила скандал на крыльце, требуя от сына сообщить, где находится Регулус. Я прочитал последнюю строку дважды и закрыл отчёт. На другом краю стола лежали сведения о двух беременных женщинах. Алиса Долгопупс родила здорового сына накануне. Они назвали его Невиллом. Лили Поттер оставалась в неизвестном доме под наблюдением целителей. Я не стал перечитывать их дела, вместо этого взял наручные часы для сверки с бостонскими и положил их на стол слишком резко. Стекло треснуло от края к центру. Я вызвал домовика. — Замени стекло, — сказал я. Домовик взял часы. — Сохранить стрелки и корпус, хозяин? — спросил домовик. — Всё сохранить, — сказал я.

Малфой-менор, Уилтшир 31 августа 1980 года

В августе я сократил число отчётов до одного в три дня. Ежедневные сведения повторяли друг друга и занимали людей, которых требовалось направить против Ордена. Маккинноны усиливали убежища, Фенвик перевозил детей, Дирборн перестал пользоваться совами. Министерство готовили жалобу против Трэверса. Поттеры исчезли так, что их невозможно было найти. Я отложил последнюю страницу и посмотрел на часы. Наручные показывали девять минут первого, Бостонские — четыре утра. Я провёл пальцем по гладкому металлу и больше не нашёл прежней отметины. В кабинет вошёл Нотт. Он принёс футляр с укрепляющим зельем и инструментами. Я не вызывал его, но домовики Малфой-менора получили от него отдельный приказ сообщать, если я не покидаю кабинет больше суток. Следовало отменить этот приказ, однако, я не сделал этого сразу, теперь это стало правилом. — Сними мантию, — сказал Нотт. — У тебя пять минут, — ответил я. — Тогда я успею сказать, что ты снова использовал дальний полёт и три дня не принимал состав, — проговорил он быстро. — Ты потратил одну минуту, — сказал я. Нотт подошёл ближе и посмотрел на мою правую руку. — Перчатку. Я снял её. Два ногтя слезли, под кожей проходили тёмные линии, трещина на ладони закрылась, но запястье ниже неё распухло и не сгибалось. Нотт взял руку и повернул ладонью вверх. — Здесь почти нет кровообращения, — отметил он сухо. — Кисть работает, — бросил я. Он провёл палочкой вдоль запястья. Кожа под ней приобрела синеватый оттенок. — Если продолжишь, пальцы начнут отмирать, — сказал Нотт. — Мёртвая ткань тоже может выполнять приказы, — ответил я и он поднял глаза. — Ты говоришь о собственном теле как об инфернале. Но инферналы не имеют души, — сказал Нотт и отпустил руку. — Лучше скажи, сколько материала ты сохранил? — спросил я, не желая слышать его угрозы. Нотт открыл футляр и сел напротив. — Три образца костного мозга, — сказал он. — Два участка ткани возле магического ядра. Кровь, взятую до ухудшения в июне. Всё находится в разных местах. — Разработка в процессе? — Сейчас ткань удерживает структуру и пытается развиться, — он посмотрел на почерневшие линии на моей руке. — Но даже после ритуала, тело будет уродливым, слабым и зависимым от человека, который станет за ним ухаживать. — Значит, этот человек будет зависеть от меня сильнее, — закончил я и посмотрел на часы. Нотт достал из футляра флакон и поставил передо мной. — Выпей, — сказал он. — Ты потратил больше пяти минут, — лениво ответил я. — А ты потратил пятнадцать лет на одну дату, — внезапно сказал он. Я поднял глаза, но Нотт не отвёл взгляд, хотя знал, что сказать о ней означало закончить разговор быстрее. — У тебя есть работа, — напомнил я. — Есть. — Тогда занимайся ею. — Я занимаюсь, — ответил Нотт. — Твоё состояние ухудшилось после июня. Ты перестал принимать составы, почти не спишь и удерживаешь лицо часами, когда рядом нет людей. — Наблюдения закончены? — Софи не появилась, — сказал он. — Это не означает, что она мертва. Пальцы правой руки сжались. Безымянный остался прямым. — Ты не располагаешь сведениями о времени, — резко ответил я. — Прошло пятнадцать лет. — Для неё, возможно, не прошло ни дня, — сказал Нотт. — Вон, — прошипел я. Нотт поднялся. Он оставил флакон на столе и собрал инструменты. Возле двери остановился. — Если ты создашь другое тело, оно не исправит того, что ты сделал с душой, — сказал Нотт. — Я не желаю исправлять душу. Он вышел, я взял флакон и выпил укрепляющий состав.

***

К вечеру приехали Руквуд, Долохов, Беллатриса, Родольфус, Рабастан, Снейп и Мальсибер. Нотт остался в лаборатории. Его отсутствие было полезнее присутствия большинства людей за столом. Руквуд разложил карту убежищ. — Маккинноны укрепили два дома в Шотландии, — сказал Руквуд. — Прюэтты? — спросил я. — Помогают Уизли с продовольствием и порталами, — ответил он. — Поттеры? — Фиделиус пока не подтверждён, — сказал Снейп. — Долгопупсы? — Перемещаются между тремя адресами, — сказал Родольфус. — Алиса вернулась к работе раньше, чем все ожидали. — Начните с курьеров, — сказал я. — Убежища не трогать, пока не установим все переходы. — Можно оставить знак над каждым домом, который мы найдём, — сказала Беллатриса. — Люди быстрее понимают смысл, когда видят его из окна. — Метка используется после завершённой работы, — сказал я. — Не путай знак с украшением. Я перевёл взгляд на остальных. — Маккиннонов оставить без двух переходов, — сказал я. — Фенвика вынудить выбрать между детьми и курьерами. Дирборна взять живым. Поттеров и Долгопупсов искать отдельно.

***

Люди разошлись, на столе остались карта, пустые бокалы и лист с двумя фамилиями, которые Руквуд ещё не успел убрать. Я закрыл дверь кабинета и вернулся к креслу. Я открыл нижний ящик стола и достал сложенный вчетверо лист с датами. Площадь Гриммо больше не требовала наблюдения. Вальбурга написала, что двадцать четвертого июня в доме был только Сириус. Однако ни один прожитый год не исчез. Я помнил Ленинград, Египет, Ирак, США. Помнил её голос, походку, привычку оставлять чашки возле книг и засыпать поперёк постели. Помнил Марволо. Помнил, как она стояла передо мной с кольцом и исчезла прежде, чем я успел удержать её руку. Даты были связаны одним временным промежутком и моей магией. Погрешность могла составить часы, но не два месяца. Первое перемещение не оставило её между точками на недели. Медальон либо открывал путь, либо не открывал его. Я посмотрел на записи. В голове возникла формулировка, из-за которой я перестал чувствовать пальцы правой руки. Я мог уничтожить её. Я поднялся и подошёл к окну. Отражение в стекле двигалось с небольшим запозданием, потому что правую сторону лица приходилось удерживать отдельно. За отражением лежал тёмный сад Малфоев. Том Реддл мог назвать случившееся утратой. Тёмный Лорд должен был назвать это устранённой зависимостью. Оба имени принадлежали мне, но в этот момент они впервые отказались приходить к одному выводу. Я помнил женщину, которую ожидал пятнадцать лет, её кольцо на пальце, обещание вернуться ко мне, но видел ошибку в конструкции. Переменная не достигла точки назначения, и система продолжала существовать без неё. Значит, переменную следовало исключить из расчёта и перейти к следующим задачам. Я мог согласиться со вторым выводом. Первый продолжал существовать без разрешения. Голос Софи поднялся из памяти так отчётливо, словно она стояла за моей спиной: — Будь ты проклят. Я обернулся. Кабинет был пуст. Это не было видением после мака, но я слышал каждое слово и голос с той же точностью, с какой видел страницы перед собой. — Ты ушла сама, — сказал я. Ответа не последовало. — Я не заставлял тебя касаться медальона. Тишина оставалась прежней. — Ты выбрала мир, где меня не было в твоей жизни, — последняя фраза прозвучала слишком тихо. Я замолчал. Софи действительно выбрала мир без меня. Я же лишь изменил дорогу, потому что собирался лишить её возможности сделать этот выбор во второй раз. Я называл это устранением зависимости, исправлением конструкции и освобождением от петли. Любая из этих формулировок была точной, пока результатом должна была стать её жизнь рядом со мной. Теперь результатом оказалось отсутствие. Смерть до завершения перехода. Нет, смерть оставляет тело, момент и причину. Здесь могло произойти другое. Я сохранил шестнадцать лет жизни с ней, а она могла потерять их все. Мысль была настолько близка к завершению, что я подошёл к столу прежде, чем она оформилась словами. Стул опрокинулся. Правая нога не удержала движение, и ладонь ударилась о стол, от чего трещина на ней раскрылась вновь. Я смотрел на собственную руку и понимал, что тело реагирует быстрее, чем разум успевает дать приказ. Нотт называл это распадом нервной связи. Раньше я считал подобное невозможным. Тело принадлежало мне и потому должно было выполнять волю. Теперь оно отказывалось. Память тоже отказывалась. Она поднимала голос Софи, когда я не вызывал его, мешая работе. Я поднял стул и поставил его на прежнее место, поправил бумаги, выровнял край карты, пытаясь привести мысли в порядок. Я мог не просто потерять Софи. Я мог создать условия, при которых Софи, известная мне, перестала иметь продолжение. Не убить — стереть возможность. В этом не было умысла, я хотел оставить её здесь, хотел закрыть выход, а не вход. Ошибка находилась в устройстве времени, которое отказалось подчиниться моей теории. Я повторил это несколько раз. На четвёртый раз слова потеряли смысл. Я открыл папку с отчётами Руквуда. Между сведениями об Ордене лежал старый лист, привезённый из Америки. Джереми Сентвен. Анна Сентвен. Они принадлежали к последнему подтверждённому месту откуда она ушла. Я вынул лист и положил перед собой.