Часть 13

Глава 13 — «Непрошеная нежность» Ночь всё ещё держалась за мир, будто боялась отпустить. Сад, куда привёл её Калисто, был старым, заброшенным, как воспоминание, о котором стараются не говорить. Ветви виноградной лозы оплетали арку, под которой они остановились. Цветы распустились, хотя никто их не ждал. Пенелопа посмотрела вверх. Звёзды — чужие, как будто светили не ей. Но в эту ночь она позволила себе немного… верить. Хоть каплю. Хоть один вдох без страха. Калисто молчал. Но рядом с ним не нужно было слов. Его присутствие — как прикосновение к открытой ране, болезненное и успокаивающее одновременно. — Почему ты молчишь? — спросила она наконец. Он повернулся. В его глазах отражался свет луны, но не было ни капли холода. — Потому что, если я заговорю, я могу сказать то, что уже не получится взять назад. — Попробуй. Он сделал шаг ближе. Она — ни шага назад. Их дыхания смешались, а между сердцами осталась всего одна мысль: «А если?..» — Я влюблён в тебя, Пенелопа, — произнёс он, будто сжигая мосты. — Не из жалости. Не потому что ты "другая". А потому что я видел, как ты падаешь… и всё равно поднимаешься. Она резко отвернулась, но он осторожно взял её за подбородок, заставив посмотреть в глаза. — Не убегай. — Я не убегаю. Я... горю. И боюсь, что сожгу всё, что рядом. Он улыбнулся — нежно, словно только для неё. — Я готов сгореть с тобой. Если это значит быть рядом. И тогда она позволила себе упасть. Не на землю. Не в страх. А в его объятия. Тихо. Без крика. Без "навсегда". Только сейчас. Только здесь. Поцелуй был не вспышкой. Он был… молитвой. Пенелопа сомкнула губы на его губах, будто извиняясь за каждую боль, которую она сама пережила — и которую могла причинить. Калисто не требовал большего. Он только держал её крепко, как будто этот мир мог рухнуть, если он отпустит хоть на секунду. Позже, когда они сидели рядом на мраморной скамье, её голова покоилась у него на плече. Он говорил тихо: — Я не прошу, чтобы ты была слаба. Я прошу, чтобы ты позволила себе быть живой. Она закрыла глаза. И впервые за долгое время не чувствовала вины за то, что жива.