Часть 3. Гость.

Поздний вечер.

Квартирка Лизы была довольно маленькая, Женя ощущал себя слоном в посудной лавке. Старенькие обои пастельных тонов, скрипящие под ногами полы, много мебели и вещей. Довольно скромно, но чисто и уютно, по-домашнему, видно, что это обжитое пространство и здесь кипит жизнь. — Вадя, бегом руки мыть и переодеваться. — мурлыкнула Лиза, смотря на ребятëнка, а следом на мужчину. — Жень, пойдём на кухню. Прямо и направо. — даже её обращение к нему было мягким, видимо, из-за присутствия сына. Мальчик безоговорочно кивнул маме и ускакал исполнять её поручения. Кухня тоже крохотная, но светлая: в углу маленький кухонный диванчик с узорами цветов, деревянный стол, пара стульев. — Уютно у тебя, Лизок, хоть и тесновато. — беззлобно буркнул Боков, садясь на край дивана. Его взгляд, острый, привыкший выискивать несостыковки и подозрительные детали, скользил по кухне. Магниты на холодильнике: яркие переливашки, машинки, буквы алфавита. Раскрашенная детская ладошка, вырезанная из бумаги. Фотография Вадимки, смеющегося во весь рот с краской на щеке. На подоконнике горшок с какими-то белыми цветочками. "Фиалки? " – мелькнуло автоматически, хоть он и не особо разбирался. Это был не осмотр места происшествия, а любопытство. Попытка понять мир, в котором существовала Лиза вне прокуратуры, вне папок с трупами. — Тесновато, но нам хватает. Это ты, Женя, медведь. — с улыбкой бросила она напоследок и юркнула в коридор, оставляя мужчину одного. "Ты не должен быть здесь " - забилось у него в мыслях, но он тут же встряхнул головой, будто пытаясь забыть. Время шло, ароматы били в нос, заставляя желудок сжиматься болезненным спазмом от голода и чего-то странного. Жареный лук, картошка, котлеты... Пахло домом. Настоящим. Его собственные вечерние трапезы пахли остывшим чаем, сигаретным дымом и одиночеством. Вся неловкость незаметно рассосалась, оставляя только приятную истому от долгого дня и ожидания горячего ужина. Женя впервые видел Холыгину такой домашней, никакой строгой формы и тугого пучка, она была в чём-то простеньком, но удобном, волосы собраны в растрёпанный хвост, чтобы не лезть во время готовки. Вадимка, как маленький вихрь, носился между комнатой и кухней. Каждый раз он приносил Жене новое "сокровище". Сейчас это был рисунок, каляки-маляки яркими карандашами: синее небо, желтое солнце с лучами во все стороны, красный домик с трубой и две кривые фигурки, мама и сам Вадим. — Шо? Реально ты нарисовал? — Женя взял листок, стараясь не помять его грубыми пальцами. Голос, обычно хриплый и колючий, неожиданно смягчился, в нем проскользнуло что-то почти теплое. Он не узнавал себя. — Вот молодчина! — Он потрепал мальчишку по маленькой голове, и тот засиял, как маленькое солнышко со своего рисунка. Женя перевёл взгляд на женщину, опирающуюся на кухонный гарнитур. — Хозяюшка, ну? Когда ужин? — Ма! Мама! Я тоже уже хочу кушать! — Вадим обнял мать за ножку, утыкась носиком в еë бедро, мамина нежная рука растрепала и без того беспорядочные кудри. — Скоро, мальчики, скоро. — тихо пробормотала женщина, но даже в этих словах слышалась улыбка. За ужином домашняя атмосфера только усилилась, Вадя без умолку болтал, резво рассказывая дяде Жене всякие очень интересные истории, Лиза улыбалась, глядя на эту картину, в её карих глазах не было ни холода, ни упрёка. Была усталость, лёгкая ирония и какое-то терпение, терпение к нему, к его колючкам, его боли, его вечному внутреннему шторму. Этот взгляд обезоружил его сильнее любых слов. Женя поддакивал малому, жуя котлету. Борьба, происходящая внутри него продолжительное время, любые нехорошие мысли и сомнения ушли на второй план, создавая лишь тихий писк в голове, вместо привычного гула. — Дядя Женя! А вы рисовать умеете? Давайте вместе порисуем! — торопливо ковырялся в тарелке Вадим, уже спеша встать из-за стола. — Вадя, доешь сначала, а то торопишься, как на пожар, и не терроризируй Женю! — всплеснула Лиза, стараясь держать лицо по-матерински серьёзным. — Ну, ма! — мальчишка надул губки, смотря на маму жалобными глазами. — Ей-богу, порисуем-порисуем, только мамка твоя права, доесть нужно, а потом пойдём. — мужчина кивнул Вадиму, отпивая чай из цветастой кружки. Больше двух часов суровый следователь возился с ребёнком, иногда даже начиная спорить, как малое дитë, а Вадя восторжено хихикал, смотря на каракули Жени. Боков наблюдал, как маленькая рука уверенно водит по бумаге, как язык мальчика высовывается от усердия, как большие глазëнки, так похожие на глаза матери, искрятся радостью. — Караул, кажется, тут наш командир начинает клевать носом. — усмехнулся Евгений, смотря на Вадима, что уже немножко посапывал, медленно моргая. — Пора его в казарму. — Нет! — сонно мяукнул ребёнок в протест на слова старшего, хотя с каждой секундой этого сопротивления становилось всё меньше и меньше. — Котёнок, пошли, давай... — Елизавета мягко повела сына в кровать, тот послушно заполз под одеяло, уткнувшись уставшим личиком в подушку. Она ласково поправила постельное, поцеловала сына в лоб и обернулась к Жене. — Спасибо. — её голос был наполнен искренней благодарностью и теплом — Ты его умотал полностью. — усмехнулась она, убирая по пути на кухню все карандаши, раскиданные не только на столе, но и на полу. — Хороший у тебя пацан, правильно воспитываешь его, мать. — тихо кивнул он, помогая ей убрать посуду со стола. — Отца ему не хватает. Не могу я одна дать то мужское, что должен отец вкладывать. — со смиренным отчаянием прошептала она, поджав губы. — Может и не хватает, зато мать у него какая! — Боков поставил тарелки в раковину и уголки его губ дернулись в намёке на улыбку. — На раскисай, ты ж баба огонь, давай... А мне пора уже. Лиза провела мужчину до прихожей, где висела его потертая кожаная куртка. Тишина квартиры, нарушаемая лишь ровным дыханием спящего Вадима из соседней комнаты, вдруг стала ощутимой, почти звенящей. Свет из кухни падал косыми полосами, выхватывая из полумрака ее усталое, но мягкое лицо и его крупную, чуть скованную фигуру. Женя натягивал куртку, движения были медленными, будто он не спешил уходить в холодную ночь, в свою пустую квартиру. — До завтра, Жень. — тихонечко догнал Евгения женский голосок, заставляя его обернуться по пути к лестнице. — До завтра, Лиз. — хрипло отозвался он в ответ, махнув ей рукой. Женщина прислонилась лбом к прохладной двери. В ушах звучал его хриплый смех, перед глазами стояло его лицо в последний миг – не следователя Бокова, а просто Жени, усталого, измученного жизнью за свои тридцать лет больше, чем можно было представить. Она глубоко вздохнула, ощущая странную смесь умиротворения от вечера и легкой, щемящей тревоги. Лиза погасила свет в прихожей и пошла на кухню мыть посуду, прислушиваясь к тихому посапыванию сына. Ночь за окном была глубокая, но в её маленькой квартирке теперь горел ещё один, едва заметный огонек. Дверь в свою комнату Евгений закрыл тише обычного, стараясь не скрипнуть половицами. Его собственная «обитель» была полной противоположностью Лизиной: аскетично, почти пусто. Следовательский стол, заваленный папками, жесткий диван, запах пыли, табака и тоски. "Блять... " - глухо выругался Женя вслух, несильно ударив кулаком по столу. — Женечка? Ты? — донесся тихий, старческий голос из глубины тёмного коридора. — Я, бабуль, — отозвался он, устало потирая своё лицо руками. — Заходи, присаживаясь. В проëме возникла крохотная фигурка Светланы Валерьевны, хозяйки этой квартиры, в которой он снимал комнатку. Лицо, покрытое морщинками и старческими пятнышками, светилось нежностью и беспокойством. В руках она несла стакан парного молока - вечерняя традиция. — Пришел поздно, детонька. Все нормально? Иль на работе беда? — заботливый голос звучал, как колыбельная. Бабуля с тихим кряхтением уселась на краешек дивана. Она поставила молоко на единственный свободный уголок стола, еë внимательные, чуть мутноватые глаза тут же заметили непривычную деталь: Женя не закурил сразу, как всегда по возвращении. — Нормально, бабуль, — пробурчал Женя, отводя взгляд — Ужинал... в гостях. — В гостях? — Светлана Валерьевна прищурилась, вглядываясь, вычитывая больше, чем он мог бы сказать. — Глаза у тебя... не волчьи сегодня, сынок. Спокойные. Женя неловко мотнул головой. — Да брось, бабуль... — попытался оправдаться он, но старушка перебила его. — Не брошу! — Она беззлобно ткнула ему в грудь костлявым пальцем. — Рассказывай, кто хозяйка-то? С добрым сердцем баба, коль тебя, ежа колючего, разморила? Женя вздохнул. Сопротивляться бабушке было бесполезно. Она видела его в запое после тяжëлых дел, видела, когда он ночами мучился от бессонницы, выкуривая по несколько сигарет за раз, смотря в открытое окно на кухне, видела его горе по умрешей жене. Светлана Валерьевна была ему больше, чем хозяйка квартиры, в которой он снимал комнату, уже породнились. Рассказал он ей о своих переживаниях, раскрыл все раны, истекающие кровью, поведал о Лизе, о сыне её, об ужине. – Сынок, Маринка твоя... Светлая была. – Голос еë дрогнул, а Женя сжал кулаки, глядя в стену. – Бог прибрал еë рано. Отмучилась. Это горе... Оно, Женечка, как рубец глубокий. Но жить-то надо. Маринка бы не хотела, чтоб ты свою жизнь вот так прожигал, маялся один, как потерянный, горевал по ней годами. Старушка помолчала, собираясь с мыслями. – А женщина эта... Лизонька. С дитём. Вижу по тебе – тронула она сердце твоё. И мальчонка тронул. Сердце-то у тебя не каменное, хоть и прячешь его. – Ба, да что ты... – начал было Боков, но она подняла руку. – Тихо, сынок, послушай старую. Ребёнок – это божья роса. Не бойся. Не бойся, что чужой. Чужого дитя не бывает, когда сердце открыто. И женщина с ребëнком... Сильная она. Знаешь, сколько сил надо, чтоб одной дитя поднять? Гораздо больше, чем с мужиком. Если она тебя в дом пустила, к сыну подпустила... Доверяет. Это дорогого стоит. Светлана Валерьевна тяжело поднялась, подошла к Жене и положила свою сухую, легкую, руку ему на грудь. – Не гони добро, Женечка. Не гони. Господь посылает его нечасто. А сомнения... – Она махнула рукой, будто отгоняя муху. – Это от беса. Отгони. Она постояла так ещё секунду, её ладонь была теплой и шершавой. Потом вздохнула и медленно пошла к двери. – И гадость эту свою брось, – уже у порога сморщилась бабуля, смотря на пачку сигарет в его руках. – Здоровья не прибавляет. Спать ложись. Завтра, глядишь, светлей на душе будет. — дверь прикрылась за ней.

Чужих детей не бывает.