Экзекуция над характером! HELP!

      Всё пошло по жопе с самого начала. Когда я приехала в Киото, мне сразу же сообщили о том, что жить я буду отдельно от остальных студентов. На данном этапе я даже порадовалась — никто ко мне не вломится (передаю привет всей братве, что осталась в Токио). Но когда мне показали мою комнату на следующие месяца заточения, то я всплакнула. Вспоминая свою небольшую обитель, которую с особым усердием опрыскивала дихлофосом, я и подумать не могла, что попаду в рай для энтомологов. Тут тебе и мои «любимые» сороконожки с паучками в каждом углу. Тут тебе и сверчки какие-то. Я вообще в ахуе, как это всё уживается в парочке квадратных метров!       Но даже это не было проблемой. Нет, дерьмо полилось после того, как я встретилась с директором сего «замечательного, традиционного» места. Знакомьтесь — Гакугандзи Ёсинобу. Или, как я его зову — дрыщ колхозный.       О, эта находка для археологов расстроила меня основательно. Сначала он доебался до моих волос. Видите ли, фиолетовый цвет не очень-то выглядит натуральным. А то, что у него пирсинг по всему лицу — это у нас, значит, традиции, прям писос. Затем в ход пошла критика в сторону моего слога. Я не разговариваю так, как он привык слышать: говорю я не вежливо, ходя по тонкой грани между грубостью и обычной речью. Так ещё и жестикулирую. О, ДА! Жестикуляция у нас уже запрещена на магическом уровне!       Одарив его взглядом «ты чё, кукушка, гнёзда перепутала спросонья?», я пошла прямиком к… Блять, тут же бабули нет! Кому мне вообще жаловаться в этом захолустье?!       Спасибо хоть на том, что мне предоставили спальный набор, ещё один комплект формы и два баллона дихлофоса, ибо мои возмущения были слышны на всю округу. На прощание я услышала в спину: «Воспитывать и воспитывать». Дядь, я тебя сама воспитаю, дай мне только время.              Система, которая периодически общалась со мной смаликами в диалоговом окне, лишь подливала масла в огонь…       В общем, если не брать в расчёт «тёплый приём» со стороны персонала и местных обитателей фауны, в принципе можно назвать это курортом для моих ушей. Нет вечного врывающегося в комнату Годжо, орущего на весь этаж Хайбары, гнусавого недовольства вечером в столовой от Нанами, табачного дыма от Иэйри, вечно дерущейся Иори и доброго братца Гето. Последнему я уже успела отписаться о прибытии, о чём сильно пожалела.       О, Сугуру начал сыпать вопросами, и все они подразумевали одно: «Всё точно нормально?» Нет, не нормально. Но если я буду жаловаться, то вы точно выкинете что-то из ряда вон выходящее, а учитель Яга попросил в убедительной форме этого не делать. Пришлось отписываться на каждый вопрос: «Да, всё хорошо».       И я и вправду считала это место курортом первые… недели три? Меня особо не трогали. Информацию о миссиях слали на телефон, а отчёт я передавала через сопровождающего меня помощника директора. Но через три недели меня накрыла хандра. Мне было скучно. Был бы хотя бы компьютер, аниме, манга, или же хотя бы кроссворд, то я б ещё молчала. А раз я была в изоляции от остальных студентов — у меня даже была отдельная кухня, туалет и душевая, — я попросту начала выть от отсутствия какого-либо развлечения.       Я высказала своё недовольство этому Гакугандзи в письменной форме, но помощник, прочитавший письмо прямо при мне (этакий модератор корреспонденции), разорвал его в клочья, да ещё и сжёг с помощью своей техники.       Такой бунт я давно не учиняла. Но тот лишь хмыкнул и сказал:       — Если не научитесь выражаться в вежливой форме, уважая наши традиции к старшим, то и впредь будете так жить до выпуска.       Сначала я возмущалась из-за первой части его пердежа. Но, вдумавшись во вторую, сильно так прихуела. Это как это… до выпуска?       — Был приказ свыше, что вы здесь будете обучаться вплоть до четвёртого курса. А именно два с половиной года.       Ч-чего? В смысле?.. А. Я ж неофициально третьекурсница. Официально я…       Жопа.       Взвесив все «за» и «простив», я написала Сугуру целое полотно, которое началось с «братан, ты только не волнуйся, но чё-то грядёт», а после наорала на пустоту (читайте: на Систему), ибо нехер меня бесить. Я решительно кивнула сама себе в зеркало и зареклась, что после этого этого дерьма я точно возьму отпуск от геройских дел. Именно с такими мыслями я и вступила на путь «воспитания и смирения». Ну, дядя, ну пизда тебе, как только эти года пройдут.       И месяцы стали тянуться, подобно жвачке на подошве. Медленно… МЕДЛЕННО… Медленно… Вы ещё не поняли? МЕД-ЛЕН-НО! К концу года я уже лезла на стену, так и не поняв, что именно подразумевается под «уважением». О, о этом я высказалась помощнику дрыща колхозного, который однажды показался мне в обличии попугая. Ну, не буквально. Просто волосы в радужной окраске явно не относятся к понятию «традиционная внешность».       — Это мой родной цвет. Гакугандзи-сан разрешил мне больше не краситься.       О как. Тёмно-фиолетовый — не натуральный. А РАДУГА НА МУЖСКОЙ БОШКЕ — ЭТО У НАС ВЫСШАЯ ТОЧКА ОРИГИНАЛЬНОЙ РАСКРАСКИ!       — Передайте директору, что я хочу обучиться этим вашим… традициям и воспитанию. Стать достойной ученицей директора.       Ещё и поклонилась. Представили себе, с каким именно скрипом сгибалась моя спина?!       — Хм. Мы ждали этих ваших слов. Завтра приходите в восемь утра в главный корпус к директору. Помните, где это?       — Да…       На том и порешали.       Я всегда считала, что уважение — штука договорная. Особенно когда речь идёт о людях, которые старше тебя не потому, что стали мудрее, а потому что просто дольше не умирали. В России это понимали без лекций. «Уважать старших» означало молча слушать, кивать и делать ровно наоборот. Или уважать ровно до того момента, пока старший не начинал нести чушь. Дальше — извини, но ты сам выбрал этот путь. Ну серьёзно, кто будет воспринимать шизонутые речи с абсолютной серьёзностью?       В традиционной Японии, как оказалось, всё было… иначе. Всё было куда более… запущенно. И это было, мягко сказать, так себе.       — Хана Мура, — проскрипел Гакугандзи, приглаживая свою козью бородку до пола уже в сотый раз. — Ты опоздала.       Я посмотрела на настенные часы. Потом — на него. Потом снова на эти сраные часы, будто мы могли договориться и сделать пару оборотов назад. Но ни Система, ни мир не желали слушать мои желания.       — На две минуты, — сказала я обиженно. — Это даже не опоздание. Это… задержка дыхания.       Его голос, прям как у старой преподши: скрипучий, неприятный, да ещё и изо рта пахло…       — Пунктуальность — первое, на что стоит тебе обратить внимание. На миссии ты хоть и не опаздываешь, но прийти невовремя к директору — верх неуважения!       — Да-да, — ответила я автоматически и тут же поняла, что только что подписала себе моральный смертный приговор.       Тишина стояла такая, что её можно было резать ножом и подавать к чаю. И почему Годжо говорил, что бесить его весело? Вообще не вижу поводов для радости.       Я выдохнула и, ломая себя через колено, добавила:       — Простите, Гакугандзи-сан. Этого больше не повторится.       Слово «простите» застряло в горле, как рыбья кость. Я буквально почувствовала, как внутри что-то скрипит — мой характер, мой позвоночник, моя уверенность в том, что я имею право быть собой. Я извинялась не потому, что мне было стыдно. Я извинялась просто потому что.              С этого момента я объявляю рубрику «эксперимент». И в первые дни я относилась к этому, как к челленджу от Системы. Сколько раз можно поклониться, прежде чем начнёт подташнивать? Я считала поклоны, вежливые формулировки, моменты, когда хотелось закатить глаза так сильно, чтобы увидеть собственный мозг. Так ещё и выдали два тома для ознакомления. А ещё — личного учителя по этикету.       Этот хрыч был моим «боссом под боссом». Старый, жёсткий, упрямый, как ржавый гвоздь, вбитый в доску. Его нельзя было ни вытащить, ни согнуть. И этот гвоздь почему-то считал себя молотком в образе монаха.              Ебать их тут в Киото на наряды колбасит.       Иногда я шутила. Про себя. Иногда — почти вслух, но тихо, чтобы никто не услышал. Сравнивала происходящее с плохим ток-шоу без закадрового смеха. Следила за руками, аккуратно складывая их перед собой, чтобы не скрестить на груди — здесь это считалось почти вызовом.       И сначала это было смешно. Потом — утомительно. А через месяц такого изнурительного переделывания себя — унизительно. Я буквально ловила себя на том, что автоматически выпрямляюсь, услышав звук шагов деревянной подошвы по полу. Образ добродушного, вечно орущего учителя размывался сам по себе. Словно я никогда прежде и не жила вовсе правильно до этого момента.       И это было такое плохое чувство, словно мне кошки в рот гадили день за днём.       Даже во время миссий ко мне прикрепляли наставника, дабы я, цитирую, «убивала проклятий с присущей женской энергетикой». ЧЕГО, БЛИН?!       После очередного «разговора о дисциплине» после миссии, я стояла под дождём, как брошенный котёнок, и думала даже не о том, что меня отчитали. Я думала о том, что не спорила. Не огрызнулась. Не закатила глаза. Даже не подумала, что он неправ. Я просто… кивнула.       — Поняла, — сказала я.       И это «поняла» отдалось внутри глухим ударом. Словно последний гвоздь в крышку гроба был забит. Гроба, где на дне покоилась моя самоуверенность, рвение выжить в этом мире, характер от мамы, выбить зубы от папы… Система на заднем плане подозрительно свернула окно с ключевыми целями.       В тот момент до меня дошло: уважение здесь — не выбор. Это требование. Форма давления. Что-то, что медленно, но настойчиво стирает углы, сглаживает характер, превращает «я» в удобный силуэт. Где-то на фоне далёким эхом мелькали лица бывших одноклассников, их слова и пожелания, но даже их я видеть сейчас не хотела.       Я села на ступеньки перед личной колыбелью, обхватив колени, и впервые за долгое время мне не хотелось шутить. Мне не нравилось, что я учусь. Не нравилось, что привыкаю. Не нравилось, что внутри что-то сдаётся — тихо, аккуратно, почти учтиво, вежливо.       Как будто я сама сказала себе: «Ладно. Так проще».       И от этого было особенно мерзко. Я не люблю «проще». Я люблю «веселее». А ломаться под тяжестью обстоятельств — это не взрыв. Это медленное, осторожное согласие. Согласие на собственное уничтожение.       Когда я в конце концов пришла вовремя, поклонившись Гакугандзи под тем самым углом, которому из раза в раз меня обучал прикреплённый наставник, затем смиренно выслушала очередную порцию упрёка, именно в этот момент он внезапно сказал то, что я и не ожидала услышать:       — Хорошо. Я ставлю зачёт по этой дисциплине. Удивлён, что плебейка без должного образования смогла доказать мне, что она достойна обучения в этом колледже. А теперь… отдай мне свой телефон. Мы заменим его на новый. А этот… отдадим на четвёртом курсе. В самом конце обучения.       Отдать телефон?.. Последнюю ниточку, связывающую меня с нормальной жизнью? Он… шутит? А как мне вообще друзей хотя бы с днём рождения поздравлять?! Уже совсем скоро начнётся хит парад для поздравлений…       Нет, директор не шутил. Он выжидающе ждал, когда я самолично вычеркну всех тех, кто раньше был для меня опорой. Кто обучал, кто поддерживал, кто заставлял смеяться до колик в животе… Это… Это…       — Поняла, — сухо сказала я, отдавая свой телефон, тем самым отрекаясь и от братца, и от друзей, и от поддержки. Ото всех, кто был мне дорог. — Возьмите, пожалуйста.       Знаете, что я получила в ответ на смирение? Новый телефон с двумя контактами: директора и универсального номера от старейшин. Туда же было велено записать наставника, помощника Гакугандзи, а дальше я «сама разберусь». Мне разрешили поселиться в общежитии для студентов, посещать занятия в учебном блоке. И хоть я была единственной будущей третьекурсницей, для меня даже были готовы выделить учителя. А ещё… было разрешено общение со сверстниками, так как я всё равно бы с ними пересекалась.       — Начнём твою адаптацию на третьем курсе.       А до него было ещё четыре месяца…

Внимание! Цель задания «не потеряйте связь с токийскими одногруппниками» на грани срыва!

      У тебя цель на грани срыва, а у меня — последние нервы.       Наступила пора экзаменов. Я помнила, что у девчонок и парней были дни рождения, но поздравить не могла. Я пыталась попросить Гакугандзи отправить от моего имени хотя бы открытку, но тот лишь злобно сверкнул глазами, а затем объявил о том, что во время экзаменов думать нужно о учебе, а не об остольных.       «Остальными», конечно же, он подразумевал именно токийских учеников. Киотские были не в счёт. Но их я не знала.       Наступил новый год. Прошли все те праздники, которые я раньше ждала в нетерпении. Теперь же они были для меня чуждыми, обычными серыми днями, которые даже за выходные здесь не считали. Уже не было тех границ, которые я видела раньше — мой мир или чужой. Всё слилось в одну линию, стирая границы.              И вот наступила опять весна. И ещё одна волна экзаменов. И я впервые ступила на порог студенческого общежития в Киото. И вопреки ожиданиям, и надеждам, я никого не встретила. Словно я одна была в этом здании, который пропах старческими обычаями.       Вот и получается, что первый день знакомства с киотскими студентами начался… никак. То есть буквально — никак. Плюнув на всё, я уже ожидала полчища паукообразных, летающих и ползающих тварей, но к моему удивлению, комната дышала стерильной чистотой и отсутствием «соседей».       Разобравшись с вещами до восьми утра, ровно в пол девятого я стояла на пороге аудитории. Сам класс был маленьким, чистым и слишком тихим. Присев за единственную парту в помещении, я смиренно стала дожидаться учителя. Какова же была моя «радость», когда на пороге я обнаружила Гакугандзи.       — Доброе утро, Мура-чан. Отличная работа.       Моя челюсть была готова улететь в след за ручкой, прямо на пол. Но я вовремя смогла себя отдёрнуть, поздоровавшись по всем обычаям японского этикета.       Сам урок, длинною в утро, прошёл уныло. Монотонный голос, рассказы о проклятиях и известных техниках, навивали такую сонливость, что мои веки сами по себе стали смыкаться. Но я каждый раз отдёргивала себя, дабы не уснуть. Не при нём. Не на третьем курсе.       В обед меня отпустили в общежитие для перекуса. И тут, наконец-то, я увидела новые лица.       Четыре человека. Два парня, на вид младше меня, одна девушка и один юноша. Судя по всему, последние названные были четверокурсниками. Я вошла, как учили: с поклоном под нужным углом, с руками вдоль тела и выражением лица «я — пример для брошюры «сломленный человек — не приговор»».       — Добрый день, — сказала я вежливо. Слишком вежливо.       На меня посмотрели так, как раньше смотрела я на обитателей в этом мире в первые месяцы перерождения: шокировано, отчуждённо, и с кривой улыбкой на губах.       — …утро, — неуверенно отозвался единственная девушка в помещении.       Повисла пауза. Неловкая, натянутая. Я прошла мимо каждого, достала контейнер с салатом. Затем села за стол, аккуратно, не задевая никого, и почувствовала, как на меня косятся. Не зло. Скорее… настороженно.       Холодно.              Они переглядывались. Думали, что я не вижу, но мои глаза замечали всё. Говорили тихо. Между собой — коротко. Со мной — никак. Девушка вообще сделала вид, что меня не существует. Парень с четвёртого курса смотрел внимательно, слишком внимательно, но тоже молчал. Словно оценивал моё первое появление.       Я поймала себя на мысли, что говорю ровно так, как от меня требовали. Каждое слово — выверено. Каждый вдох — по инструкции. И, видимо, это выглядело… пугающе.       Да я сама себя боюсь уже. Где то моё «я»?!       Сообщение, пришедшее на телефон, сигнализировало о том, что скоро начнутся занятия.       Я, и все остальные студенты, синхронно вышли в коридор, и тут один из первокурсников, самый нервный на вид, вдруг тихо сказал:       — Эй… ты это… не обижайся, ладно?       Я моргнула, обращая внимание на то, что остальные слишком быстро ушли вперед нас.       — За что?       Он замялся, почесал затылок. Его глаза стали бегать по моему лицу, словно именно на нём и был ответ.       — Ну… ты говоришь, как… — он поискал слово, — как робот. Будто тебе толи противно общаться с нами, толи ты вообще не хочешь делать этого.       Ага. Отличное описание. Робот.       Я цокнула, закатывая глаза. А затем резко зажмурила их, ибо «так делать нельзя». Я уже открыла рот, чтобы снова извиниться за неподобающее поведение, но вдруг поняла, что больше не могу. Просто не могу.       Парень напротив тихо выдохнул, и пошёл вперед первым, так ничего больше и не сказав.              Нет, я действительно больше не могу.       — Меня зашугали, — честно вырвалось у меня. Тихо, быстро. Прямо ему в спину. — Если я так не говорю, мне… хуже. Я уже год здесь живу, но позволили именно обучаться лишь сейчас. Извини, если расстроила своим… поведением.       Всё. Студенческое общежитие — пока. Рада была познакомиться за этот час. Здравствуй моя клетка, давно не виделись. Я уже успела «соскучиться» по твоим обитателем…       — Блять, — тихо выругался он, резко оборачиваясь обратно ко мне лицом. — Я так и знал. Ну не может быть студентка с Токио такой… нормальной.       Парень огляделся по сторонам, нахмурился и коротко бросил:       — Приходи в комнату 202 в десять вечера. Никому о этом не рассказывай.       Он ушёл, больше не оборачиваясь в мою сторону. А я продолжала всматриваться в пустой коридор, ощущая, как шестерёнки медленно вращаются в моей черепной головушке.       Блять… Он сказал «Блять». Блять… какое же это… ОХУЕННОЕ СЛОВО! Даже щёки Годжо не были столь прекрасными, как услышанная брань, впервые за почти год.