Глава 3, Apocalyptica/Апокалиптика (Уэнсдей)

      Середина лета, начало июля

      Я не очень хорошо разбираюсь в эмоциях. Ни в своих, ни в чужих.       — Слишком крепко, — говорю я, когда Энид обнимает меня на вокзале.       — Прости, — озорно улыбается Энид, ничуть не сожалея.       Нужно признать, её приторно-сладкий характер и нежные выходки заразительны. Первые две недели летних каникул мы провели вместе в Сан-Франциско. К счастью, её прогноз оправдался, почти всё время моего пребывания было туманно и дождливо. Прекрасная погода.       Мы съездили на остров Алькатрас, завораживающий центр драконовского авторитаризма, который, к сожалению, оказался закрыт. Там были руины старых бань возле моря, разрушенных серией пожаров и землетрясений. Вещь с восторгом исследовал бухточки, скрытые подвалы и тоннели. В одном из карманов он даже нашёл кости, вероятно, какого-то мелкого животного.       Мне не слишком понравилась рыбацкая пристань. Это Пирс 39 с вывеской в стиле карнавала на Кони-Айленде, которая нависала над деревянной дорожкой, освещая влажные доски, недавно омытые ночным ливнем. Там очень сильно пахло рыбой, причём не тем гнилостным, отвратительным запахом, который я предпочитаю, а живым, мускусным ароматом. Зато мне понравились тюлени. Ленивые и толстые, они развалились на перекрытых причалах, которые уже давно не использовались.       Они выглядели нелепо. Огромные, грузные тела неуклюже двигались по деревянным настилам, а самцы могли лишь вытягивать шеи и разевать пасти, отстаивая место возле своей пары. Это напомнило мне о мальчишках из школы, демонстрирующих столь же комичные попытки привлечь внимание понравившейся девушки.       Несколько раз мы ездили в центр города. Мне пришлось к этому привыкнуть. И дело было вовсе не в вони грязных переулков, не в бесконечном шуме и не в людях в костюмах, которые налетали на тебя, даже не извинившись, когда торопились на работу, которую сами же ненавидели. Гораздо хуже был непрерывный поток видений, которые вызывали у меня случайные прикосновения к предметам и людям, неосторожно толкающим меня. Это походило на терапию электрошоком, но было менее удовлетворительно и более изматывающе, поскольку не имело никакого послевкусия. Одно видение просто сменялось другим.       Это утомляло и раздражало. Я хотела научиться их контролировать, но подобное казалось, скорее, иллюзией и тщетной надеждой, чем реальной возможностью. Всё дошло до того, что мать Энид начала беспокоиться после того, как я упала в обморок в гостиной семьи Синклер, прикоснувшись к старому пианино, стоявшему в дальнем углу рядом с напольными часами и лампой Тиффани. Она сказала, что это выглядело, будто у меня был приступ, хотя ранее со мной ничего подобного не происходило.       В своём видении я увидела их соседа, ненавидящего изгоев, бросающего кирпич в окно их дома. Банальная, лишённая фантазии атака. Позже тем вечером, когда мы сидели за обеденным столом, из гостиной донёсся звон разбитого стекла. Отец Энид пошёл проверить и вернулся расстроенным, держа в огрубевшей руке обветренный кирпич.       Семья Синклер была хорошими людьми. Правда, странными и слегка психически нестабильными, вероятно, вследствие частых превращений в волков. Но они никому не причиняли зла. Миссис Синклер даже предусмотрела удобные клетки для своих детей, когда те превращались.       — Не обращайте внимания на кирпич, дети, — с напускным спокойствием улыбнулась Эстер, хотя в её голубых глазах читалось беспокойство, пока она забирала кирпич у своего мужа. Затем она уверенно обратилась ко мне: — Такое иногда случается. Человек, живущий на этой же улице, что и мы, нездоров. Но не беспокойся. Ты здесь в безопасности. Теперь ты — часть стаи, и мы защитим тебя.       Я не нуждалась ни в чьей защите, но была тронута её заботой. С тех пор, как Энид прошла своё первое превращение, жизнь в их доме стала заметно спокойнее. Исчезла постоянная драма, связанная с тем, что единственная дочь никак не могла найти своё место среди сан-францисских оборотней. Оказалось, многие из них селились именно здесь. И всё же миссис Синклер была обеспокоена выбором партнёра Энид.       — Горгоны и волки не сочетаются, милая, — убеждала её Эстер одним поздним вечером. Я сидела и редактировала свой роман, нечаянно услышав этот разговор. — Подумай, какие у вас будут дети?       — Мне семнадцать, мам. Я вообще не уверена, что захочу детей.       Это было неожиданно. Я предполагала, что мысль о материнстве наполняла бы Энид восторгом. У неё бы появилась возможность наряжать ребёнка и передать ему свою любовь к ярким цветам.       — Возможно, сейчас ты так думаешь, но позже…       — Мам, я не хочу это обсуждать, пожалуйста! Аякс пригласил меня в следующем месяце в Патры, чтобы познакомить со своей семьёй. Хоть раз ты можешь просто порадоваться за меня?!       — Я беспокоюсь о твоём будущем, солнышко. Я хочу для тебя самого лучшего!       — Мам, то, что ты считаешь лучшим для меня, и то, что действительно лучше для меня, — не одно и то же. Пожалуйста, давай закроем эту тему. Я люблю его, и мы не расстанемся!       — Энид! — крикнула Эстер вслед дочери, когда та взбежала по трём лестничным пролётам в свою комнату на смотровой башне.       Дверь с грохотом захлопнулась за ней. Терзаемая словами матери, Энид беспокойно ходила взад-вперёд по потёртому деревянному полу спальни. Я оторвалась от своей работы и наблюдала за ней, пока она пыталась взять себя в руки. Её ногти вытянулись и превратились в яркие когти конфетных цветов. Дыхание стало судорожным, мучительным. Слёзы текли по покрасневшим щекам, смывая блестящую подводку, нанесённую ещё днём, и образовывали розовые потоки до самого подбородка.       Вещь попытался её успокоить. Он выстукивал пальцами ласковые слова поддержки, но до неё было не достучаться. Наконец, остановившись посреди комнаты, она глубоко вдохнула и повернулась ко мне.       — Одевайся, мы идём гулять.       Я сдержала ухмылку, готовую появиться в уголках губ.       — А твоя мать не расстроится?       — Неважно. Выйдем через окно.       Это уже становилось интересно.       — Куда пойдём?       — Не знаю. Куда угодно. Просто не хочу сейчас находиться дома.       В конце концов мы оказались в Колумбарии, хранилище праха умерших, построенном в неоклассическом стиле. Там, где обычно стоят книги, находились ячейки с алтарями и урнами, которые украшали родственники умерших. Были урны, которые оставались пустыми. Мы спрятались на третьем этаже. Вещь и я рассматривали коллекцию Колумбария, соревнуясь, кто найдёт самого старого «обитателя», пока Энид выплёскивала своё раздражение.       Эстер видела Аякса лишь несколько раз, но всегда производила впечатление, будто одобряет их отношения. Однако, когда начались каникулы, и мы с Энид отправились в Сан-Франциско, её мать начала осторожно выражать своё недовольство по поводу их пары.       — Он — не волк, а волчице нужен достойный партнёр, — говорила она однажды. — Какой смысл превращаться, если не найдёшь пару среди своих? Это то же самое, что и вовсе никогда не превращаться!        В какой-то степени я могла понять истеричные мольбы Эстер. Она хотела счастья для своей дочери, и для неё изгнание Энид из стаи из-за неподобающего выбора партнёра было смерти подобно. Осмелюсь предположить, что сама Эстер умерла бы от горя, случись такое.       Но Энид была совершенно иной, не похожей ни на мать, ни на братьев. Она отвергала традиционные атрибуты жизни оборотней. Чем больше она осознавала себя, тем сильнее отвергала старые обычаи. А именно — выбирать пару только из своей стаи, чтобы муж работал, а жена занималась воспитанием детей; то, что мальчикам позволялось гораздо больше, чем девочкам. Старший брат Энид встречался с эриннией по имени Эвфемия, и Эстер ни разу его не упрекнула. Я пыталась объяснить Энид, что такие нормы являются частью патриархальной модели воспитания, принятой в традиционных сообществах, и что, возможно, её мать сама не до конца это осознаёт, но мои слова были проигнорированы.       — Я бы хотела, чтобы моя мама была такой же, как твоя. Вряд ли она расстроилась бы, если бы ты привела домой горгону, — ворчала Энид, стирая пыль тонким пальцем с богато украшенной урны в стиле рококо.       — И мама, и отец, вероятно, усомнились бы в моей адекватности, приведи я домой Аякса.       — Но они бы не сказали, что это неправильно или что ничего не выйдет.       Тут она была права. Скорее всего, они действительно ничего подобного не сказали бы.       — Наверное, они не были бы против, если бы ты и Тайлера домой привела, — пробормотала она себе под нос.       Я не ответила, хотя услышала её слова. Прошло семь месяцев с тех пор, как кто-либо произносил его имя, и четыре месяца, как я вообще о нём думала. Меня бесило и вызывало отвращение то, как едва уловимая мысль о нём всё ещё заставляла сжиматься моё сердце. У меня ещё остались чувства к нему, нравилось мне это или нет. Он был привлекательным и одновременно порочным. Обычным, но с тёмной жилкой, как ядовитый цветок. И его глаза… Я ненавидела то, что они сделали со мной той ночью во Флюгере, ненавидела, как они стали причиной моей фатальной ошибки.       — Я выиграла, — объявила я, найдя самую старую урну на третьем этаже. — Дэймон Шоу. Родился в июле 1880 года. Погребён в сентябре 1900-го.       — Это так грустно, — голос Энид звучал меланхолично. — Он был ещё совсем молодым.       — Скорее всего, умер от какой-нибудь болезни. В то время смерть в раннем возрасте от вирусной или бактериальной инфекции была обычным делом.       — Всё равно грустно. У него, наверное, была жизнь, полная надежд и мечтаний. Ну, знаешь, как у нас.       — Возможно. Но он мёртв, — я взглянула на неё. — Нет смысла проявлять сочувствие, если некому его принять. Мёртвым оно ни к чему.       Спустя час мы вернулись домой к Синклерам. На протяжении всего пути назад Энид была тихой и задумчивой. Возможно, я сказала слишком много. Или она неправильно истолковала мои слова, приняв их за раздражение или критику. Расшифровывать её настроение и эмоциональную азбуку Морзе было в большинстве случаев утомительным занятием, а в другие дни — мучительным и нудным.       С момента событий ночи Кровавой луны она изменилась. Некоторые из этих личностных перемен я приветствовала, другие казались сомнительными. Но Энид оставалась Энид, хотя та ночь в начале декабря оставила в каждом из нас неприятный осадок.       Когда я садилась в поезд до Массачусетса, внутри нарастало странное покалывающее ощущение, будто что-то не так. Словно сам мир слегка сместился с оси, но настолько незаметно, что даже я задумалась, не является ли это началом моего пути к безумию. Я могла только надеяться на такую удачу.       Я ехала к своей кузине Маре, чтобы провести у неё оставшуюся часть июля и август. Она была вороном, как и я, но при этом могла контролировать и, как утверждали, управлять своими способностями. Было решено, что следующие восемь недель я проведу под её руководством, так как весной мои видения значительно усилились. Они стали жестокими, непрекращающимися, мучительными и не приносили ничего, кроме боли. Даже я начала видеть в них всё меньше смысла.       Мы были двоюродными сёстрами. Её мать, Офелия Холлис, в девичестве Фрамп, была моей тёткой. С Марой я давно не общалась. Последняя наша встреча состоялась почти пять лет назад на Хэллоуин, когда мне только исполнилось тринадцать. Она была старше меня на одиннадцать лет и в марте отпраздновала своё двадцативосьмилетие. Несмотря на такую разницу в возрасте, мы были близки, хоть и абсолютно не похожи друг на друга. У нас были противоположные характеры. Она — жизнерадостный, широко улыбающийся Чеширский кот, а я — её желчная Алиса. Но потом у неё начали проявляться видения, впечатляющие своей точностью.       Мара почти никогда не ошибалась. Её предсказания были словно погребальный звон для тех, кого они касались. Но именно характер делал её уникальной среди воронов. Так говорила моя мать в течение трёх коротких дней, которые я провела дома перед отъездом в Сан-Франциско. Проклятье это или дар, но моя кузина могла видеть обе стороны спектра: светлую и тёмную. По умолчанию она была вороном. Технически же — голубем. Мара принадлежала к редкой группе, состоящей всего из двух других представителей нашего рода — она была вороном, а точнее — вороной. Именно такую ворону хотела сделать из меня моя мать.       У моей матери и её сестры были непростые отношения. Балансируя между безумием и гениальностью, моя тётя обладала множеством талантов и в два раза большим количеством секретов. Она могла исчезнуть на несколько месяцев, а потом неожиданно появиться, словно просто вышла прогуляться прошлым вечером. Эта беспечная лёгкость и безответственность в итоге привели её к разрыву отношений и с моей матерью, и с её заботливым мужем, дядей Сантьяго.       Я видела дядю лишь однажды. Он запомнился мне человеком с хорошим чувством юмора. Высокий, элегантный, с тёмными глазами и волосами, он не любил бессмысленных разговоров, предпочитая провокационные дискуссии. Ему нравилось играть адвоката дьявола, особенно забавляясь реакцией моей матери. По общему мнению, он был обычным нормисом, хотя отец уверял, что в действительности дядя был буквально переодетым дьяволом. Как и все лучшие юристы.       Его смерть стала потрясением для всех нас. Впервые моя мать оказалась лишена дара речи. Все язвительные замечания в адрес сестры были забыты в тот же вечер. Впервые я видела, как они обмениваются тёплыми словами. Тётя Офелия рыдала, стоя на коленях в холодной зимней грязи, а её дочь возвышалась над ней с опустошённым взглядом. Только сейчас до меня дошло, что Мара, возможно, всё предвидела. Она была там, когда дядя умер. Но видела ли она его смерть его глазами?       После смерти дяди Сантьяго они переехали. Тётя Офелия не могла и дня прожить в доме, который построила вместе со своим любимым покойным мужем, поэтому решила уехать. Она оставила Вермонт и остальную часть семьи в Нью-Гэмпшире и отправилась на юг в Массачусетс, обосновавшись в Данверсе, рядом с заповедником дикой природы Массачусетского общества Одубон. Наша связь почти полностью оборвалась. Офелия предпочла заглушить свою боль, а не прожить её и двигаться дальше, как поступил бы любой здравомыслящий человек.       Я могла собрать эту трагическую историю по кусочкам, отталкиваясь только от слухов и случайных бесед на семейных встречах. Офелия отправила Мару в школу-интернат, как теперь поступила и моя мать со мной. Мара поступила в престижный университет, окончила его досрочно, защитила магистерскую диссертацию меньше чем за три года, открыла частную практику, а затем начала работать психиатром в больнице для душевнобольных преступников. Достойная зависти карьера, надо признать.       Именно в глубокие, непроходимые леса округа Данверс я и направлялась. Около половины седьмого вечера мой поезд прибыл на Северный вокзал Бостона. Я обожала крупные города вроде этого. Столько страданий, собранных в одном месте; достаточно было сесть на лавочку напротив автобусной остановки, чтобы увидеть весь спектр социального дискурса. И именно по этим же причинам я ненавидела город. И не только потому, что он был основан религиозными фанатиками, которые до сих пор удерживают власть и активно поощряют насилие над детьми и расовую дискриминацию. Город просто кишел разного рода неприятностями.       Они слетались как мухи. Любопытные зеваки, не знающие, что думать о меланхоличной девушке, сидящей в одиночестве со своей виолончелью и чемоданами. Они подходили с напускной храбростью и уходили морально уничтоженными после того, как спрашивали, что «такая миленькая девочка делает здесь одна».       — Ты осталась всё такой же язвительной, как я тебя помню, — донёсся до меня знакомый голос.       Я повернулась на каблуках и невольно улыбнулась.       — Кузина Мара.       Она нисколько не изменилась с нашей последней встречи на Хэллоуин. Всё такая же высокая, с круглыми тёмными глазами и короткими каштановыми волосами. Она улыбнулась в ответ.       — Надеюсь, поездка была не слишком ужасной?       — Вполне удовлетворительной. Дискомфорта было достаточно, чтобы снять напряжение.       — Тётя Тиш сказала, что Вещь приедет позже на этой неделе?       Я слегка кивнула.       — У него есть… кое-какие дела.       — Понятно. Значит, лучше не спрашивать.       — Я думаю, что да.       — Хорошо, — она замолчала, словно слова застыли у неё на языке, но так и не произнесла их. В её позе чувствовалось беспокойство, словно что-то её тревожило. — Давай погрузим твои вещи и поедем. Если выберемся на трассу до 6:45, сможем избежать вечерних пробок.       — Отлично. Меньше всего я хотела бы застрять в аду летних бостонских пробок.

***

      Во время поездки до Резервуар-роуд, дом 24, Мара сыпала меня непрерывным потоком вопросов о Неверморе, ситуации с Крэкстоуном, о том, каково это — общаться с Гуди, которой Мара давно восхищалась, ну и, конечно, о моей семье. В частности, ей хотелось знать, не поймали ли ещё дядю Фестера. Я рассказала, что этой осенью Пагсли должен поступить в Невермор. Его оценки немного улучшились, что сделало его более подходящим кандидатом для зачисления. Не исключено также, что родители приложили к этому руку. Я не удивлюсь, что они потянули за нужные ниточки, чтобы видеть обоих своих детей в школе, к которой питали нездоровую страсть. Это была единственная их страсть, которая раздражала меня сильнее, чем постоянные и почти неприличные проявления взаимной нежности.       — Наверняка он рад снова оказаться с тобой в одной школе, — заметила Мара, когда солнце, наконец, пробилось сквозь гряду облаков. — Он казался счастливым, когда я говорила с ним на прошлой неделе во время звонка тёти Тиш.       — Вероятно, ему нужна моя защита. Пагсли всегда был слишком мягким. Он — добровольный коврик для битья, радостно приветствующий любые мучения.       — А может, он просто скучает по своей сестре.       Возможно. Когда я навещала семью перед отъездом в июне, Пагсли обнимал меня дольше, чем следовало. Я даже подумала, что он нарочно хочет, чтобы я заткнула ему рот и заперла в чулане около подвала.       — Я слышала, что в Неверморе ты обзавелась друзьями.       — Угу.       — Какие они?       — Раздражающие. Как кариес, вызванный чрезмерным потреблением сахара. Слишком приторные и впоследствии причиняют боль, поэтому приходится терпеть, пока они не начинают ещё больше мне мешать.       Я почувствовала, что Мара воздержалась от дальнейших комментариев. Её продолжительный молчаливый кивок говорил больше, чем любые слова.       — Дело не в том, что я не ценю их присутствие. Иногда мне… наверное… нужны… люди. Но они привязываются, надоедают и совершают поступки, которые противоречат их же собственным желаниям.       Моя кузина тихо рассмеялась над моими мучениями.       — Они подростки, Уэнсдей. И ты тоже подросток, как бы сильно тебе ни хотелось это отвергать. Такое поведение совершенно нормально в период полового созревания, когда тело, гормоны и психика переживают серьёзные изменения.       — Ты была не такой. Ты стояла выше всего этого, вела себя сдержанно и с достоинством.       — Нет, вовсе нет.       О? Вот теперь она пробудила моё любопытство.       — Расскажи!       Она отвела взгляд от дороги и улыбнулась с оттенком ностальгии.       — У меня в жизни тоже был полный беспорядок. Даже если отбросить мои видения и репутацию нашей семьи с её вечными странностями, я ничем не отличалась от остальных подростков. Я бунтовала против матери, сбегала из дома на вечеринки с друзьями, делала ужасные ошибки и иногда буквально не могла держать себя в руках из-за беспокойства, что недостаточно много успеваю сделать, — её взгляд стал мягче, пока она вспоминала свою юность. — Я была сущим кошмаром, но благодаря этому поняла, что значит быть человеком. Что не всему необходимо искать объяснение. И за это мне стоит поблагодарить друзей.       Я слегка поёрзала на сиденье.       — К слову о друзьях. Как там Эскильд?       — Жутко измотан, что обычно бывает довольно забавно. Но после недавней трагедии я испытываю к нему сочувствие. Он совершенно не ожидал, что столкнётся с убийством и самоубийством.       — Это досадно.       В машине на миг воцарилась тишина, прерываемая лишь негромкой музыкой, играющей по радио.       — Он сказал тебе, какого калибра было оружие?       — Вообще-то, это был дробовик.       — Восхитительно.       — Правда? — согласилась Мара. — Он сказал, что кровь забрызгала даже потолок спальни, где нашли тела мужа и жены.       — С такой огневой мощью я бы не ожидала меньшего. Он, вероятно, направил ствол под подбородок, чтобы получить подобный эффект.       — Я подумала то же самое. Несмотря на высокий сводчатый потолок, там даже нашли следы пороха.       — Превосходно, — сказала я, чувствуя, как под кожей пробегает волна возбуждения. — Хотела бы я это увидеть.       — Я тоже. Эскильду невероятно повезло, что он стал свидетелем такого зрелища.       Разговор продолжался, пока мы не добрались до уединённого дома Мары на самом конце Резервуар-роуд. Современное здание, состоящее из строгих линий, углов, тёмного дерева и окон, позволяющих посетителям увидеть музыкальную гостиную, было полной противоположностью родовому особняку, в котором я выросла. Просторный, полный воздуха и света, но узкий, с множеством поворотов и укромных уголков, сбивающих с толку и замыкающих тебя обратно ко входу. Это был дом, идеально подходящий психиатру. Он напоминал смирительную рубашку, но без удушающей тесноты. Достаточно большой, чтобы не вызывать клаустрофобию у неподготовленного посетителя.       Недалеко от входа, сразу за отделанным красным деревом фойе, располагалась музыкальная комната. Мара обожала музыку. Без неё она, вероятно, давно сошла бы с ума. Если бы её отец не был хладнокровно убит, она наверняка стала бы концертной скрипачкой.       Небольшой проход вёл к двухуровневой открытой библиотеке с читальным залом, откуда открывался вид на участок. С другой стороны к библиотеке примыкали кухня и столовая, расположенные этажом ниже.       Здесь не было ни одной засушенной розы или дыбы для пыток. Ни столов для бальзамирования, ни образцов в банках. Моя кузина не выставляла свою тьму напоказ, как привыкли мы, Аддамсы. Она держала её в себе. Скрывала в глубинах сознания. Её тяга к мрачному проявлялась в произведениях искусства, в книгах на полках её библиотеки, в многочисленных урнах с прахом давно умерших питомцев, украшавших полки. В её мрачности был порядок, в её странностях — тонкость, словно смотришь в кривое зеркало: отражение кажется знакомым, но в корне неверным.       Во время первого осмотра её дома я начала замечать детали, которые были не такими, какими должны быть. Что-то было не так. Она жила одна, однако на сушилке стояли две кофейные чашки и две тарелки. На входной, задней и боковых дверях появились дополнительные замки, не предусмотренные оригинальным дизайном дома. На журнальном столике справа от библиотеки был круглый след от чашки. Мара была левшой и делала всё исключительно левой рукой. Кроме того, она всегда пользовалась подставками, как цивилизованный человек.       Моё внимание привлёк участок за домом. На заднем плане раскинулся густой лес, а вокруг террасы и бассейна бурно цвели солнечные сады. Гостевой дом был почти точной копией главного, но уменьшенной и одноэтажной. Мара сказала, что он предназначен для посетителей, с которыми она бы не хотела проводить своё утро. Я понимала её.       В гостевом доме были задвинуты шторы и горел свет, хотя солнце стояло ещё высоко, и было непонятно, зачем тратить электричество впустую, учитывая размеры окон. Возникал вопрос, кого она там скрывала. Возможно, Мара не хотела, чтобы этот кто-то встретился со мной. Это было разумно. Я и сама не горела желанием обмениваться вынужденными любезностями.       Ужин прошёл тихо и приятно. Разговор никто не навязывал, общение принималось только небольшими порциями. Я заранее предупредила, что достигла своего предела общения на сегодня. Общение — это навык, в котором, по мнению Энид и Вещи, мне нужно практиковаться, поэтому я открыто сообщила Маре, что, если продолжу пустую болтовню, мне захочется выколоть себе глаза. Она не обиделась. Мы же семья, в конце концов. И только ближе к концу ужина она откашлялась, чтобы привлечь моё внимание.       — Знаю, это прозвучит неожиданно, но, думаю, сейчас самое время обсудить план твоего обучения и некоторые правила.       Я ничего не ответила, только кивнула.       Сложив тонкие пальцы, она посмотрела на меня.       — Будет нелегко. Я заранее предупреждаю, чтобы ты не завышала собственных ожиданий. Я знаю тебя. Тётя Тиш и дядя Фестер рассказывали о твоих неврозах. Твой темперамент гораздо мрачнее моего, поэтому твои видения сильнее. Острее.       — Твои менее сильные?       — Не всегда. Бывают дни, когда мои видения больше свойственны сущности голубя, а бывают и жестокие, ужасные видения. Но благодаря тренировкам я могу контролировать их интенсивность и длительность.       — Мать говорила, ты умеешь вызывать видения по собственному желанию. Каким образом?       Она усмехнулась.       — Это то, чему я тебя научу. Сейчас это выше твоих возможностей, но при достаточной практике ты тоже сможешь их контролировать.       Я подавила невыносимое желание расспросить её подробнее и перевела взгляд на задний двор и гостевой дом.       — Кто живёт в гостевом доме? Ты не говорила, что здесь будет кто-то ещё.       Её поведение мгновенно изменилось, — левую ногу, перекинутую через правое колено, она заменила на правую. Будет ли она мне врать? Вряд ли. Она знала, что я умею читать её так же хорошо, как она меня. Идеальное соответствие. Наконец-то у меня был достойный соперник.       — Я взяла пациента, которому требуется больше внимания, чем ему смогли бы уделить в реабилитационном центре.       — Кто-то из твоих пациентов-преступников? Интригующе. Может, я могла бы…       — Нет, — резко и твёрдо прервала меня Мара. — Ты не должна с ним контактировать. Это понятно?       Она больше ничего не добавила. Никаких объяснений или явных причин, почему я не должна общаться с этим человеком. Но её распоряжение было чётким и ясным. Кто бы ни жил в гостевом доме, с ним нельзя разговаривать. Его следовало игнорировать, словно гостевого дома и вовсе не существовало. Но я никогда не отличалась послушанием. Просто придётся немного подождать.       — Абсолютно понятно.       — Хорошо. Завтра начнутся занятия. Поначалу они не будут слишком обременительными, но и лёгкими тоже не будут.       — Не стоит упрощать начало ради меня. Ты же знаешь, я люблю сложные задачи.       — Именно поэтому мы и не будем спешить, хорошо?       — Разумеется, — мне оставалось гадать, не мать ли посоветовала ей не переусердствовать со мной в самом начале. — Спасибо.       Мара едва заметно улыбнулась, её взгляд скользнул с моей тарелки на меня.       — Закончила?       — Да. Помочь с мытьём посуды?       — Нет необходимости. Здесь всего пара тарелок и вилок. Иди умойся и приготовься ко сну, у тебя был долгий день.       — Хорошо. Спокойной ночи, Мара.       — Спокойной ночи, Уэнсдей.       Поднимаясь по лестнице из столовой в библиотеку, я взглянула на гостевой дом и заметила тёмный силуэт за занавесками. Кто бы это ни был, он был высоким и широкоплечим. Скорее всего, мужчина. Мара была настолько уверена в своих профессиональных способностях, что поселила одного из пациентов так близко. Это вызывало восхищение. Я полагала, что все её пациенты — преступники с психическими расстройствами. Психопаты и социопаты, вроде Ганнибала и Джека-Потрошителя, но из плоти и крови. Люди, от которых кровь застывает в жилах, вызывающие у меня тот самый прилив адреналина, который я так любила.       — Скоро мы встретимся. Ты не сможешь прятаться вечно.