Глава 4, Hysteria/Истерия* (Маравилла)

5 июля, середина дня

      Ещё в юности я поняла, что почти все неприятности в жизни вызваны борьбой за контроль. Будь это внешнее влияние или внутреннее, вопрос всегда состоит в том, кто именно принимает решения, какая часть тебя стоит у руля. В подростковые годы я боролась со своим гневом. А когда я говорю «боролась», то это можно сравнить с тем, как Бригада легкой кавалерии была разгромлена вражеской армией. Их глупые мечты о победе были уничтожены пушечным огнем и принуждены к смирению. Когда я училась в интернате за границей далеко от родителей, у меня была идеальная возможность сорваться с цепи и испытать что-то новое.       Но новые пути способны завести человеческий разум в тупик. В темноту глубоких бездонных вод.       Я посещала шумные вечеринки, напивалась, проводила время с людьми, которым было плевать на моё благополучие, засыпала, а потом повторяла всё заново. Я конфликтовала даже с теми немногими друзьями, которые пытались вразумить меня. Я отдалилась от матери и врала отцу. Это был типичный подростковый бунт. Глупая, бессмысленная священная война, которую я вела не против реального врага, а против придуманного противника, на которого просто хотела злиться. Эскильд стал моим спасением. Без него меня, вероятно, исключили бы из школы и отправили домой в Вермонт. Но он всегда был рядом. Не бросал меня, даже когда я превращалась в полнейшую развалину.       А затем умер отец. Словно по волшебству, мой мир перевернулся с ног на голову, и все мои пороки и ошибки, прежде зависшие над головой, с грохотом обрушились на меня. Я до сих пор помню это чувство: всё вокруг зашаталось, цвета смешались, а звуки проникали в воспоминания, которым они не принадлежали. Когда всё утихло, я сидела и плакала над тарелкой с хлопьями в своей комнате полночи.       Мне понадобились годы, чтобы восстановиться до того состояния, в котором я нахожусь сейчас. И половина из них ушла на понимание того, что жизнь — это мелкая и жалкая вещь, лишённая постоянства. И если не сделать в ней ничего полезного, то какой вообще смысл?       С момента приезда ко мне, Уэнсдей часто мучили жестокие видения, и у меня уже начали появляться подозрения, что что-то или кто-то их провоцирует, словно призрак, издевательски дразнящий её подсознание издалека. Дважды я принимала их за приступы эпилепсии. Было очень тяжело наблюдать, как моя младшая кузина бьётся и корчится на полу, пока её сознание ведёт войну с её же уязвимой психикой.       Эти два подростка, живущие в моём доме, когда-нибудь сведут меня в могилу!       У меня почти не оставалось времени на себя, так как я постоянно занималась проблемами Галпина и Уэнсдей, каждый из которых требовал от меня полной отдачи. Но Уэнсдей пробудет здесь только до 15 сентября, а Тайлеру осталось меньше года. Я выдержу. Если я пережила свои подростковые запои до беспамятства, то справлюсь и с этим.       — Только за те минуты, что мы этим занимаемся, мне захотелось принять успокоительное, — язвительно бросила Уэнсдей, когда мы выполняли дыхательные упражнения перед глубокой медитацией. — Напомни, почему мы это делаем?       — Потому что мы — во́роны, и наши видения в значительной степени зависят от нашего душевного и эмоционального состояния.       — У меня всегда скверное настроение. Это моя базовая черта характера.       Я тяжело вздохнула, не открывая глаз.       — Да, ты всегда такая, и это нормально. Но, если хочешь избавиться от таких агрессивных видений, которые уже граничат с эпилепсией, тебе придётся научиться быть… расслабленнее. И восприимчивее. Именно твоё постоянное раздражение делает видения такими болезненными.       — Значит, ты предпочитаешь, чтобы я изменила свою личность ради контроля над видениями, а не нашла способ адаптировать их к моему характеру?       Мы уже начали спорить. Отлично.       — Если бы это было так просто, я бы давно это сделала, Уэнсдей.       — Это часть плана моей матери? Сделать меня мягче и податливее?       — Господи, Уэнсдей, не всё в этом мире — заговор против тебя! Мы просто пытаемся помочь тебе.       — Гуди помощь не понадобилась, а она была сильнейшей из нашего рода.       — И посмотри, к чему её это привело! — воскликнула я, окончательно потеряв терпение. Встретившись с ней взглядом, я почувствовала, как внутри меня вскипает раздражение. Уэнсдей была мастером доводить людей до предела.       — Здесь нет никаких скрытых намерений. Я пытаюсь тебе помочь. Ты всех родственников подозреваешь в предательстве или друзей тоже?       Она ждала, что я отступлю и стану ей уступать, как поступают её родители, но я — не они.       Подростковые годы остались позади, но я до сих пор помнила их так ясно, словно мне только-только исполнилось двадцать, и я скорбела по своей ушедшей молодости. Кроме того, я была кровной родственницей Уэнсдей, а значит, на меня не действовали её злонамеренные акты мести. Мои способности воро́ны были далеко не единственной причиной, по которой тётя Тиш отправила её именно ко мне.       Уэнсдей была так же измотана, как тётя Мортиша, дядя Гомес и преподаватели Невермора. Она была талантливым ребёнком, ставшим вундеркиндом, но даже ей не были чужды человеческие слабости. И я не собиралась делать для неё исключения. Мы смотрели друг другу в глаза как равные, запертые в динамичном противостоянии. Она искала независимости, не зная, что это ей сулит, а я в рамках своих возможностей старалась помочь ей повзрослеть, выдерживая натиск её подросткового максимализма. Этого вполне хватало, чтобы ещё раз убедиться в своём нежелании иметь собственных детей.       — Возможно, другие уже говорили тебе это, но сейчас я хочу, чтобы ты знала. Я не сдаюсь без боя. Моя помощь не угрожает твоей индивидуальности. Это спасательный круг, за который тебе нужно схватиться, потому что эти видения уже ведут тебя к краху.       Я заметила, как её плечи едва заметно расслабились, а во взгляде промелькнуло понимание.       — Я не пытаюсь контролировать или менять тебя. Я пытаюсь помочь. Мы с твоей матерью уже предупреждали: когда тебе исполнится восемнадцать, видения станут ещё хуже. Если не научишься управлять ими сейчас, ты сойдёшь с ума, и не в хорошем смысле. Пожалуйста, Уэнсдей, позволь мне тебе помочь.       Она напрягла челюсть и слегка поджала губы.       — Мне обязательно носить эту спортивную одежду?       Я не смогла сдержать усмешку.       — Нет, если тебе этого не хочется. Правда, после этого я планировала позаниматься с тобой йогой, чтобы закрепить навыки глубокого дыхания.       — Ты ведь шутишь?       — К сожалению, нет.       Она глубоко вздохнула, явно демонстрируя раздражение.       — Я прощу тебе это, только потому что одежда чёрная. Но если кто-то увидит меня в этих ужасных спандексных легинсах и топе, я сожгу тебя на костре как ведьму и вложу твоё наследство в сетевой маркетинг по продаже автозагара.       — Меньшего я от тебя и не ожидала. Продолжим?       Она ограничилась кивком. Но молчания было для меня достаточно, чтобы понять, что теперь Уэнсдей настроена на предстоящую работу.       — Отлично. Вернёмся к медитации.

***

      — Честно говоря, не понимаю, как ты вообще это выдерживаешь. Два подростка одновременно, и оба — невротики? — сказал Эскильд, делая глоток из своего третьего бокала Беллини за сегодняшний полдень. — Ты разговаривала с Катериной?       — Мне пришлось дважды переносить встречу с ней.       — Не завидую ей. Но она — твой терапевт и может помочь тебе лучше справляться со стрессом. Ты буквально стала опекуном этих двоих подростков на неопределённое будущее, не имея соответствующей подготовки.       — Я не их опекун, — возразила я, жестом подозвав официанта, чтобы заказать себе ещё один коктейль. Обычно я ограничивалась одним, но времена были сложные, а Эскильд, несмотря на свою искренность, не мог мне ничем помочь. — По крайней мере, не парня. Я его психиатр и куратор. А вот Уэнсдей… она — другая история.       — Суть в том, что тебе тоже нужен кто-то, кто будет заботиться о тебе. У тебя изменился цвет лица, и ты снова скатываешься к прежним, более мрачным привычкам.       — Я стараюсь, Эскильд. Ты же знаешь, это непросто. С этими двумя как будто ходишь по минному полю. Парень может сорваться в любой момент, а видения Уэнсдей стали совершенно непредсказуемыми и агрессивными.       Я замолчала, когда официант поставила мой коктейль, и продолжила только после её ухода.       — Я понимаю, что сдаю позиции. Думаешь, я сама не замечаю? Вчера вечером меня затянуло в собственное видение, и я не могла из него выбраться. Целый час провалялась на полу в гостиной, пуская слюни, как идиотка, пока наконец не очнулась.       — Тебе нужно поговорить с Катериной.       — А мне нужно, чтобы ты перестал меня осуждать хотя бы сейчас. Почему, по-твоему, я согласилась позавтракать с тобой в такую жару?       Эскильд неодобрительно посмотрел поверх своих солнечных очков.       — Ты — единственный человек, кому я могу довериться. Потому что ты дольше всех меня знаешь и видел меня в худшие моменты. Пожалуйста, просто выслушай и дай мне выговориться.       Он театрально вздохнул и с шумом втянул воздух сквозь зубы.       — После этого мы идём на массаж глубоких тканей. Не ради меня, хотя я не против. Просто я думаю, что тебе хорошая встряска сейчас нужна больше всего.       Я улыбнулась. Именно поэтому я всегда обращалась к нему.       — Спасибо.       — Только не становись сентиментальной, — фыркнул он, делая вид, что недоволен.

***

Позже на этой неделе

      Работать мне сегодня не хотелось. С трудом заставив себя проснуться утром, я чувствовала себя более вялой, чем обычно. Эскильд был прав — это всё начало сказываться на мне.       Поморщившись от пронзительного звука сирены над головой, я дождалась, пока массивная стальная дверь с дребезгом откроется, и вошла через главный вход в отделение психиатрической больницы имени Святой Лорелеи, подняв руки в стороны, чтобы охрана могла обыскать меня.       Правила в этом учреждении строгого режима не отличались от других, где я работала ранее. Никаких острых предметов или того, что можно заточить. Никакой свободной одежды, которой можно задушить. Вместо очков обязательно необходимо носить контактные линзы, длинные волосы должны быть собраны. Никаких ручек, блокнотов, телефонов, сумок. Ничего — только ты и одежда на тебе.       Это было не для безопасности пациентов, а для моей собственной.       Шагая по стерильному коридору, пахнущему отбеливателем и чистящим средством «409», я убрала волосы в небольшой пучок и передала сопровождавшему меня охраннику своё пальто и обувь. Это дополнительная мера предосторожности была принята после случая, когда один из моих бывших пациентов освободился от ремней и попытался пробить мне голову шпилькой моей же туфли. Я подождала в молчании, пока охранник подал знак своему коллеге в защищённой кабине.       — У вас тридцать минут. Если она сделает хотя бы шаг от своего кресла, мы немедленно вас выведем, — сказал офицер строгим и властным голосом. — Ясно?       — Ясно.       Он повернулся к коллеге и громко произнёс:       — Открыть камеру 86!       Войдя в камеру, я наконец-то встретилась с ней лицом к лицу. С великой мучительницей.       — Здравствуйте, доктор Холлис, — рыжеволосая женщина поприветствовала меня. Она была в смирительной рубашке, пристёгнутая к стулу. — Должна признать, в жизни вы гораздо красивее, чем я ожидала.       — Добрый вечер, мисс Гейтс.       — Можете не соблюдать формальности. Я бы предпочла, чтобы наше общение было более неформальным.       Опустившись на привинченный к полу стул для посетителей, я закинула ногу на ногу.       — Если это поможет вам чувствовать себя комфортнее, то, конечно, давайте общаться неформально.       Окинув меня оценивающим взглядом, она тихо вздохнула:       — Удивительное сходство. Такое чувство, что она сидит прямо передо мной. Поразительно.       — И кого именно вы имеете в виду под словом «она», Лорел?       — Вашу кузину, — произнесла она с такой обыденностью, что мне стало дурно. — Уэнсдей Аддамс. Я тщательно изучила ваше генеалогическое древо, прежде чем устроилась в Невермор. Честно говоря, я давно хотела с вами встретиться. Будучи нормальным человеком, я нахожу вашу биографию весьма колоритной.       — Я бы не назвала вас «нормальным человеком», учитывая, что вы сидите в смирительной рубашке, пристёгнутая к стулу.       Лорел улыбнулась, её глаза блеснули из-под отросшей чёлки.       — Я гораздо более нормальная, чем вам кажется. Этот мир решил объявить меня безумной только потому, что сам привык воспринимать порочность за норму.       — Вы пытались уничтожить школу вместе с учениками. Как бы вы охарактеризовали такое поведение?       — Я сделала то, что было необходимо. Если не я, то кто?       Откинувшись назад, я лишь коротко хмыкнула:       — В самом деле.       Между нами вновь повисла тишина, и я видела, что она тщательно подбирает слова. Её мысли метались и путались, словно валуны, скатывающиеся по обрыву; выражение лица быстро менялось с тревожного на растерянное.       — Как он?       Я промолчала, не двигаясь и не отводя взгляда. Я просто ждала, когда она уточнит свой вопрос, подтвердив мои предположения.       — Тайлер? Как он? Я знаю, что он часто бывает у вас. Я видела это во сне, а ваш голос узнала ещё в коридоре.       — Он в безопасности. Если быть точной, он на реабилитации.       Её лицо дрогнуло, и на мгновение я почти поверила, что её тревога была искренней.       — Бедный мой мальчик, он, наверное, так напуган. Ничего из этого не должно было произойти. Если бы Крэкстоун не потерпел поражения, если бы Невермор сгорел, мы были бы в безопасности.       — То есть вы не собирались причинять ему вред?       — Конечно, нет. Он был моим.       — Правда? Расскажите подробнее.       — Не играйте со мной. Вы знаете, кто он, и как он таким стал. Это я освободила его. Я сняла с него оковы и выпустила на свободу.       — Вы накачивали его наркотиками, жестоко обращались и манипулировали им, Лорел.       — Нет, — парировала она. — Нет, я…       — Вы калечили и избивали его до тех пор, пока его психика не раскололась окончательно. Вы использовали его…       — НЕТ! — взревела она, лицо её исказилось от ярости, но затем выражение вернулось к почти нормальному. — Я помогла ему. Он сам этого хотел. Тайлер был благодарен мне. Потому что отцу было наплевать на него. Он отрицал, кто его сын на самом деле, ему было стыдно за него. Он был жалок. Отвергал силу, которой обладал его ребёнок. Но я знала, кем был Тайлер, и верила, что с достаточным количеством любви и заботы он мог стать кем-то бо́льшим, чем просто Хайдом.       — И кем же?       — Моим партнёром, — она гордо улыбнулась. — Вместе мы могли очистить этот мир и вернуть ему порядок. Я знаю, вам неприятно это слышать из-за истории вашей семьи, но изгои — не те, кем кажутся. Они опасны. Непредсказуемы. Стоит им потерять контроль хотя бы на секунду — и они способны причинить страшный вред. Представляете, какой ущерб они нанесут, если получат влияние?       — Поэтому вы решили мучить подростка, чтобы устроить массовый геноцид?       Лорел внимательно посмотрела на меня:       — Чего именно вы хотите, доктор Холлис?       — Понять и выслушать вас.       Она фыркнула, усмехнувшись:       — Вы хотите проверить, насколько сильна моя связь с Тайлером? Что ж, уверяю вас, я не собираюсь его отпускать. Он — мой, а я — его. Мы связаны навсегда.       Я улыбнулась. Это была любимая часть моей работы. Столкновение с хозяевами моих пациентов, которые уже находились под стражей.       — Значит, вы явно недостаточно обо мне знаете.       Взгляд Лорел потемнел.       — Мне не нужно ваше согласие, чтобы разорвать связь. Она не так вечна, как вам кажется, — продолжила я, вставая со стула. — Благодарю за беседу. Вы рассказали всё, что было мне нужно.       — Подождите!       Я замерла у двери, слегка повернув к ней голову.       — Если вы разорвёте нашу связь, Тайлер сорвётся. Думаете, вы видели его худшие стороны? Вы и представить не можете, на что этот мальчик способен!       — Мисс Гейтс, после общения с такими людьми, как вы, я предпочла бы Хайда обычному человеку в любое время.       — Вы не можете его забрать! Он — мой! Заберёте — и он погибнет!       — Это уже не вам решать, — спокойно ответила я, когда дверь начала открываться.       — Нет? — захохотала она. — Но я могу подтолкнуть его.       Холодок пробежал по моему телу, и я резко обернулась, когда эта стерва улыбнулась. Лорел резко прикусила язык с такой силой, что нижняя часть разорвалась, и кровь хлынула из её обмякшего рта. Охранники бросились к ней. Когда её лицо уже побледнело, а в глазах ещё теплилась последняя искра жизни, она прошептала:       — Посмотрим, сможете ли вы спасти его теперь.       Я стояла как вкопанная, наблюдая, как её глаза закатываются, пока санитары пытались освободить её от ремней смирительной рубашки. Среди охватившего меня ужаса внутри звучал голос, требующий поспешить. Нельзя воспринимать её последние слова как пустую угрозу или шутку. Когда она произнесла их, что-то неуловимо изменилось. Атмосфера в воздухе стала тревожной. Связь была разорвана, а Тайлер был слишком далёк от завершения терапии, чтобы выдержать подобный резкий разрыв.       Она не могла его убить теперь, когда сама умирала. Но могла подтолкнуть к краю пропасти и вынудить кого-то другого сделать это за неё.       Я никогда не любила комедии. Их натянутые шутки и паузы, ожидающие смеха зрителей, не вызывали во мне ничего, кроме раздражения. А вот трагедии, полные иронии, всегда были мне по душе. Меня забавляло, как трагические герои отчаянно сопротивлялись неизбежному, даже стоя на пороге смерти. Моими любимыми фильмами детства были «Ромео и Джульетта» и «Титаник». Не из-за романтики или зрелищных сцен. Мне нравилось предугадывать, что произойдёт дальше, пока персонажи оставались в неведении, хотя их действия уже вели к гибели.       Но здесь всё было иначе. У меня не было ни малейшего представления, что будет дальше. Никакого пульта, чтобы поставить на паузу эту сцену, за которой я наблюдала в полном оцепенении, пока Лорел умирала прямо на моих глазах. Потрясла меня не сама смерть — я видела её достаточно часто. Потрясло то, как далеко она зашла, чтобы доказать свою точку зрения. Чтобы ударить меня в самое больное место.       — Уэнсдей… — только и смогла выдохнуть я, прежде чем ноги наконец оторвались от пола и понесли меня к выходу.       Уэнсдей ничего не знала. Понятия не имела о том, кого я скрывала от неё в гостевом доме. Если Хайд Тайлера был настолько жестоким и непредсказуемым, когда он был связан с Лорел, я даже представить не могла, каким он будет сейчас, после разрыва связи. Отдала ли она ему последнее распоряжение перед смертью? Сохраняла ли она до сих пор контроль? Было трудно сказать сейчас. С ним терапия всегда шла то на шаг вперёд, то на три назад — постоянное балансирование на грани. Подход, к которому я не привыкла, поскольку контроль над ситуацией становился практически невозможным.       Когда я спешила домой, у меня было плохое предчувствие, по спине пробегал холодок, а мышцы сковывало напряжение. Всё это говорило о том, что произошло нечто ужасное. А затем начались конвульсии. Моё сознание настолько отдалилось от контроля над собственным телом, что видения стали прорываться в реальность, смешиваясь с ней и стирая границы между настоящим и будущим. Я кричала в оглушающей тишине салона машины и продолжала кричать до тех пор, пока голос не сорвался окончательно.       Моя кузина приближается к гостевому дому. Она вскрывает замок, затем отскакивает назад от дикого, пронзительного рычания. Много крови и холодный, немилосердный лунный свет, всхлипывания и хриплые крики, умоляющие о прощении.       — Нет… — шептала я. — Нет, нет, нет, НЕТ! НЕТ!!! ЧЁРТ!       Не стоило её провоцировать. Не стоило говорить Лорел о своих намерениях. Даже намекать не нужно было! Почему я просто не позволила ей и дальше считать, что она всё контролирует?! Дура! Идиотка! Господи, я была так зла на себя, что мне захотелось повеситься на рояльной струне. Мортиша доверила мне свою любимую дочь, отдала под мою опеку, а я всё это разбила вдребезги, словно затерянную территорию в бессмысленной войне. Эти краткие мгновения самодовольного торжества, та нелепая ухмылка, которую мне хотелось стереть с её лица… Стоило ли оно того? Стоило это ли жизни моей кузины?       — Ты — проклятая идиотка, — прошипела я себе. — Если она умрёт, мы вместе сгорим в машине на дне оврага.       Я приехала домой, когда тонкие облака разошлись, открывая пейзаж под серебристым лунным сиянием. Меня тошнило, но я была полна решимости. Вбежав в дом, я громко звала Уэнсдей. Пожалуйста. Только не это. Ради всего святого, разве недостаточно было того, что погиб твой отец? Теперь ты убила собственную кузину?! Даже не осмотрев дом, я помчалась во двор по влажной траве, намочив носки. Я оставила обувь в тюрьме, сбежав оттуда в панике.       Приблизившись к гостевому дому, я уже слышала панику в голосе Тайлера. Он звал её по имени. Так нежно, отчаянно и с таким страхом, что у меня сдавило горло. Обогнув угол и войдя через заднюю дверь в маленькую гостиную, я пошатнулась, едва удержав равновесие на окровавленном ковре, мокрый ворс которого хлюпал под ногами и пачкал мои носки и пальцы ног.       Повсюду валялось разбитое стекло, на стенах остались огромные борозды от когтей Хайда. Мебель была выброшена наружу через разбитые окна, картины сорваны со стен. Но чудовище уже ушло, оставив на своём месте лишь сломленного, травмированного подростка, держащего на руках мою кузину. Она была изранена, истекала кровью и лежала без сознания, пока он плакал и умолял её очнуться. Прошло не более двадцати минут, может, даже меньше. Я ехала так быстро, что машина будто летела. Но за эти короткие минуты мой мир снова перевернулся вверх дном, перекатился на бок и рухнул с края пропасти.       — Уэнсдей… — всхлипывал Тайлер. — Пожалуйста, очнись. Прости. Я не знал, я не хотел причинять тебе боль, пожалуйста…       Я сняла с себя куртку, осторожно накрывая его обнажённые плечи. Только тогда Тайлер заметил моё присутствие. Подняв ко мне полный отчаяния взгляд, он словно вонзал в мою грудь невидимые кинжалы. Внезапно на меня нахлынули слабые вспышки воспоминаний — не моих, а его. Я не поняла, чего коснулась, чтобы вызвать их, но они были такими сильными и яркими, что я еле удержалась на ногах.       О, Боже, они целовались. Он и Уэнсдей. Я ощущала, как кровь кипит внутри него в ту ночь. Я не расслышала, о чём они говорили, но внезапно их губы сомкнулись. Тайлер был поражён, очарован, а на лице Уэнсдей впервые в жизни сияла улыбка. Я никогда не видела её такой счастливой.       — Мара, пожалуйста, — его голос вернул меня обратно в настоящее, выдернув из видения. — Помоги ей. Выруби меня, спаси её. Я не могу себя контролировать. Если я превращусь снова, то убью её!       — Господи… — выдохнула я.       Его покрасневшие глаза были полны слёз и боли. Он умолял.       — Пожалуйста… Прошу тебя, останови меня. Умоляю…       — Тайлер, я…       — Останови меня! Мне плевать, как ты это сделаешь, просто останови меня!       Слова застряли в моём горле.       — Я не знаю, как…       — Тогда я сделаю это сам, — сказал он, осторожно отстраняясь от Уэнсдей и протягивая свободную руку к чему-то на полу.       Мои глаза расширились от ужаса, сердце остановилось.       Наконец ноги послушались меня, и я бросилась вперёд, но было уже слишком поздно.       Я закричала:       — Тайлер, нет!